I still want you

Прошло пять дней. Пять мучительных, бесконечно тянущихся дней. Сонджэ откинулся на спинку потрепанного кожаного дивана, сигарета повисла на его губах. Интересно, что он сейчас делает… Думает ли Хёнтак о нем тоже? Он медленно затянулся, лениво скользнув взглядом вверх, а затем выдохнул дым с тяжелым вздохом. Он не видел Хёнтака с той самой встречи. Ни разу за эти пять дней. И это сводило его с ума. — Ты меня слушаешь? Сонджэ слегка повернул голову. Бэкджин наблюдал за ним с тем же непроницаемым, мрачным выражением лица, которое у него всегда было. — Да, — соврал Сонджэ, снова поднося сигарету к губам и не прерывая зрительного контакта. Бэкджин еще какое-то время продолжал смотреть на него, после чего опустил взгляд на бумаги перед собой. — Ты видел его? Сердце Сонджэ пропустило удар. Он закашлялся, слегка поперхнувшись дымом. — Что? — выдавил он между приступами кашля. — Ты видел его? — повторил Бэкджин, на этот раз глядя прямо на него. У Сонджэ внезапно пересохло во рту. Он не ответил. Бэкджин заметил это. — Я говорю о Пак Хумине. Облегчение накрыло его, как глоток свежего воздуха. Он чуть было не подумал о— — Баку? — переспросил Сонджэ, теперь уже ухмыляясь и снова поднося сигарету к губам. — Неа, не видел. Но Донха говорил, что на прошлой неделе его заметили около клуба. Бэкджин вновь отвел взгляд — как всегда непроницаемый. Что такого было в этом Баку, из-за чего Бэкджин вел себя так? Почему он был так важен? — Какого клуба? — тихо спросил Бэкджин, щелкая ручкой. Сонджэ позволил сигарете медленно тлеть между пальцев, не сводя глаз с Бэкджина. — Нашего, конечно, — лениво ответил он. — Сходи проверь. — Прямо сейчас? Бэкджин перестал щелкать ручкой. Его взгляд снова поднялся к Сонджэ. — Это проблема? Сонджэ слегка нахмурился. — Нет. Просто спрашиваю. — Найди что-нибудь о Пак Хумине. И доложи, — сказал Бэкджин и вернулся к записям. На этом разговор был окончен. Сонджэ тихо вздохнул и поднялся. Дорога до клуба была недолгой — минут двадцать от силы. Но Сонджэ не спешил. Почему его отправили искать Баку посреди ночи? Бэкджин волновался? Вряд ли. Бэкджин не из тех, кто волнуется. Да и они уже давно не были друзьями. Когда он пришел, клуб был уже полон: пьяный смех, вспышки огней, дым, духи и напряжение. Преступники, дилеры, девушки, неприятности — всё и все в конечном итоге оказывались здесь. Сонджэ вздохнул. Нянчится с Баку? Серьезно? Это было унизительно. Но, если Баку задумал нечто сомнительное, возможно, именно Сонджэ позволят с этим разобраться. Он ухмыльнулся этой мысли и прошел вглубь клуба, сканируя взглядом каждый темный угол. Ни следа Баку. Скорее всего, его здесь нет. Может, он был где-то на одной из других улиц Союза. И даже так все это ощущалось пустой тратой времени — прийти сюда и даже не повеселиться.

