I still want you

Две ночи тянулись дольше, чем любые другие когда-либо ощущались — или должны были ощущаться. Сонджэ сидел в тусклой тишине своей квартиры, и тяжесть всего происходящего давила на него, как буря, готовая вот-вот разразиться. Он снова щелкнул зажигалкой. Крошечное пламя вспыхнуло, отбрасывая дрожащие тени на потрескавшиеся стены. Он уставился на него. А затем позволил ему погаснуть. Его пальцы подрагивали, почти автоматически щелкая зажигалкой снова и снова — будто это был какой-то бессмысленный ритуал, попытка остановить себя от полного крушения. «S+H» Инициалы смотрели на него с холодного металла — насмешливые и знакомые. Он горько усмехнулся и покачал головой, словно это могло прогнать воспоминания. Что, черт возьми, он творит? Почему ему вдруг снова стало не все равно? Ведь это он был тем, кто ушел. Он всегда был тем, кто уходил. Именно он разрушил то, что никто другой разрушить бы не смог. И все же он не мог стереть из памяти, как Хёнтак наклонился к нему в ту ночь, дрожащий и уязвимый за пределами клуба. Каким разбитым он тогда выглядел. И как это острое, саднящее притяжение врезалось в грудь Сонджэ, словно физический удар. Он снова щелкнул зажигалкой. Пламя на мгновение заплясало. А затем исчезло. Минуты тянулись по одному и тому же кругу: пламя, мерцание, тишина. Он ведет себя как полный идиот? Цепляется за надежду там, где не осталось ничего, кроме боли? Или это было что-то другое? Что-то опасно похожее на надежду.

⸻

Теперь в школе все казалось странным. Каждый шаг, раздающееся эхо от которого теперь звучало иначе, каждый коридор, наполненный тяжестью, которой раньше не было. Баку все еще не вернулся. Союз становился все сильнее и опаснее. И еще был Сонджэ — он постоянно присутствовал где-то на задворках его сознания, словно тень, от которой было невозможно избавиться. Хёнтак поймал баскетбольный мяч, сделал резкое движение кистью, мяч взмыл в воздухе и затем… пролетел мимо кольца с большим отрывом. Он вздохнул, чувствуя, как внутри начало подниматься разочарование. Он посмотрел в сторону. Джунтэ и Шиын сидели вместе и о чем-то тихо перешептывались. Время от времени они бросали на него взгляды, полные безмолвных вопросов. Они, вероятно, думали, что он окончательно сходит с ума. Может, так оно и было. Зажав мяч под мышкой, Хёнтак подошел и тяжело опустился на скамейку рядом с ними. Их перешептывания сразу же прекратились, сменившись настороженным молчанием. — Не хотите чем-нибудь заняться? — спросил он, выдавив улыбку, которая даже ему самому показалась совершенно пустой. Лицо Джунтэ тут же просияло. — Давай! Чем, например? Хёнтак пожал плечами, не отрывая глаз от стертых линий баскетбольной площадки. — Не знаю. Мне без разницы, наверное… Тишина снова повисла между ними — тяжёлая и неловкая. Затем заговорил Джунтэ, и его голос звучал тверже, нежели обычно. — Хёнтак, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. Улыбка исчезла с его лица, но взгляд оставался мягким, полным беспокойства. Шиын, сидевший рядом, легонько кивнул. — Есть что-то, о чем ты хочешь поговорить? Хёнтак отвел взгляд, сглатывая подступивший к горлу ком. Да. Было много всего. Слишком много, чтобы у него получилось выразить это словами. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, понизив голос почти до шепота. Джунтэ слабо и неуверенно улыбнулся. — Мы заметили… Грудь Хёнтака сжалась так сильно, что стало почти больно. — …что ты отдаляешься. В последнее время ты сам не свой. Он опустил взгляд к земле, слова глубоко запали ему в душу. Только Баку когда-либо говорил с ним так — словно он был важен, словно кто-то мог видеть то, что скрывалось за маской, которую он носил. А теперь, возможно, это видели все. — Ты можешь поделиться с нами, если что-то случилось, — сказал Джунтэ, его голос был твердым, но нежным. — Я знаю, вы с Баку близки, и теперь, когда он пропал…. Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, тяжелые от невысказанных страхов, которые они разделяли все вместе. — Но ты знаешь, что можешь поговорить с нами. Мы тоже переживаем. Он крепкий — что бы там не происходило, он справится. Хёнтак кивнул и едва слышно произнес: — Я знаю. Уверен, с ним все в порядке. Он думал, что на этом все закончится, как и обычно происходило. Но они не отвели взгляд. Они продолжили смотреть на него, ожидая. — Ну так что… пойдем поиграем? — начал он, пытаясь разрядить тишину. — Хёнтак, — перебил его Шиын, его взгляд был острым, но добрым. Он моргнул, застигнутый врасплох. — Расскажи нам, что на самом деле происходит. — Ничего, — быстро ответил он, заставив себя покачать головой. — Ты стал вести себя иначе с тех пор, как встретился с Сонджэ в том переулке, — продолжил мягко, но твердо настаивать Джунтэ. У него перехватило дыхание. Они заметили. Они поняли, что это связано с Сонджэ. — Что случилось тогда… в квартире? — осторожно спросил Джунтэ, и тяжесть этого вопроса, повисла в воздухе, словно камень. Сердце Хёнтака бешено забилось о ребра. Он не хотел думать о той ночи. Не хотел вновь переживать ту острую боль, которую приносили воспоминания. Вину из-за желания чего-то запретного. Вину из-за того, что хоть на мгновение забыл о своем лучшем друге. Вину за то, что он почти позволил случиться моменту, который разрушил бы все. Он с трудом сглотнул, и тишина растянулась между ними, тяжелая от всего невысказанного. — Я… — начал Хёнтак, но слова спутались и застряли в горле, отказываясь выходить. — Что он тебе сказал? — тихо спросил Шиын, не сводя с него глаз, словно прекрасно мог видеть сквозь все его стены. — Ничего, — пробормотал Хёнтак, его голос был едва слышен. — Ты пробыл там довольно долго… ради ничего, — мягко добавил Шиын, и обвинение повисло между ними, как тень. Грудь Хёнтака сжалась. Он ненавидел, как Сонджэ влиял на него: заставлял сомневаться, заставлял защищать кого-то, кого он хотел забыть. Зачем Сонджэ вообще вернулся? Его жизнь была нормальной раньше. Все было нормально — до той гребаной ночи в переулке. До выражения лица Сонджэ, до звука его голоса, который продолжал эхом звучать в голове. Он почти забыл. Почти похоронил эти воспоминания достаточно глубоко. А затем, две ночи назад… Когда они, блять, чуть не поцеловались. Это было безрассудно. Глупо. Как он мог позволить этим чувствам, похожим на яд, снова вернуться? — Хёнтак? Он моргнул и покачал головой, будто пытаясь вытряхнуть из себя эти мысли. — Ради ничего. Ничего действительно не произошло. — …Ты знал Сонджэ раньше? — осторожно спросил Джунтэ. Вопрос ударил сильнее, чем он ожидал. Но нет, он не будет честным — не сегодня. — Мы знали друг друга, — медленно сказал он, стараясь говорить расплывчато. — Вы были друзьями? — настаивал Джунтэ, в его голосе звучало любопытство. Друзьями? Они никогда не были просто друзьями. Всегда было что-то под поверхностью — что-то настоящее, что-то оголенное. Что-то, что, как они когда-то верили, должно было продлиться вечность. Но, в конце концов, все оказалось полной чушью. — Ага. Типа того, — признался Хёнтак, проглатывая правду. Это ощущалось неправильно, словно ложь ползла по его языку; но настоящая правда была еще слишком свежей раной, чтобы ее можно было вскрыть. — Вы сильно поссорились? — тихо