Match

Пятница. 07:45 утра. Последняя смена. Утренний свет бил в узкие окна раздевалки, блеклый свет пасмурного питтсбургского октября. Деннис переоделся быстро, механически. Затянул шнурки, в последний раз поправил бейдж. Когда он вышел в коридор, отделение уже гудело, утренняя пересменка была в самом разгаре. Робби был в центре этого урагана. Он стоял у доски расписания, сжимая в руке бумажный стаканчик и он выглядел... обычно. Никакой демонической ауры, просто усталый врач, который уже на ногах. Он что-то объяснял ночной смене, указывая рукой в список пациентов. Деннис подошел к стойке, стараясь не привлекать внимания, и начал искать свободный компьютер.       — Уитакер. Деннис замер, Робби не обернулся. Он продолжал смотреть на доску, но его левая рука, слепо пошарила по столу рядом с собой, нащупала какой-то предмет и с легким стуком подвинула его по столешнице в сторону Денниса. Это была ручка. Не обычная дешевая Bic, которые валялись по всему отделению и которые вечно переставали писать в самый ответственный момент. Это была хорошая, металлическая ручка-фонарик, которой проверяют реакцию зрачков. Потертая, явно не новая, с царапиной на боку.       — Твоя ручка мажет, — произнес Робби, наконец поворачивая голову. Его лицо было непроницаемым, а голос сухим и деловым. — Я устал разбирать твои каракули в картах. Забери, она мне всё равно без надобности, я купил новую. Это была ложь, Деннис видел эту ручку у Робби весь месяц. Это была его любимая "рабочая лошадка". Робби наконец встретился с ним взглядом. В жестком утреннем свете он казался старше, морщины вокруг глаз проступили резче.       — Не думай, что раз это последний день, ты можешь расслабиться. Сегодня полная загрузка. Пятница, день выплат, значит, к обеду повалят передозировки и бытовые травмы. Он отвернулся обратно к экрану.       — Иди в пятую, там мужчина с болью в груди, ЭКГ чистая, но тропонины пограничные. Собери анамнез. И, Уитакер... — он сделал паузу, не оборачиваясь. — ...кофе в ординаторской свежий, тот, который с верхней полки. Если хочешь, налей себе, пока всё не выпили. Это было всё, потертая ручка и разрешение выпить кофе, никаких прощаний, только работа. Уиттакер кивнул, сильнее сжимая в пальцах ручку.       — Большое спасибо, доктор Робби. Кофе ему и правда бы не помешал. Зайдя в комнату отдыха, Деннис подошел к автомату и подставил чистую кружку. Машина натужно загудела, пшикнула паром, и тонкая струйка ароматного напитка полилась в белую керамику. Только сейчас Деннис осознал, что всё еще судорожно сжимает в руке ту самую ручку. Он поднес её ближе к лицу, рассматривая потертый корпус. Сколько раз Робби держал её в пальцах? Сколько протоколов заполнил, сколько подписей поставил этим самым стержнем? От мысли о том, что он касается того же предмета, который еще недавно был частью будней Робби, у Денниса предательски задрожали колени. Из оцепенения его вырвал резкий писк кофемашины, оповещающий, что кружка полна. Деннис сделал быстрый, жадный глоток. Кофе был крепким, тёмным и с той самой характерной горчинкой, к которой он успел привыкнуть за этот месяц. Он опустил взгляд на ручку в своей руке. Металлический корпус был т'плым от его ладони, царапина на боку была глубокой, обнажающей серебристый металл под черной краской. Это была вещь с историей. Вещь, которая видела сотни зрачков, расширенных от страха, суженных от наркотиков и стеклянных от смерти. Робби не дарил подарков, он давал инструменты. Деннис сунул ручку в нагрудный карман скраба. Она легла туда ощутимо, оттягивая тонкую ткань. Он допил кофе в два больших глотка, обжигая горло, сполоснул кружку и вышел в коридор. В пятой смотровой пахло потом и старым одеколоном. Пациент крупный, грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом сидел на краю кушетки, тяжело дыша и потирая грудину кулаком.       — Мистер Эванс? — Деннис вошел уверенно, на ходу надевая перчатки. — Я доктор Уитакер. Мне сказали, у вас давит в груди?       — Давит, сынок, как будто слон сел, — прохрипел мужчина. — И печёт вот здесь... Доктор, это же не инфаркт? У меня жена в коридоре, она с ума сойдет. Деннис подошел ближе, глядя на монитор, ритм синусовый, но чуть учащенный. Давление повышено.       — Мы сейчас во всем разберемся. ЭКГ у вас спокойная, это хороший знак, но нам нужно проверить всё остальное. Деннис начал осмотр. Легкие чистые, живот мягкий, он действовал методично, как учил Робби, от общего к частному.       — Посмотрите на меня, пожалуйста. Деннис потянулся к карману и достал ту самую ручку, большой палец лег на кнопку. Щелчок был мягким, не то что у дешевых пластиковых фонариков. Яркий луч ударил в глаза пациента.       — Следите за светом, только глазами. Зрачки реагировали живо и синхронно. Деннис почувствовал странный прилив спокойствия. Он выключил фонарик и сунул его обратно в карман.       — Зрачки в норме. Мистер Эванс, скажите, боль усиливается, когда вы делаете глубокий вдох? Или когда двигаетесь?       — Нет... только когда лежу... и во рту кисло, — признался пациент. Деннис кивнул, картинка складывалась. В этот момент штора отъехала в сторону. Робби стоял в проходе, держа в руках планшет. Он не вошел внутрь, соблюдая границы, но его взгляд был прикован к Деннису.       — Ну, доктор Уитакер? — спросил Робби с порога, игнорируя пациента. — Каков ваш вердикт? Мы везем его в катетеризационную или у нас есть другие идеи? Это был очередной тест, прямо при пациенте. Деннис выпрямился, чувствуя тяжелый взгляд наставника на лице.       — Клиническая картина смешанная, — начал Деннис, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Характер боли и пограничные тропонины настораживают. Но кислый привкус во рту, усиление боли в положении лежа и отсутствие динамики на ЭКГ больше указывают на ГЭРБ. Острый эзофагит часто имитирует сердечный приступ. Робби слегка прищурился, но не перебил ожидая решения.       — Твои действия? — коротко спросил он.       — Дифференциальная диагностика ex juvantibus, — ответил Деннис, выпрямляясь. — Дадим ему смесь лидокаина и антацидов. Если боль и жжение пройдут через десять-пятнадцать минут значит, это пищевод. Если нет, продолжаем кардиологический протокол и готовим к ангиографии. В палате повисла тишина, мистер Эванс переводил испуганный взгляд с одного врача на другого. Робби медленно, очень медленно кивнул и уголок его рта едва заметно дрогнул вверх.       — Хорошо, — произнес он, опуская планшет. — Действуй, но даже если боль пройдет, не выписывай его без повторных тропонинов через два часа, исключи инфаркт железобетонно. Он развернулся и вышел, бросив через плечо:       — И поторопись. У нас в скорой еще два живота. Остаток смены пролетел как в тумане, но Деннис двигался быстро, решения принимал уверенно. Смесь лидокаина и антацидов сработала, мистер Эванс через двадцать минут уже улыбался и просил позвать жену, боль ушла. Каждый раз, доставая ручку-фонарик, чтобы проверить горло ребёнка с ангиной или посветить в зрачки наркоману, Деннис чувствовал незримое присутствие Робби. Но теперь это не давило а поддерживало. 