⸻

Пять ночей. И по-прежнему — ничего. Никаких слов. Никаких случайных встреч. Никакой даже малейшей информации о Баку. Это выматывало. А Хёнтаку было еще хуже. Он не спал нормально уже несколько дней. Только бесконечно искал. Думал. Накручивал себя слишком сильно, блуждая по кругу негативных мыслей. И все еще не получил ответов. Он шастал по одним и тем же улицам, проходил мимо тех же самых переулков, в надежде на что-то — да уже на что угодно. Хотя бы тень, знакомый голос, намек. Но ночи не давали ничего, кроме тишины. Он опустился на скамейку рядом с баскетбольной площадкой, низко натянув капюшон на голову и засунув руки поглубже в карманы. Его телефон коротко завибрировал в ладони — всего лишь обычный спам. Не то сообщение, которое он желал получить. Не то, которого боялся. Хёнтак снова открыл список контактов. Глаза, как магнит, притягивало все к тому же конкретному сохраненному номеру. Без имени, без фотографии. Только пустой профиль с подписью «Неизвестный». Но он не был кем-то неизвестным. Это был Сонджэ. Он не понимал, почему этот номер все еще был здесь. Почему он все еще имел над ним такую власть. Он уже удалял его раньше. В прошлом году, сразу же после того, как все рухнуло. Сразу после того, как Сонджэ посмотрел ему в глаза и выбрал кого-то другого. Тогда Хёнтак не колебался. Нажал на «Удалить», даже не моргнув. Но сейчас… Сейчас его большой палец завис над кнопкой, едва касаясь экрана. Это заняло бы секунду. Потребовалось бы лишь одно движение. Просто номер. Просто имя. Но это не было просто этим. Это было привязкой к чему-то, чему он не хотел давать названия. Напоминанием о всем том дерьме, которое он закопал не так глубоко, как думал. И он ненавидел себя за это. Прерывисто вздохнув, он смахнул этот контакт и открыл другой. Баку. Чувство вины ударило мгновенно. Он прокручивал переписку и чувствовал, как его грудь сжималась все сильнее от каждого оставленного без ответа сообщения. Хёнтак: Где ты? Ты в порядке? Если тебя шантажируют, просто скажи нам. Мы можем помочь. Не избегай нас. Мы рядом. Я рядом. Все прочитаны. Все проигнорированы. Маленькая пометка «Доставлено» под каждым сообщением ощущалась как пощечина. Тишина была невыносимой. Она была слишком громкой. Он подался вперед, упираясь локтями о колени и сжимая телефон так крепко, словно тот сможет внезапно дать ему ответы, если вцепиться в него посильнее. — В чем проблема, блять, просто позволить помочь себе… — пробормотал он в пустую улицу, его голос дрожал от холода. Пар от его дыхания на секунду повис в ночном воздухе и так же быстро растворился. Исчез. Как и Баку. Как и любое чувство контроля. Он проверил время. 01:25 Все еще слишком рано, чтобы сдаваться. И слишком поздно, чтобы делать вид, что это не разрывает его на части. Хёнтак снова встал. Может быть, эта ночь будет другой. Может быть, сегодня он что-то найдет. А может, ему просто нужно было продолжать двигаться, чтобы не утонуть во всем этом. Так или иначе, он все равно пошел дальше. Он брел по улицам, как тень — тихая и невидимая, — пока взгляд не зацепился за неоновую вывеску — зеленое и розовое мерцание, низко гудящее за углом, словно тайна, ожидающая, чтобы ее раскрыли. Это была иконка с напитками. Территория Союза. Он остановился всего на секунду, стиснув челюсть. А затем засунул руки поглубже в карманы своей черной куртки и направился к клубу. Никакой охраны. Никаких проверок. Только распахнутые двери и густой, пропитанный басами воздух, вырывающийся наружу, как дым. Зайти мог кто угодно. Хёнтак не колебался. Баку мог быть здесь. Это место он еще не проверял. И в этом был смысл, ведь где-то в темноте и шуме можно было легко спрятаться у всех на виду. Шансы были велики. Как только он вошел внутрь, музыка обрушилась на него, словно удар — жесткая и быстрая, пробирающаяся прямиком в грудную клетку. Тела двигалась волнами. Стучали стаканы. Голоса сливались в общем гуле. Дым клубился в свете цветных огней. Он держал голову опущенной, его плечи были напряжены, а взгляд прослеживал каждый столик, каждый уголок, спрятанный в тени. Баку не было. Одни лишь союзные крысы. Какие-то лица знакомые, какие-то — новые. Пьяные. Громкие. Ухмыляющиеся так, как будто их руки не были в крови. Но среди них не было того, кого он искал. Он легко пробрался сквозь них, слившись с толпой. И все еще оставался настороженным. Как призрак. И вдруг— Он увидел его. Шум на мгновение затих. На мгновение, которое не ощущалось просто мгновением. Сонджэ. Он сидел, откинувшись на мягком диване, одна рука была лениво закинута на его спинку, а во второй был стакан. Те же самые очки. Те же растрепанные