I still want you

Когда Хёнтак последовал за Сонджэ по узкой лестнице, между ними растянулась тишина. Только звук их шагов эхом отдавался от бетонных стен, глухой и ритмичный, словно обратный отсчет. Наверху Сонджэ остановился перед дверью. Он вставил ключ в замок, повернул его с тихим щелчком и мельком оглянулся через плечо со слабой, неразборчивой улыбкой. — Добро пожаловать в мое место, — сказал он непринужденно, как будто в этом не было ничего странного. Хёнтак поколебался на пороге, но все равно шагнул внутрь. Воздух ударил ему в лицо — густой от сигаретного дыма и того самого одеколона, который он слишком хорошо знал. Того самого, что когда-то цеплялся к его коже после ночей, о которых они поклялись забыть. Жалюзи были опущены, приглушая дневной свет. Единственная лампа освещала небольшую квартиру тусклым оранжевым свечением. На столе расположились переполненная пепельница, окурки, зажигалка и несколько смятых чеков. Все выглядело уставшим. Захламленным. — Похоже на свалку, — пробормотал Хёнтак почти себе под нос. Сонджэ усмехнулся и захлопнул за ним дверь. Даже не потрудившись снять обувь, он пересек маленькую комнату и прислонился к столешнице — так непринужденно, но с этим пристальным взглядом, будто он наблюдал за чем-то, что вот-вот должно было треснуть. — Так ты теперь здесь живешь? — спросил Хёнтак, его голос звучал грубо. На самом деле его не интересовал ответ, ему просто нужно было заполнить тишину, давящую на грудь. — Иногда. Ответ Сонджэ прозвучал тихо, почти отстраненно. Его взгляд снова скользнул по Хёнтаку, задерживаясь на нем. Это заставило пульс Хёнтака сбиться тем же старым, раздражающим образом. А затем, безо всякого предупреждения, Сонджэ сказал: — Квартира все еще принадлежит мне. Та, что на юге. Хёнтак замер. Верно… Та квартира. Воспоминание проникло в его легкие, как дым — острое и нежеланное. — Тогда почему живешь здесь? — спросил Хёнтак, и его голос звучал ниже, чем он ожидал. Даже само понимание того, что он интересовался жизнью Сонджэ, казалось неправильным — слишком личным, слишком близким. Сонджэ не отвел взгляд. — Слишком много воспоминаний, — просто сказал он. Его тон был ровным, но глаза — его глаза искали. Будто он пытался что-то прочесть на лице Хёнтака, что-то, похороненное под тщательно выстроенным спокойствием. Хёнтак с трудом сглотнул и кивнул, хотя слова задели глубже, чем он хотел бы признать. Он прекрасно понимал, что имел в виду Сонджэ. Когда-то та квартира была их. Ночи, которые они проводили в ней. Долгие разговоры. Смех, которых эхом отражался от этих же четырех стен, пока все не полетело к чертям собачьим. То, как Сонджэ опирался о балконную дверь с сигаретой между пальцами, и в его глазах отражался свет, будто он все еще во что-то верил. Какое-то время это все было домом. А потом перестало быть. Он стоял, застыв у двери и не знав, стоит ли ему двигаться или вообще дышать. Запах Сонджэ заполнял комнату. Он цеплялся к воздуху — тяжелый и знакомый, — обвиваясь вокруг Хёнтака так, как будто тоже помнил его. Это было слишком. Слишком похоже на прошлое. Слишком похоже на ту боль, которую, как он думал, уже давно похоронил. — Ты сказал, что у тебя есть какая-то информация о Баку? — голос Хёнтака прозвучал сухо, словно ему пришлось продавливать слова сквозь тяжесть, давящую на его грудь. Сонджэ не ответил сразу. Он прислонился к столешнице, сигарета лениво балансировала между его пальцами, глаза были полуприкрыты с тем же самым неразборчивым спокойствием, которое раньше сводило Хёнтака с ума. Дым медленно клубился вверх — мягкий и дразнящий. — Есть, — наконец отстраненно ответил он. Но затем его губы слегка приоткрылись, будто он собирался сказать что-то еще — что-то совсем другое. Его взгляд скользнул по Хёнтаку, и на мгновение резкость в нем смягчилась, превращаясь в нечто почти ностальгическое. От этого у Хёнтака скрутило живот. Он ненавидел этот взгляд. Ненавидел, как тот заставлял его чувствовать себя выставленным напоказ. Потому что он не