спросил Шиын, будто уже знал ответ. «Сильно» даже близко не описывало произошедшего. Потому что это было трагедией. — Ну, — выдохнул Хёнтак, — он, конечно, довольно извращенный парень. Джунтэ тихонько усмехнулся. Хёнтак взглянул на него с недоумением. А после, впервые за долгое время— Он позволил себе улыбнуться. Остаток дня проходил легче — почти нормально. Они смеялись больше, чем когда-либо за последние недели, и напряжение между ними постепенно таяло с каждой общей шуткой. Разговор, естественно, перешел к Баку — где он мог быть, что мог делать, кто мог быть рядом с ним. Они строили планы. Бесконечные планы. Искать повсюду. Спрашивать всех. Найти его. Но по мере того, как шли часы, все одна и та же разочаровывающая правда опускалась на них, будто густой туман. Никаких следов. Никаких зацепок. Возможно, Баку просто не хотел, чтобы его нашли. Типичный Баку. Хёнтак попытался сосредоточиться на тетради, страницы которой были заполнены вялыми учебными заметками. Но ручка предавала его, выводя на полях уродливые, хаотичные каракули — перекошенные лица, резкие линии, яростные штрихи. Его мысли были где угодно, но только не на уроке. — Хёнтак. Голос учителя, мягкий, но твердый, прорезал туман его мыслей. Он моргнул и поднял взгляд, встретившись с ее ожидающей улыбкой. — Не мог бы ты проверить класс 1В? Посмотреть, там ли остались мои карты? Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри поднимается желание страдальчески простонать. — Обязательно я? — Да, — сказала она, пристально глядя на него. — Сейчас. Хёнтак проглотил драматичный вздох и поднялся из-за парты. Идя по тихому коридору, он пробормотал себе под нос: — Почему именно я? Она не могла попросить кого-то другого? Коридор был пуст, и лишь тихое гудение здания растворялось в тишине. Его шаги громко отдавались эхом от стен, создавая одинокий ритм среди всей этой неподвижности. Он свернул за угол — и замер как вкопанный. Сонджэ. Он небрежно прислонился к оконной раме на лестничной площадке, его красная форма мягко светилась в бледном дневном свете. Руки были скрещены, глаза — прикованы к Хёнтаку с той самой знакомой, острой внимательностью. — Так и знал, что найду тебя здесь, — сказал Сонджэ, и уголки его губ дернулись в усмешке. У Хёнтака пересохло в горле. Сердце сильно забилось о ребра, будто пытаясь вырваться наружу. Какого черта Сонджэ здесь забыл? В Ынчане? Стыд нахлынул на него подобно цунами — он вспомнил о той ночи возле клуба. О том, как близко они были друг к другу. Как много было сказано. И о том, что они чуть ли не совершили. Что-то совершенно непростительное. Сонджэ слегка наклонил голову, снова скользнув по нему взглядом. — Я когда-нибудь говорил тебе, как хорошо ты смотришься в этой форме? — добавил он низким, почти дразнящим голосом. К щекам Хёнтака прилила кровь. Он сглотнул, пытаясь подавить подступивший румянец. — Какого хрена ты здесь делаешь? — его голос невольно дрогнул. Сонджэ пожал плечами, не разрывая зрительного контакта. — Ничего особенного. Просто присматриваю за Баку. Проверяю, не замышляет ли он чего. Хёнтак начал медленно спускаться по лестнице, его голос был наполнен подозрением: — Бэкджин послал тебя? — Я сам вызвался, — спокойно ответил Сондже, все так же глядя на него. — Решил заняться этим лично. — Ты сам вызвался? — недоверчиво повторил Хёнтак. — Бред полнейший. Ухмылка исчезла с губ Сондже. Его голос стал тише, почти разрезая тишину: — Ты меня избегаешь. Избегает? Кулаки Хёнтака крепко сжались по бокам. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, как пальцы той девушки скользили по бедру Сонджэ. Тот смех — и то, как Сонджэ дарил его ей. Смех, который когда-то принадлежал только ему. Ему стало тошно. Внутри все горело от ярости. Пока он не спал уже двое суток, почти не ел и едва ли существовал — Сонджэ просто стоял перед ним. Будто ничего не случилось. Будто он не сходил с ума, пытаясь забыть. Будто все это вообще не имело значения. — Мне нечего тебе сказать, — пробормотал Хёнтак, шагнув на площадку рядом с ним. На губах Сонджэ тут же привычно появилась ленивая, самодовольная улыбка. — Это не выглядело так два дня назад, когда ты потратил полчаса, чтобы написать мне сообщение. Хёнтак замер. Он это видел? Все это время наблюдал за ним? Жар унижения поднялся к горлу, словно кислота. — Будешь отрицать? — Сонджэ оттолкнулся от стены и шагнул вперед, сокращая расстояние между ними с неозвученной угрозой. Хёнтак опустил взгляд и насмешливо фыркнул: — Очевидно, мне и правда было нечего сказать, раз я его не отправил. Глаза Сонджэ сузились, словно он искал какой-то секрет, зарытый под поверхностью. — Но ты хотел, — сказал он теперь тише, подходя еще ближе. Хёнтак сделал неуверенный шаг назад, сбивчиво втягивая воздух. На лице Сонджэ промелькнуло что-то — что-то уязвимое, всего лишь на одно мгновение, — прежде чем сменилось привычной маской. — Ты же знаешь, что я имел в виду каждое слово. Их взгляды встретились — острые и ничем не прикрытые. Блять, Хёнтак видел, что он говорил серьезно. И он ненавидел это. Ненавидел, как Сонджэ все еще так легко мог читать его. Ненавидел, что, несмотря ни на что, они все еще что-то чувствовали друг к другу — как будто оборванная нить между ними до сих пор была натянута. Ненавидел, что это все еще имело значение. — Никто не заставляет меня чувствовать себя так, как ты… И вдруг Хёнтак резко выбросил руку вперед, яростно, почти отчаянно хватая Сонджэ за запястье. Он потащил его вниз по лестнице; сердце колотилось как бешеное, адреналин зашкаливал. Он распахнул первый попавшийся кабинет и втолкнул Сонджэ внутрь. Дверь за ними захлопнулась. Плотные шторы почти не пропускали дневной свет, оставляя кабинет в пыли и полумраке. — Ты совсем рехнулся? — прошипел Хёнтак, тяжело дыша. — Кто-то мог услышать— Сонджэ усмехнулся, поправляя воротник, за который его только что схватили. — Отлично. Я хочу, чтобы они услышали. Хёнтак запустил пальцы в волосы, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля. Тесное помещение, спертый воздух, нечитаемое выражение лица Сонджэ — все это давило на него. Его голос прозвучал низко, натянуто от усталости и ярости: — Это что, какая-то извращенная игра? Сонджэ не отвечал. Он просто наблюдал. Тихо и непроницаемо. — Ты пытаешься свести меня с ума? — выпалил Хёнтак, его голос надломился от отчаяния. Медленно Сонджэ подошел ближе — нарочито медленно, как хищник, наслаждающийся погоней. — Значит, так ты думаешь? У Хёнтака перехватило дыхание. Он сам не был уверен, хочет ли слышать ответ. — Я знаю, что это так, — выплюнул он, резко махнув рукой между ними. — Все это… — его голос дрогнул. — Все это фальшивка. Это игра. И я больше не собираюсь в нее играть. Я больше не твоя игрушка. Сонджэ рассмеялся — коротко, хрипло, и этот звук больно резанул по тишине. — Игрушка? Ты все еще хочешь выставить меня хуже, чем я есть? — он медленно качнул головой, и его взгляд потемнел. — Ты же знаешь, что никогда не был для меня просто игрушкой. Он снова шагнул вперед, оказавшись ближе — слишком близко. Пульс Хёнтака стучал в ушах так сильно, что становилось больно. — Не подходи ко мне. Он резко толкнул Сонджэ, тяжело дыша. Тот пошатнулся назад, но только рвано