каштановые волосы. То же гребаное выражение лица, будто бы весь мир ему что-то должен. Сердце Хёнтака замерло. Он был не один. Две девушки облепили его так, словно там им и было место — слишком громкие, слишком накрашенные, слишком навязчивые. Одна пристроились под его рукой, хихикая всем телом и придвигаясь ближе с каждым смешком. Другая сидела почти у него на коленях, держа в руке напиток и поднося тот к губам Сонджэ, словно она и должна была его поить. И Сонджэ позволил ей это. Он запрокинул голову, лениво улыбаясь, и сделал глоток. А потом рассмеялся. Этот смех. Этот блядский смех. Он ударил по Хёнтаку, как пощечина. Потому что он должен был быть его. Это был его смех. Тот самый, который он слышал, запутавшись в простынях. В тихие часы перед рассветом. В укромных уголках крыш, где их никто не мог увидеть. Он не должен был звучать так здесь. Не здесь. И не так. От этого у него в груди что-то скрутилось — острое, горькое, невыносимое. Ревность расцвела в животе подобно гнили — обжигающая и беспощадная. Девушка, прильнувшая к Сонджэ под руку, потянулась к его уху, чтобы что-то прошептать. Ее помада легонько размазалась по его щеке. А Сонджэ не отстранился. Не оттолкнул ее. Он даже слегка наклонил голову — достаточно близко, чтобы расслышать ее слова. Достаточно близко, чтобы сделать вид, будто она для него что-то значила. Ногти Хёнтака впились в ладони. Все это было нереально. Простая игра. Представление. Это должно было быть так. Эта улыбка, этот смех — фальшивки. Отточенные, идеальные и пустые. Именно так Сонджэ выглядел, когда беззастенчиво врал. И все равно… Все равно было невыносимо видеть это. Слышать это. Потому что она не знала его. Не знала по-настоящему. Не так, как знал Хёнтак. Она не знала, как он вздрагивает во сне. Или как начинает мерить комнату шагами, когда ему страшно. Она не знала, что его любимые снеки — это острый рамен и сладкая газировка. Она не знала, как ломается его голос, когда он говорит «Не уходи». Она ничего не знала. Но ей позволялось сидеть там. Смеяться с ним. Касаться его. Поить его. В то время как Хёнтак стоял в темноте, как призрак чего-то, что Сонджэ уже похоронил. И это было пиздецки больно. Но он не мог отвести взгляд. Еще нет. Затем одна из девушек снова наклонилась к Сонджэ, ее губы коснулись его уха. Что бы она там не прошептала, музыка заглушила любые слова, но это заставило Сонджэ ухмыльнуться — медленно и лениво, будто ничего в мире не могло его задеть. Ее пальцы скользнули ниже, провели по его бедру, словно она имела на это право. Кулаки Хёнтака сжались так сильно, что костяшки пальцев хрустнули. Ногти впились в ладони. Он чувствовал, что наблюдал за тем, как кто-то крал что-то, что раньше принадлежало ему — что-то, что они даже не могли понять. Что-то, что они бы разрушили, даже не осознав этого. Он не замечал, как пристально смотрел, пока Сонджэ не поднял глаза… …и не встретился с ним взглядом. Через всю толпу. Через весь шум. И вдруг все остановилось. Пульсирующие басы. Смех. Кружащиеся огни. Все это затихло. Только Сонджэ. И он. Ухмылка Сонджэ дрогнула. Совсем немного. Его плечи напряглись, будто его поймали на середине лжи. Его глаза не расширились, паника не появилась в них — но Хёнтак знал его слишком хорошо. Он увидел это. Момент замешательства. То, как его пальцы замерли на стакане. Как всего не секунду соскользнула маска. Девушка рядом с ним повернула голову, сбитая с толку этой переменой. Но к тому времени— Хёнтак уже ушел. Он развернулся на пятках и пошел прочь. Холодными, выверенными шагами. Ни разу не оборачиваясь назад. Он бы не остался. Не дал бы Сонджэ такого удовольствия. Не позволил бы этому образу — его с ней, с ее руками на нем — выжечь в памяти след еще глубже, чем он уже выжег. Он толкнул двери клуба с такой силой, что те ударились о стену. Ему было плевать, кто смотрел. Плевать, кто мог выходить следом. Холодная ночь ударила его по лицу, словно пыталась привести в чувство, разбудить. Но он уже итак не спал. Его кулаки были все еще сжаты. Челюсть стиснута так, что неприятно ныла. В горле пересохло. Грудь сдавило от одного-единственного имени, эхом отдающегося внутри, как помехи: Сонджэ. И его тошнило от этого. От того, что его это все еще заботило настолько, чтобы чувствовать. От того, что он все еще хотел вернуться туда, стащить его с этого дивана, оттащить подальше от этих девушек и потребовать— Нет. Он бы не стал этого делать. Он не мог. Поэтому он просто шел дальше. Одна рука все еще была сжата в кулак. А другая подрагивала, словно не знала, хочет ли ударить по чему-то или потянуться обратно к тому, кто никогда за него не держался.