знал, что творилось в голове Сонджэ, знал лишь, что это никогда не было чем-то хорошим. Никогда не было чем-то безопасным. — Но видеть тебя снова таким… — пробормотал Сонджэ, выпуская дым изо рта. — Заставляет меня хотеть поговорить о чем-то другом. Хёнтак фыркнул и отвел взгляд, делая шаг глубже в комнату, но все еще держась на расстоянии; одной рукой он сжимал ремешок своей сумки, словно спасательный круг. — Я пришел сюда только для того, чтобы поговорить о Баку, а не о чем-либо еще. Сонджэ сделал еще одну затяжку, не сводя с него глаз, — медленно и обдуманно. Казалось, будто его загоняли в угол, даже не сдвигаясь с места. — Ну, я хочу, — просто ответил он, звуча теперь ниже, почти небрежно. — Это не было сделкой— — С каких пор мы следуем правилам? — перебил Сонджэ, и слабая улыбка скривила его губы, когда он выдохнул дым. Слова повисли в воздухе — тягучие и опасные. Точно так же, как и раньше. Хёнтак горько рассмеялся, и этот звук показался резок даже для его собственных ушей. — Ты не изменился, — сказал он, покачивая головой и натягивая улыбку, которая не коснулась его глаз. — А ты изменился, — ответил Сонджэ, отталкиваясь от столешницы. — Ведешь себя так, будто ничего и не было. Только не это снова. Не сейчас. — Это не имело значения, — огрызнулся он более грубо, чем хотел. Сожаление накрыло мгновенно — кислой болью, царапающей его грудь. Это была ложь. И он знал, что Сонджэ тоже это знает. Сонджэ не вздрогнул. Не выглядел задетым. Вместо этого его губы изогнулись в нечто мрачное, почти насмешливое. Он наклонил голову, глазами скользнул по Хёнтаку, будто запоминая его, а затем — по сигарете, свисающей между пальцев. — Тогда почему ты все еще так смотришь? — пробормотал он едва слышно. Хёнтак почувствовал, как это пронзило его. Это тихое, почти интимное обвинение. Его сердце колотилось, дико и неравномерно. Он не собирался делать этого — не здесь, не сейчас. Он не собирался вскрывать старые раны, которые только начали заживать. — Я пришел не для этого, — резко бросил он, вцепившись в дверную ручку до побеление костяшек. А потом — тихим, низким голосом: — Я все еще чувствую твой запах. Хёнтак замер. Моргнул. — Что? — напряженно спросил он, медленно поворачиваясь. Сонджэ все еще стоял на кухне, но сигарета исчезла из пальцев — была небрежно потушена о столешницу, будто это не имело вообще никакого значения. Он шагнул вперед. Медленно и намеренно. — Ты здесь всего пять минут, — мягко, почти трепетно пробормотал Сонджэ. — А я все равно чувствую его. Запах, который оставался на моих подушках днями… который никогда не покидал ту ублюдскую квартиру. Хёнтак инстинктивно сделал шаг назад, затем еще один, пока его спина не уперлась в дверной косяк. Он даже не заметил, как начал двигаться. Глаза Сонджэ следили за ним с такой интенсивностью, что у него скрутило живот. Как будто он был золотом. Как будто он был чем-то, что Сонджэ хотел вернуть. Как будто тот был ребенком, который потерял игрушку, но перестать желать ее не смог. Очередной шаг. Ближе. Слишком близко. — Ты знаешь, что это делает с человеком? — прошептал Сонджэ тихо, но настойчиво. Челюсть Хёнтака сжалась. Он не ответил — и не собирался. — Сводит с ума. Делает его жизнь невозможной. Хёнтак заставил себя выпрямиться, расправить плечи, удержать взгляд твердым. Не допустить колебаний. Никаких даже малейших трещин в своей броне. Он не мог — он не должен был — показывать слабость. Не перед Сонджэ. Но он прекрасно знал, что могли делать запахи. Особенно, когда они принадлежали кому-то, кто раньше был для тебя всем. И все же он ничего не сказал. Сонджэ сделал еще один шаг. Теперь между ними оставались считанные сантиметры. Сердцебиение Хёнтака грохотало в его ушах, каждый удар был настолько громким, что заглушал фоновый гул квартиры. Он молился, чтобы Сонджэ не услышал этого. Он не мог позволить ему все понять. Сонджэ наклонился ближе, к его шее, но не коснулся. Просто вдохнул, словно запоминая запах. Каждая нервная клетка вспыхнула. Затем