рассмеялся, будто все это было шуткой. — Ты все еще злишься, — пробормотал Сонджэ и снова двинулся вперед, стирая любую дистанцию, которую Хёнтак пытался удержать. Спина Хёнтака ударилась о холодную, твердую дверь. Отступать было некуда. — Но на самом деле ты злишься не на меня, не так ли? — прошептал Сонджэ, его голос звучал вкрадчиво и опасно. — Ты злишься, потому что все еще хочешь меня. — Заткнись нахер, — едва слышно выдохнул Хёнтак. Рука Сонджэ скользнула по стене рядом с головой Хёнтака, загоняя его в ловушку. Он наклонился так близко, что Хёнтак мог чувствовать тепло его дыхания. — Ну давай, ударь меня. Я знаю, ты этого хочешь, — он говорил с вызовом, дразнил. — Или ты и дальше собираешься смотреть на меня вот так? Их взгляды встретились — пристальные, яростные, пылающие. Дыхание было неровным и прерывистым, грудная клетка у обоих тяжело вздымалась и опускалась в хаотичном ритме, словно буря, быстро собирающаяся между ними. Губы Сонджэ коснулись уха Хёнтака, его низкий голос ощущался под кожей. — И что же ты выберешь? Он отстранился ровно настолько, чтобы их губы почти соприкоснулись; их дыхание смешалось, и напряжение стало невыносимым. Сердце Хёнтака бешено колотилось. Каждый нерв в теле требовал отреагировать: оттолкнуть, ударить, сдаться. — Я, блять, ненавижу тебя, — хрипло прошептал он, дрожа всем телом. Сонджэ долго следил за ним, и в его самообладании появилась трещина — всего на секунду, — прежде чем на губах вновь заиграла та самая спокойная, все знающая ухмылка. — Вранье, — он снова поддался вперед, едва касаясь губами губ Хёнтака и срываясь на шепот: — Ты ненавидишь, что помнишь все. Что-то внутри Хёнтака разбилось — и хрупкие, давно зарытые глубоко осколки вырвались наружу, задерживаясь в тишине между их сбившимся дыханием. Он вцепился в воротник Сонджэ, его пальцы дрожали, но не от страха — от чего-то более жгучего и острого. Ярость смешалась с неистовым, отчаянным желанием. Не было времени для размышлений. Не было места для сомнений. В легких не осталось воздуха. Он просто потянул его к себе. Их губы столкнулись, словно разразившаяся буря — дико, яростно, отчаянно. Поцелуй не был нежным. Он был резким, жестоким столкновением наказания и извинения, жажды и сожаления — все это переплеталось в одном обжигающем, электрическом моменте, от которого кровь закипала в жилах. Из горла Сонджэ вырвался низкий стон, и этот первобытный звук был полон голода и болезненной тоски. Его рука скользнула вверх, пальцы крепко вцепились в густые волосы на затылке Хёнтака, притягивая его еще ближе, словно он мог дышать только через этот поцелуй. Они отшатнулись от холодной, безжалостной стены, прижимаясь к друг другу ближе дрожащими и пылающими телами. Дыхание сбивалось и смешивалось в тесном пространстве между ними, рваное и беспорядочное. Их руки яростно сжимались, кулаки хватались за ткань пиджаков и рубашек, притягивая друг друга невероятно близко — слишком близко, чтобы дышать, думать, сопротивляться. Их бедра столкнулись, вжимаясь в друг друга с настойчивостью, которая обжигала сильнее, чем бурлящее напряжение в венах. Хватка Сонджэ усилилась, пальцы цеплялись, будто якоря, вовлекая Хёнтака в каждое неровное и отчаянное движение — их тела двигались в бешеном танце нужды и памяти. Это было грязно. Зубы сталкивались и царапали губы. Дыхание срывалось на резкие и поверхностные вдохи. Безмолвные воспоминания выливались между ними, как яд и бальзам — нарушенные обещания, украденные моменты, произнесенные шепотом имена, звучащие громче любых слов. Это было не завершение. Это был не покой. Это был огонь — дикий, всепоглощающий и неукротимый. Это было утопление — волна, захватывающая их и готовая утащить на дно. Все то, что, как они думали, было глубоко похоронено, внезапно вернулось к жизни — острое и незажившее — как рана, которая отказывалась заживать, — прекрасное и жестокое одновременно. Сонджэ чуть отстранился, его губы едва разомкнулись лишь для того, чтобы он хрипло прошептал: — Все еще ненавидишь меня? Хёнтак сильно прикусил губу, его тело дрогнуло от резкого вздоха, и он поцеловал его еще жестче, отвечая без слов, вкладывая все, что он не мог сказать, в это яростное, отчаянное прикосновение. Голос Сонджэ сорвался где-то между смехом и стоном, в этом звуке слышалась вся та болезненная потребность и упрямство, которые он слишком долго держал под замком. Он отвечал на поцелуй, словно умоляя не оставлять его — не в этот раз. Но в конце концов… Хёнтак отстранился. Его грудь рвано вздымалась, сердце грохотало, как барабан. Последовавшая за этим тишина была тяжелой. Будто сам воздух затаил дыхание. Они смотрели друг на друга, сломленные и горящие, и расстояние между ними было меньше, чем за весь последний год — и все равно почему-то казалось невероятно огромным.

⸻

Он оттолкнул Сонджэ, заставив отойти от себя, его грудь тяжело поднималась и опускалась, а взгляд был безумным и что-то ищущим. А затем произошло изменение. Сонджэ увидел это в его глазах, подобное вспыхнувшему удару молнии. Стыд. Отвращение. Сожаление. Все это разлилось в тишине между ними, как кислота, обжигая каждый нерв. Это ощущалось как удар ножом. Это всегда ощущалось как удар ножом. Они стояли там с припухшими губами, рваным и прерывистым дыханием, будто только что пробежали километры сквозь огонь. На мгновение показалось, что прошлое раскололось под их ногами — и они снова провалились в его темные глубины. Но потом реальность обрушилась на них, как волна. Хёнтак отвел взгляд, избегая глаз Сонджэ. Разжал пальцы, отпуская воротник, за который так яростно держался еще несколько мгновений назад. Сонджэ почти незаметно покачал головой, безмолвная мольба застыла на его губах. Он хотел сказать: «Не останавливайся. Останься. Давай все исправим. Давай наконец попробуем все наладить». Но все, что он смог сделать, — почувствовать саднящую боль в груди. — Это… — голос Хёнтака был едва слышен. — Это была ошибка. Гулкое эхо шагов разнеслось по коридору. Скрипнули двери. Ученики снова зашевелились, их присутствие заполонило пространство, как холодная вода. Хёнтак взглянул на Сонджэ — один раз, всего лишь один раз, — и в его взгляде было столько завершенности, что воздух между ними будто раздавило. А затем он развернулся и ушел. Сонджэ остался стоять на месте, замерев, как вкопанный. Легкие жгло, но он не мог издать ни звука. Затем от него ускользнула горькая усмешка. Смех, низкий и надломленный, хриплый и сорванный. Ну конечно. Его руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, пока боль не стала единственным, что он мог чувствовать. Взгляд Хёнтака ранил глубже любых слов. Он сказал все, что Сонджэ не хотел слышать. Как же он был глуп. Чертовски глуп. И это жалило, как яд — горячо и безжалостно. Как он вообще мог поверить, что они смогут все вернуть? Вернуться к тому, что у них было. Вернуться к тому, что было до той ночи. До того, как все разрушилось. Пальцы Сонджэ дрожали, когда он потянулся рукой в карман и вытащил зажигалку — холодный металл обжег его кожу. «S+H» Он уставился на потертую гравировку, словно в ней еще оставалась какая-то надежда. Бред. Он щелкнул. Но на этот раз— Пламя не вспыхнуло. Была только холодная, пустая тишина.