⸻

Сонджэ добежал до двери как раз перед тем, как она захлопнулась. — Хёнтак. Но это лишь провалилось в пустоту, не вызвав никакого отклика. Хёнтак не остановился. Даже не замедлил шаг. Просто продолжал идти, расправив плечи, словно мог отгородиться от всего мира, если бы постарался достаточно усердно. Словно Сонджэ не существовало. Словно он был никем. — Хёнтак, подожди— По-прежнему никакой реакции. Он даже не оглянулся. Теперь его шаги стали быстрее, резче — он уже почти дошел до конца переулка, скрываясь в тенях. — Блять… — пробормотал Сонджэ себе под нос, слыша дрожь в собственном голосе, то, как он срывается. Он ненавидел этот звук. Ненавидел, насколько очевидным был сейчас. Насколько жалким он, должно быть, выглядел. Он сделал несколько быстрых шагов вперед, его сердце колотилось, холод обжигал легкие. — Ты снова собираешься убежать? Слова прозвучали громче, чем он хотел. Злее. — Просто уйдешь вот так? Сделаешь вид, что ничего не почувствовал? Наконец — наконец-таки — Хёнтак ответил: — Я тебе ничего не должен. Но он все еще не обернулся. Не позволил Сонджэ увидеть свое лицо. — Ты смотрел, — сказал Сонджэ, отчаянно пытаясь вытянуть из него хоть что-то. — Я пришел сюда посмотреть. Не более. — Полная чушь. Его голос снова сорвался — слишком обнаженно, слишком по-настоящему. — Думаешь, я не вижу? Ты увидел меня и теперь сходишь с ума. Голос Хёнтака стал более тихим, натянутым: — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь… Но Сонджэ мог видеть, как напряглись его плечи. Как буря бушевала прямо под кожей. — Это я не понимаю? — недоверчиво усмехнулся он. — Тогда что все это значит? Он неопределенно, беспомощно махнул рукой, как будто воздух между ними был достаточным объяснением. — Думаешь, я не помню, как ты смотрел на меня раньше? Будто готов поджечь весь мир, лишь бы остаться со мной еще на минуту? Ответа не последовало. Только звук шагов — Хёнтак все еще пытался уйти. И Сонджэ не выдержал. Он рванул вперед и встал прямо перед ним, преграждая путь, перекрывая собой переулок. Хёнтак закатил глаза, уже пытаясь протиснуться мимо него. Но Сонджэ не шелохнулся. — Уйди с дороги, — холодно отрезал Хёнтак. Сонджэ все равно не сдвинулся с места. — Почему ты убегаешь, если ничего не почувствовал там? Теперь его голос стал тоньше. В нем было меньше злости — больше боли. — Не смог вынести, что я смеялся с кем-то другим, а не с тобой? Это попало прямо в цель. Он увидел это. Вспышку в глазах Хёнтака — короткую, яростную. Появившуюся всего на секунду и тут же исчезнувшую. — Не воображай о себе слишком много. Но Сонджэ не поверил. Ни на секунду. — Тогда что это? — спросил он, подходя ближе… пока их груди почти не соприкоснулись, а дыхание не смешалось на холоде. Его голос понизился до шепота: — Ревнуешь? Хёнтак издал невеселый смешок. Просто выдох через нос — резкий и колючий. Будто Сонджэ был какой-то нелепой шуткой, на которую он уже даже не мог злиться. Он посмотрел ему прямо в глаза. Будто хотел сказать что-нибудь жестокое. Но не сказал. И не нужно было. Потому что его молчание было еще хуже. Потому что Сонджэ итак все видел— Злость. Боль. Желание. И он ненавидел, как сильно нуждался в том, чтобы это увидеть. Как много значило то, что Хёнтак смотрел. Что он наблюдал. Что он что-то чувствовал. Даже если он скорее сгорел бы заживо, чем признался в этом. — Думаешь, я ревную? Голос Хёнтака стал низким и резким, в нем слышался оскал. — Думаешь, я, блять, ревную из-за того, что ты там делал? Когда я вижу, как ты сидишь рядом с