Сонджэ запрокинул голову и посмотрел на него снизу вверх. Его взгляд был острым, темным — таким, от которого было нереально оторваться. — Я был прав… — пробормотал Сонджэ, медленно выдыхая, словно это было признанием. — Ты все еще пахнешь как гребаное прошлое. Дым и ваниль? Эти духи… раньше сводили меня с ума. Он не отводил глаз. Хёнтак почувствовал, как это обжигает его — тяжелое и знающее. — И до сих пор сводит, — тише добавил Сонджэ. — Прекрати, — резко бросил Хёнтак, с трудом выдавливая слова сквозь пересохшее горло. — Почему? — спросил Сонджэ, и в его глазах вспыхнуло отчаяние. — Потому что ты тоже помнишь? Молчание Хёнтака было моментальным, инстинктивным. Он не мог говорить. Не мог позволить словам сорваться с губ. И это молчание — тяжелое и неизбежное — было достаточно весомым ответом для Сонджэ. — Ты хоть знаешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы вымыть тебя отовсюду? — проговорил Сонджэ тихо, но резко. — Из простыней, моих рубашек… Ты был везде. Потому что ты лежал на всем этом. Не думай, что я забыл, как ты утыкался лицом в мои рубашки— — Отвали, Сонджэ, — голос Хёнтака звучал твердо, но все равно дрожал. Сонджэ не отвел взгляд. В нем читалось что-то почти дикое, оголенное. Его глаза метнулись к губам Хёнтака, затем обратно к глазам, как будто он искал ответ, который не мог заставить себя произнести вслух. — Мое имя на твоих губах… Все еще звучит так же. Как в ту ночь— — Хватит… — сказал Хёнтак, срываясь. — Я не собираюсь этого делать. Отойди. Но Сонджэ не сдвинулся с места. Ни на шаг. Он прерывисто вздохнул, и воздух между ними стал еще более тяжелым, еще более удушающим. Его руки дернулись по бокам, будто он едва сдерживался, чтобы не схватить Хёнтака. — Ты снова собираешься сбежать? — теперь голос Сонджэ стал ниже и внезапно спокойнее. Он шагнул вперед, и скрежет его обуви по полу эхом раздался в тишине квартиры, как удар сердца. Спина Хёнтака ударилась о стенку рядом с дверью. Он чувствовал жар Сонджэ, напряжение, волнами исходящее от него. Его глаза распахнулись, когда грудь прижалась почти вплотную. Отчаяние было ощутимым — оно было едва ли не пугающим. Сонджэ медленно поднял руку, но его пальцы заметно подрагивали возле челюсти Хёнтака. Хёнтак отбросил его руку и сильно оттолкнул Сонджэ. Он отшатнулся назад, едва удержав равновесие, но его глаза ни на миг не покинули Хёнтака. Его губы тронула слабая, опасная ухмылка, словно он ожидал этого. Сонджэ коротко, хрипло рассмеялся. — Расскажи мне о Баку, — потребовал Хёнтак дрожащим голосом — не только от злости, но и от чего-то более мрачного. Чего-то опасного. До боли знакомого. Сонджэ простонал — низко и нарочно, как будто сам звук был оружием. Он закатил глаза, затем снова посмотрел на Хёнтака. Больше не было никакой усмешки. Никакого дразнящего блеска. Только ровное и убийственное спокойствие. — Перестань искать его, — сказал он практически небрежно. — Что? — пульс Хёнтака резко участился. — Хватит искать, иначе ты и твои друзья столкнетесь с последствиями. Слова упали между ними, как лед. Руки Хёнтака сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Буря внутри него взревела, готовая вырваться наружу. — Ты… ты, блять, серьезно? — резко выплюнул он, его голос дрожал от злости. Сондже скрестил руки на груди, позволяя медленной, издевательской улыбке вновь появиться на губах, будто наблюдать, как Хёнтак взрывается, было для него самым захватывающим зрелищем. — Да. Разве я недостаточно ясно выразился? Это было похоже на то, как спадает одна маска, но лишь для того, чтобы показать под ней другую. Трепетность сменилась равнодушием. Настойчивость — насмешкой. Интенсивность момента растворилась, уступая место привычной жестокости, от которой у Хёнтака вновь скрутило внутренности. Хёнтак не должен был чувствовать разочарование, но он чувствовал его. Каждая клетка его тела горела от этого. Он надеялся — вопреки здравому смыслу, — что какая-то часть Сонджэ все еще заботилась о нем. Что он мог хотя бы немного уступить, смягчиться. Но, конечно, тот просто играл с ним. Как и всегда. — Иди нахер, Сонджэ, — пробормотал Хёнтак, покачивая головой, и вцепился в дверную ручку, словно та могла удержать его от падения. — Я не шутил, — окликнул его Сонджэ. Хёнтак замер на полушаге. — О чем? — спросил он через силу. Ему не стоило спрашивать. Он итак знал. — Что это все еще сводит меня с ума. Хёнтак сглотнул, тяжесть в груди заставила его слегка пошатнуться. Дверь внезапно показалась слишком тяжелой. Он открыл ее и вышел наружу, оставляя Сонджэ позади, но унося с собой каждое сказанное слово. Что это, блять, вообще было? Он едва не споткнулся на лестнице, заставляя ноги двигаться, заставляя разум подчиняться. Дыши. Успокойся. Успокойся, черт возьми! Он не мог позволить им увидеть его в таком состоянии. Ни Джунтэ. Ни Шиыну. Никому. Но слова Сонджэ цеплялись за него, путались в мыслях, как дым, от которого было невозможно избавиться: «Это все еще сводит меня с ума…» — Блять… — прошептал он едва слышно, спускаясь с последней ступеньки. Его пальцы сжались. — Ребята? Прошла секунда, тянувшаяся слишком долго. Затем из тени вышли двое — Джунтэ и Шиын. Хёнтак выдавил пустую и надломленную улыбку, не зная, что делать с жаром и болью в своей груди. — Так, ты в порядке? — мягко, осторожно спросил Джунтэ, внимательно вглядываясь в Хёнтака, словно он мог прочесть его мысли. — Все нормально, — соврал он, слова ощущались горькими на языке. — Ты уверен? — тише уточнил Шиын, будто видел его насквозь. Не будь параноиком. Они не могли знать. Только Баку знал. Только Баку знал, что значил для него Сонджэ. Как много он когда-то значил. — Ага… — сдавленно пробормотал Хёнтак. — И… что он сказал о Баку? — обеспокоенно, но настойчиво спросил Шиын. Хёнтак замялся. Стыд давил на него, царапая грудь. — Ничего, — выдохнул он почти шепотом. — Ничего? — тихо повторил Шиын. — Тогда чего он хотел? — аккуратно надавил Джунтэ. Хёнтак отвел взгляд, быстро моргая и пытаясь вытеснить из памяти голос Сондже, его взгляд, его присутствие. — Ничего, просто— Просто что? Просто унизить меня? Просто заставить сердце щемить так, как будто я все еще его? Просто напомнить мне обо всем, что было раньше? Несколько минут назад он испытывал все сразу — желание, ярость, страх, тоску. И он ненавидел это. Ненавидел, что все еще чувствовал.

⸻

Проходили дни, но те ощущались годами. Время для Сонджэ потеряло всякий смысл. Он не видел Хёнтака уже несколько дней. Ни мельком, не слышал о нем ни одного слова — и это было пыткой, настоящей, изнурительной пыткой. Он застонал, закрыв лицо руками, и рухнул на диван, позволяя тяжести всего этого давить на него. Его квартира, итак захламленная, теперь казалась еще хуже. Окурки от сигарет валялись на каждой поверхности, пепел сыпался через края переполненных пепельниц, слабый запах дыма упорно прилипал к стенам. И еще этот запах — Хёнтака. Он был повсюду. Господи, он просто не исчезал. Ему не стоило пускать его сюда. Сонджэ поднялся с дивана и начал расхаживать по комнате, каждый шаг отдавался резким скрипом половиц. Вперед и назад. Снова вперед… и назад. Чем дольше он ходил, тем меньше казалась комната, удушая его воспоминаниями и желанием. Сонджэ уставился на зажигалку на столе. Металл тускло блеснул в слабом свете, уловив край его отражения. «S+H». Он выдохнул через нос, горький смешок сорвался с губ. — Как же смешно, — пробормотал он, щелкая крышкой. Пламя вспыхнуло — маленькое и неустойчивое. Он захлопнул ее обратно. Это не помогало. Ничего не помогало. Какого хрена ему вообще было не все равно? Почему он все еще мог чувствовать это? Все мысли, весь контроль рухнули в тот момент, когда он вновь увидел Хёнтака. В ту ночь, когда Баку пришел вместе с Хёнтаком, он не был готов. Он не должен был что-то чувствовать. Пульс бился у него в висках, напоминая, насколько живым и нестабильным он себя ощущал. Это сводило с ума. Это было невыносимо. И все же каким-то образом… ему хотелось большего. Даже когда он проклинал себя за