ними, создается впечатление, будто и не ты таскал меня через ад все последние недели. Сердце Сонджэ болезненно забилось в груди. — Значит, тебе не плевать. Ты все еще думаешь обо мне— — Ты думаешь, я жалею, что ушел от тебя? — перебил Хёнтак, его глаза горели. — Ты ошибаешься. Это прозвучало как удар. Сонджэ с трудом сглотнул. В горле пересохло. Его голос застрял где-то в груди. — Если бы я смог сделать это снова, я бы— — Тогда сделай. Грудная клетка Хёнтака теперь поднималась и опускалась слишком быстро, слишком громко в этой тишине, повисшей между ними. Голос Сонджэ сорвался на шепот: — Ты не можешь, верно? Потому что ты все еще помнишь— — Я не собираюсь это слушать. Хёнтак протолкнулся мимо него и пошел дальше, скрипя ботинками по мокрому асфальту. Его шаги были быстрыми, будто бы он мог убежать от того, что только что произошло между ними. Но Сонджэ последовал за ним. Он не мог позволить всему закончиться на этом — только не так. Он догнал Хёнтака, схватил за руку и развернул к себе. — Думаешь, они для меня что-то значат? Слова вырвались резкими, грубыми. — Ты думаешь, мне есть до них дело? Хёнтак не ответил. Не поднял на него взгляд. Он только уставился на тротуар, будто тот мог его спасти. Его дыхание стало рваным. — Нет, — быстро, настойчиво сказал Сонджэ. — Они не такие, как ты. Они не смеются, как ты. Не касаются, как ты. Они не горят, как ты — это все не то же самое. Впервые Хёнтак посмотрел на него. Его голос треснул, словно стекло. — Тогда почему? Почему ты сидел там с ними? Отчаяние Сонджэ выплеснулось наружу: — А почему тебе не все равно? И затем он увидел это— Боль в глазах Хёнтака, едва скрытую под злостью, — настоящую и очевидную. — Они подошли. Я не был готов. Они собирались… — он запнулся, пытаясь объяснить, пытаясь вернуть время назад. — Но я не прикасался к ним так, как прикасался к тебе— — Прекрати, — голос Хёнтака дрожал. Он отвел взгляд, крепко зажмурившись. Но Сонджэ не остановился. Не мог остановиться. — Я не смотрю на них так, как смотрю на тебя— — Перестань, Сонджэ— Но он все равно шагнул ближе. — Ты все еще снишься мне. Хёнтак вздрогнул. И тогда— Он посмотрел на него. По-настоящему посмотрел на него. Увидел широко раскрытые глаза, полные боли, неверия — и еще чего-то более глубокого. Чего-то опасно близкому к крушению. Но он не остановил его. Не сказал «Нет». Сонджэ шагнул вперед. — Я больше, блять, не могу спать из-за тебя. Голос дрожал от гнева и горя. — Что бы я не делал, ты всегда рядом. Где-то глубоко в моих мыслях. Грудь Хёнтака быстро поднималась и опускалась. Но он не двигался. Не убегал. — Я до сих пор чувствую тебя в квартире, — продолжил тише Сонджэ. — Как будто ты никогда и не уходил. Запах все еще там. Ты повсюду. Он сделал еще один шаг. Еще ближе. Теперь они стояли лицом к лицу. Дышали. Смотрели. Не касались. — Теперь хуже, — прошептал Сонджэ. — Потому что как бы я не старался, никто не заставляет меня чувствовать себя так, как ты. Их взгляды встретились. Тоска. Чувство вины. Стыд. История. И на секунду… Хёнтак подался вперед. Совсем немного. За его ресницами мелькнуло сожаление. Сонджэ не отстранился. Он тоже наклонился. Но потом— Хёнтак опустил взгляд. Затем снова поднял. И все в его лице изменилось. — Я больше не твой, — холодно сказал он. — Смирись с этим. Он повернулся. И на этот раз Сонджэ не пошел за ним. Он остался стоять в переулке, стиснув зубы и сжав кулаки. Проглотил боль, будто она ничего не значила. Заставил себя не бежать за единственным человеком, которого не мог забыть.