эти мысли. Каждая мысль, каждый вздох, каждый удар сердца кричали об этом. Он не мог избавиться от него. Сонджэ снова прошелся по комнате. Один шаг, второй. — Блять, — прошипел он. — Ты сходишь с ума. Но он не мог остановиться. Не мог переключиться. Сонджэ провел рукой по волосам, и это движение было грубым, почти отчаянным. Его взгляд снова скользнул по столу — куче хлама, среди которой лежал телефон. Тишина. Пустота. Никаких новых сообщений. Никакого контакта, начинающегося на «Х». Хёнтак никогда бы не написал первым. Конечно. Экран оставался черным, безжизненным, и от этого в груди Сонджэ сжималось что-то горькое, что-то, чему он даже не мог дать названия. Он уже и сам не понимал, чего ждал. Сообщения? Ссоры? Чего угодно. Он хотел написать ему — что-нибудь безрассудное, что-нибудь жестокое: Ты все еще думаешь обо мне, да? Они знают? Ты все еще скучаешь? Но он не написал. А какой смысл? Хёнтаку, видимо, было нечего ему сказать, так зачем? И все же тишина была мучительной. Даже после того, как стало ясно, что за номером стоял именно он. Даже после того, как выяснилось, что это был Сонджэ. Ему все равно было нечего сказать. Хёнтак даже не спросил, сменил ли Сонджэ номер. Не хотел узнать. С чего бы? Он отчетливо дал понять — ему плевать. Сонджэ резко выдохнул, его грудь сжалась. Он оттолкнулся от стены и прислонился к ней вновь, медленно сползая по ней, пока холод штукатурки не коснулся затылка. Его глаза не отрывались от лежащего на другом конце комнаты телефона — от этой маленькой, глупой вещи, ставшей оружием. — Ты всегда был упрямым засранцем, — пробормотал он. Звук его собственного голоса наполнил тишину, как помехи. — Даже не можешь написать мне хотя бы один раз, да? Он рассмеялся себе под нос. Это не было смешно. Смех звучал сломлено. С тех пор, как Хёнтак переступил порог этой квартиры, все полетело к чертям. Воздух все еще был наполнен им. Его запахом. Его теплом. Его голосом. Все это висело в комнате, словно дым, который отказывался рассеяться, сколько бы окон Сонджэ не открывал. Он все еще мог видеть, как Хёнтак стоял прямо здесь — с напряженными плечами, с этим настороженным выражением лица, со взглядом, упорно избегающим встретиться со взглядом Сонджэ. Это было похоже на то, как если бы он стоял чересчур близко к огню. Сонджэ слишком хорошо помнил, какого это было раньше — когда они были одни против всех. Когда ему казалось, что этого достаточно. Когда он по-глупому верил, что они вместе смогут противостоять миру. Теперь это был только он — один, окруженный призраками. Видеть Хёнтака, в этом месте, в этом коридоре, где воздух до сих пор пах его одеколоном, было настоящей пыткой. Каждая секунда ощущалась именно так. И все же, это было приятно. Слишком приятно. Такое удовольствие, которое оставляет шрам. Его запах действовал как наркотик. Такой, от которого кровь бурлила в жилах, мысли мутнели; тот, который обещает тепло, а потом разрывает на части. Он был наркотиком. Его худшей привычкой. Его давней зависимостью. Он ненавидел это. Ненавидел чувствовать себя бессильным. Вот что делал с ним Хёнтак каждый раз. Лишал контроля. Заставлял вспоминать, каким Сонджэ был раньше. Он хотел увидеть его снова. Хотел увидеть этот взгляд — смесь вызова и растерянности, — который заставлял Сонджэ чувствовать, что он все еще имеет над ним власть. Возможно, стоило самому поискать его… Если Хёнтак не придет к нему, то, значит, Сонджэ пойдет за ним. Он бы пошел в Ынчан. Или куда-нибудь поблизости. Куда угодно, где он смог бы увидеть его хотя бы на секунду. Просто чтобы знать. Напомнить ему, что он с ним сделал. Имя продолжало отдаваться эхом в голове. Хёнтак. Хёнтак. Хёнтак. С каждым повтором оно становилось тяжелее, темнее, опаснее — как молитва или проклятие. Он не мог перестать прокручивать его в голове. Не мог перестать чувствовать. Потому что даже сейчас, после всего, это все еще оставалось правдой: Сонджэ не просто хотел вернуть его. Он хотел разрушить его так же, как тот разрушил его самого.

⸻

Хёнтак сидел между Шиыном и Джунтэ, но казалось, словно его тело находилось где-то совсем в другом месте. Каждый звук ощущался далеким. Он продолжал думать о той ночи. О той квартире. О Сонджэ. О том, как близко они находились, как Сонджэ наклонился к нему, как его голос едва заметно дрогнул, когда он говорил. Его сердце бешено колотилось от воспоминаний. Он ненавидел, что это все еще влияло на него. Ненавидел, как это было хорошо и так неправильно одновременно. Это было чертовски нелепо. Хёнтак никогда не давал Шиыну и Джунтэ внятного ответа о том, почему он так долго пробыл там с Сонджэ. Они продолжали спрашивать, о чем они говорили, что делали, почему это заняло столько времени, когда в итоге Хёнтак вернулся ни с чем. Хёнтак стиснул челюсть. Он почувствовал, как жар начал подниматься по его шее. Он не дал им нормального ответа — не мог. Он позволил этому зайти слишком далеко. «Может… может, стоило позволить этому зайти еще дальше, — он тут же отогнал эту мысль. — Прекрати. Даже не думай об этом». Но он не мог. Он мог слышать голос Сонджэ — настолько отчетливо, будто тот находился прямо за его спиной, шепча в пустующие пространства его разума: «Я все еще чувствую твой запах». Остановись. «Запах, который оставался на моих подушках днями… который никогда не покидал ту ублюдскую квартиру». Заткнись. «Ты хоть знаешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы вымыть тебя отовсюду? Из простыней, моих рубашек… Ты был везде». Да как будто тебе было не плевать. «Мое имя на твоих губах… Все еще звучит так же. Как в ту ночь—». Пальцы Хёнтака впились в ладони. Он громко, раздраженно выдохнул и закрыл лицо руками, пытаясь заглушить все это. Что, блять, Сонджэ пытался сделать? Это была какая-то извращенная игра? Он проверял Хёнтака, давил на него? Хотел сломить его? Вывести на реакцию? Пульс стучал в висках — быстро и неровно, — и он ненавидел это. Ненавидел, что Сонджэ имел над ним такую власть, даже не прикасаясь. Ненавидел, что несколько слов, несколько напоминаний о прошлом, смогли погрузить его в такой беспорядок. Его лицо горело от всех этих воспоминаний. — Хёнтак? Он поднял голову. Взгляд Джунтэ был мягким, обеспокоенным. — Ты в порядке? — спросил он. Хёнтак быстро кивнул, уставившись прямо перед собой. Он не мог позволить им увидеть свое лицо — вероятно, покрасневшее от мыслей, которыми он не был готов делиться. Но под кожей кипела острая, горькая злость. «Почему я думаю о Сонджэ, когда должен думать о Баку?». Баку все еще пропал. Они так ничего и не узнали о том, что с ним происходит, а Сонджэ не сказал ни слова. Это понимание скручивалось в груди Хёнтака. «Перестань думать о нем», — отдернул он себя. Он вспомнил последний разговор с Баку. Баку отказался от помощи. Сказал, что они ничего не смогут сделать, что им нельзя вмешиваться. Но из-за чего? Шантажа? Угроз? А затем воспоминание обрушилось на него ледяной водой. О том дне, когда его притащили в кабинет Бэкджина, где был Баку. Напряжение, страх витали во всем пространстве. Немое предупреждение в каждом жесте, в каждом слове. Это была угроза, напоминание о том, кто все контролирует. Разумеется, Баку больше всего заботился о своих друзьях. Он защитил бы их любой ценой. Не позволил бы никому пострадать, если мог это предотвратить. Но в ту ночь… В ту ночь год назад… Он не смог защитить Хёнтака. Он потерпел неудачу. Хёнтак все еще помнил тот страх, ту беспомощность, боль. И он все еще помнил лицо Баку после случившегося — как оно исказилось от чувства вины; как он нес этот груз, обвиняя себя в том, в чем не был виноват. Даже сейчас Хёнтак чувствовал отголоски этого. Баку так и не простил себя. Не до конца. Никогда не простил бы. — Я думаю… Они заставляют Баку что-то делать, — выпалил Хёнтак прежде, чем успел себя остановить. Брови Джунтэ сошлись на переносице, на его лице промелькнула тревога. — Что ты имеешь в виду? Хёнтак не отвел взгляда. Горло сжалось, но слова продолжали вырываться из него. — Бэкджин. Союз. Я думаю, они используют нас против него. Как угрозу. Воцарилась тишина. Словно осознание этого давило на них всех. Они должны были понять раньше. По тому, как Баку избегал зрительного контакта, как отмахивался от них, как прерывал их слишком быстрым смехом, когда они задавали вопросы. Это был не просто стресс — это был страх. И теперь все это встало на свои места. Баку всегда был тем, кто защищал их, принимал удары, брал вину на себя, не давал ситуации стать хуже. И сейчас Хёнтак понял, что настала его очередь помогать. Он не мог сидеть здесь и просто ждать. — Я найду его, — сказал Хёнтак тихим, но твердым голосом. — Сегодня вечером. — Погоди, ты пойдешь один? — глаза Джунтэ расширились. — Я справлюсь, — Хёнтак уже встал, хватая куртку. — Вы знаете, где они обычно тусуются. Те старые фабрики у моста? Я начну оттуда. Это был безрассудный план — на грани самоубийства, — но бездействие казалось еще хуже. Он не мог просто сидеть сложа руки, пока Баку был в ловушке, в аду, в который его затянул Бэкджин.