⸻

Когда Хёнтак вернулся, он с грохотом захлопнул дверь своей спальни. Пнул стол. Сел на кровать, закрыв лицо руками. Голос Сонджэ все еще эхом отдавался у него в голове. Руки тех девушек все еще были выжжены в памяти. «Но я не прикасался к ним так, как прикасался к тебе…» Его челюсть сжалась. Сердце бешено колотилось. Да пошел ты. Вся дорога до дома была пыткой. Словно все эмоции разом обрушились на него. Это жгло. Это причиняло боль. Он ненавидел себя за мысли, которые у него появились по пути сюда. Часть его хотела развернуться — схватить Сонджэ за воротник, накричать на него, ударить его, поцеловать его. Заставить его заплатить. За все бессонные ночи. За все слезы. За все воспоминания, которые отказывались умирать. За то, что он сравнивал с ним всех остальных. Запах. Желание. То, как он однажды сказал: «Ты мой»— Все это причиняло боль. Чертовски сильную боль. Когда он увидел его снова, что-то сломалось в Хёнтаке. Что-то, что, как он думал, уже зажило. В течение нескольких месяцев он пытался двигаться дальше. Он встречался с девушками со школы. Снова тусовался с Баку и друзьями. Перестал оглядываться по сторонам, перестал проверять телефон. Удалил его номер. Сжег все, что от него осталось. Но хватило одного взгляда. Одного разговора. И все вернулось. Все, что он похоронил, все еще было там. Скрытое. Глубокое. Он запустил руку в волосы. Захотелось что-нибудь ударить. Закричать. Убежать. «Пошел ты». «Пошел ты нахер за то, что заставляешь чувствовать меня все это». Пальцы впились в волосы. И тогда он увидел это— Свой телефон, лежащий рядом. У него все еще был его номер. Он схватил телефон. Открыл контакты. Нажал на безымянный номер. Хёнтак: Ты, блять, сломал меня. Он напечатал. Помедлил. Удалил. Хёнтак: Лучше бы мы вообще никогда не встречались. Удалил. Хёнтак: Я ненавижу тебя. Палец завис над «Отправить». Он сглотнул. Удалил. Хёнтак откинулся назад, вздохнул и уставился в потолок. Он все еще ощущал Сонджэ рядом. Все еще слышал его. Все еще хотел, чтобы тот поцелуй случился. Он прикрыл глаза рукой. У него не должно было быть таких мыслей. Ему должно было быть все равно. Но Сонджэ — нет. Он побежал за ним. Он тоже наклонился ближе. И этот почти-поцелуй жег сильнее, чем любой настоящий. Он снова сел, напечатал: Хёнтак: Тебе нравится играть со мной? Удалил. Хёнтак: Было весело сидеть с ними, пока они тебя трогали? Он уставился на сообщение. Почувствовал, как внутри снова закипает злость. Та сцена в клубе. Удалил. Он отбросил телефон в сторону, лег на спину и закрыл лицо руками. Но это не помогло. Он все еще видел его. Все еще слышал его.

⸻

Сонджэ всю ночь смотрел на экран. Хёнтак что-то печатал почти тридцать минут. Потом останавливался. Эти три точки, пока он набирал текст, то появлялись, то исчезали. Снова и снова. Но сообщение так и не пришло. Никакого звонка. Никакого ответа. Хёнтак ни разу не пытался самостоятельно связаться с ним. До этого момента. Он хотел что-то сказать. Но он этого не сделал. Тишина. Сонджэ вздохнул. Заблокировал телефон. Потянулся за сигаретой, лежащей на столе. Вытащил из кармана зажигалку. Его взгляд зацепился за выгравированные на ней инициалы: «S+H» Щелчок. Пламя. Он закрыл ее. — Просто скажи это, — прошептал он. Щелчок. — Скажи, что ты все еще чувствуешь это.