***

Когда ночь окутала улицы, Хёнтак двигался, словно тень: натянул капюшон и цеплялся взглядом за каждый угол, каждый переулок. Члены Союза могли быть где угодно. Хищники выползают ночью. Но Баку? О нем ничего. Немыслимо. Где, черт возьми, он может быть? Он завернул за угол, каждый шаг был напряженным, контролируемым. И вдруг— — Снова убегаешь? Хёнтак замер. Его пульс участился. Волосы на затылке встали дыбом. Он бросил взгляд в сторону. Там, притаившись в тени, будто бы хищник в ожидании добычи, стоял Сонджэ. Курил. Его пальцы играли с дымом, словно в его владении было все время мира. Не сегодня. Хёнтак стиснул челюсть и пошел дальше. Низкий смешок Сонджэ последовал за ним. — Боже, ты бежишь, — произнес он мягко, но ядовито. — Думаешь здесь тебе безопаснее, чем со мной? — Это ты сплошная опасность, ублюдок, — пробормотал Хёнтак, не сбавляя темпа. Шаги Сонджэ отзеркаливали его собственные — медленные, размеренные, обдуманные. Тихий смешок сопровождал каждый из них. — Значит, ты меня боишься. Понял. Хёнтак остановился на полпути и резко обернулся. Сонджэ тоже остановился, чуть склонив голову — точно так же, как тогда в квартире, — наблюдая, изучая, проверяя. — Думаешь, ты пугаешь меня? — Хёнтак усмехнулся, агрессивно сдернув капюшон и подставив раскрасневшееся лицо ночному воздуху. — Знаешь, кто ты такой? Сонджэ запрокинул голову, и его губы изогнулись в этой ленивой, раздражающей улыбке. Он был спокойным. Насмешливым. Опасным. — Ты — ходячий беспорядок, — сказал Хёнтак, голос был низким, но дрожащим от смеси ярости и чего-то еще, чему он отказывался давать название. Сонджэ сорвался на короткий, низкий смех, который совершенно не походил на веселье — тот был острый, почти хищный, словно он подпитывался раздражением Хёнтака. — Да? Ну, тебе это нравится, — сказал Сонджэ, выбрасывая сигарету на темную улицу. Уголек вспыхнул на секунду и погас. — Иначе бы ты не стоял здесь. У Хёнтака скрутило живот. Злость вспыхнула горячо и резко, смешиваясь с уколом страха, которого он не хотел признавать. — Мечтай дальше, — отрезал он, пытаясь оттолкнуть Сонджэ словами. — Скажи мне, где Баку. Сонджэ шагнул вперед, держа руки в карманах, словно ему не нужно было даже стараться вытягиваться, чтобы заполнять собой все пространство. — С чего бы мне тебе говорить? — его тон был легким, дразнящим, но под этим слишком ясно ощущалась резкость. — Ты не на своей территории. Ты не один из нас. Не вижу причин. Хёнтак почувствовал, как в груди поднимается жар — от гнева и чего-то более темного. Он сжал кулаки. — Ты все такой же бесполезный. Как всегда, — огрызнулся он и резко повернулся, собираясь уйти, пытаясь унять бешеный стук своего сердца. — Я знаю, ты скучаешь, — перебил Сонджэ, прежде чем сделать еще один шаг вперед, его голос опустился, стал насмешливым и опасным. — Не думай, что я не замечаю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Хёнтак внезапно развернулся, его грудь тяжело вздымалась. — Я не смотрю на тебя, идиот! — сорвавшиеся слова были острыми и ломкими. — Думаешь, ты настолько особенный, чтобы я захотел на тебя смотреть? Губы Сонджэ снова растянулись в той самой невыносимой небрежной ухмылке, от которой у Хёнтака каждый раз сводило живот. — Ты делаешь это прямо сейчас. Хёнтак дышал часто и поверхностно. Он пытался успокоиться, пытался убедить себя, что все это — пустая трата времени, что это ничего не значит, — но каждый сантиметр, на который Сонджэ сокращал расстояние между ними, ощущался как электрический разряд, пробегающий под кожей. — Ты все еще смотришь на меня так, будто помнишь все, — пробормотал Сонджэ низким, полным опасной теплоты голосом. — Как и твое тело— — Заткнись, — рявкнул Хёнтак, но его голос дрожал, как бы он не пытался звучать грозно. Но Сонджэ не остановился. Он подошел ближе, почти вплотную — настолько, что Хёнтак мог чувствовать тепло, исходящее от его тела. Его взгляд скользнул по нему сверху вниз с той пронзительной интенсивностью, от которой у Хёнтака учащался пульс и сжималась грудь. Каждый острый взгляд, каждое едва заметное движение напоминали о прошлом — о том, что они делили вместе, и о том, что потеряли. Руки Хёнтака напряглись по бокам. Он чувствовал притяжение от присутствия Сонджэ — токсичное, магнитное, удушающее. Воздух между ними словно вибрировал — густой от невысказанной истории и жгучего гнева. Голос Сонджэ понизился почти до шепота, но все равно оставался полным решимости. — Ты не сможешь соврать мне. Я это чувствую. Ты помнишь. Каждое прикосновение. Каждое слово. Каждую ночь, когда мы— — Прекрати, я не— — Не что? — Сонджэ склонился еще ближе, его голос ощущался как сталь, скрытая под шелком, из-за чего у Хёнтака пробежал холодок по позвоночнику. — Не мой? Хёнтак вздрогнул от этих слов, от того, как Сонджэ подтолкнул его встретиться с этим лицом к лицу. — Ты все еще чувствуешь это— — Я не собираюсь это слушать, — Хёнтак попытался пройти мимо него, но Сонджэ оказался быстрее. Резким толчком он впечатал его спиной в холодную кирпичную стену здания. Тело Хёнтака напряглось, каждый нерв вспыхнул. Он даже не успел собраться с мыслями, как рука Сонджэ взметнулась и ударилась о стену всего в нескольких сантиметрах от его головы. Резкий звук заставил его вздрогнуть, и их глаза встретились. В этом темном взгляде Сонджэ не было злости. Не было раздражения. Только неприкрытое, почти пугающее отчаяние. — Не трогай меня, — чуть ли не срываясь от напряжения, предупредил Хёнтак, пульс колотился у него в ушах. — Я и не трогаю, — пробормотал Сонджэ, неровно от легкой дрожи, словно он сдерживался. — Если только ты сам не попросишь. Желудок Хёнтака скрутило. — Ты больной. Сонджэ склонил голову, его губы снова скривились в медленной, нервной улыбке. Он тихо усмехнулся. — Ладно. Я такой и есть. Кулаки Хёнтака сжались по бокам до побеления костяшек. Сонджэ тут же заметил это, его глаза блеснули. Казалось, напряжение, злость, жар, исходящие от Хёнтака, — именно то, что ему было нужно, то, что разжигало огонь между ними. Его рука медленно скользнула по стене ниже, это движение было обдуманным, словно он специально занимал пространство, проверял границы. А затем Сонджэ наклонился ближе. Слишком близко, отбирая у Хёнтака возможность удобно стоять. Его дыхание коснулось уха Хёнтака — теплое, тяжелое, с легким привкусом дыма и чего-то еще: опасности, одержимости, нужды. — Можешь бежать, сколько хочешь, — прошептал Сонджэ, и каждое слово тянулось, как палец по свежей ране. — Но ты никогда не перестанешь хотеть меня. Живот Хёнтака болезненно сжался вновь, когда эти слова ударили по нему, эхом отзываясь внутри. Он хотел отшатнуться, оттолкнуть его, сделать полный вдох без этой опьяняющей опасности рядом, но его тело не слушалось. Сонджэ отстранился, уголки губ изогнулись в довольной ухмылке, а глаза мерцали от жестокого удовлетворения. Он не спешил уйти побыстрее — нет, задержался ровно настолько, чтобы пульс Хёнтака продолжал грохотать в ушах, наблюдая, наслаждаясь каждой секундой произведенного эффекта, который он же и предоставил. А затем, будто дразня хрупкую нить, на которой держался Хёнтак, развернулся и ушел, его шаги растворились в ночи. Хёнтак остался на месте, прижатый спиной к холодной стене, все тело было напряженным, дыхание — неровным. Он не хотел ничего так сильно, как держаться от Сонджэ подальше, забыть его, вытолкнуть из мыслей, но теперь… Теперь он понял, насколько это будет невозможным.