18:36. Смена закончилась. Деннис дописал последнюю карту, нажал «Сохранить» и закрыл программу, экран погас. Он медленно встал из-за стола. Вокруг кипела жизнь, новая смена принимала пост, но для Денниса мир вдруг замер. Уже стоя у шкафчиков он снял стетоскоп с шеи и убрал его в рюкзак. Переоделся обратно в футболку и джинсы, ручку-фонарик он переложил в карман. Ему нужно было уйти, просто выйти через эти двери и не оборачиваться. Деннис вышел в главный коридор. Он искал глазами Робби, чтобы... попрощаться? Или, наоборот, чтобы убедиться, что тот занят, и тихо улизнуть, избежав неловкости? Робби был у выхода на скорую. Он стоял спиной к Деннису, разговаривая с парамедиками, которые только что выгрузили каталку. Робби жестикулировал, что-то объясняя, его широкая спина в тёмно-синей кофте была как стена, отделяющая отделение от внешнего мира. Деннис замер в нерешительности. Подойти? Сказать банальное «спасибо за всё»? В этот момент Робби, словно почувствовав взгляд затылком, резко обернулся. Он перестал говорить, махнул рукой парамедикам, отпуская их, и посмотрел прямо на Денниса. Между ними было метров десять коридора, заполненного людьми. Робби не подошел, он не улыбнулся, просто смотрел на Денниса долгим, серьёзным взглядом. Затем он поднял руку с зажатым в ней стаканчиком кофе, коротким, салютующим жестом. Это было прощание. И тут Робби одними губами, беззвучно, произнес что-то. Деннис не был уверен, но ему показалось, что это было: «Не облажайся». Деннис кивнул ему в ответ, чувствуя, как щиплет в глазах, и, резко развернувшись, толкнул тяжелые двери выхода. Осенний воздух ударил в лицо свежестью и запахом мокрого асфальта. Деннис сделал глубокий вдох, стоя на тротуаре он сжимая в кармане подаренную ручку. Ротация в неотложной помощи в Питте подошла к концу. Стоило только переступить порог квартиры, как на Денниса начало накатывать осознание, то самое, которое он так отчаянно игнорировал весь день и всю дорогу домой. К горлу подступил непрошеный ком, а глаза защипало от подступающих слез. Уитакер бессильно прислонился плечом к стене, пытаясь перевести дух. С кухни доносился шум, Тринити уже была дома. Пока Деннис добирался долгим маршрутом, пытаясь «проветрить голову» и оттянуть момент возвращения, она успела вернуться. Боясь, что она заметит его состояние, Уитакер быстро шмыгнул в свою комнату. Бросив рюкзак прямо на пол, он плашмя упал на кровать. Внезапно всё тело пронзило той самой острой болью, которая всегда предвещает неизбежный взрыв, когда слезы вот-вот готовы хлынуть из глаз. Подушка заглушила первый, самый громкий и рваный всхлип, который вырвался из груди Денниса. Его плечи затряслись в конвульсиях, которые он сдерживал последние десять часов. Это было не просто расставание с местом практики. Это было ощущение, будто с него содрали кожу. Весь этот месяц он жил в режиме предельной концентрации, ловил каждый взгляд Робби, каждое его движение, питался его скупой похвалой, как наркотиком. А теперь... теперь была тишина, и пустота. И эта проклятая обыденность квартиры с её запахом жареного лука, который доносился с кухни. Деннис перевернулся на бок, поджимая колени к груди, в ту самую позу эмбриона, в которую он укладывал пациента для пункции. Его рука сама, рефлекторно, потянулась к карману джинсов, пальцы нащупали холодный, металл. Он вытащил ручку-фонарик. В полумраке комнаты, освещенной только уличным фонарем за окном, царапина на черном корпусе блеснула. Деннис нажал на кнопку. Яркий, сфокусированный луч разрезал темноту, ударив в стену напротив кровати маленьким белым солнцем. «Твоя ручка мажет. Забери». Робби не умел говорить «я буду скучать» и не умел говорить «ты стал мне дорог». Он дарил инструменты, чтобы ты мог работать дальше, без него. От этой мысли дыхание перехватило снова, и Деннис зажмурился, чувствуя, как горячие слезы текут по вискам, капая на подушку. Он прижал фонарик к груди, сжимая его так сильно, что металл врезался в ладонь. Дверь в комнату скрипнула, Деннис не услышал шагов но полоска света из коридора ударила по глазам. Он дернулся, пытаясь вытереть лицо, спрятать фонарик, сделать вид, что он просто спит, но было поздно. Тринити стояла в проеме, в домашней растянутой майке. Она замерла, увидев его скрюченную фигуру на кровати и подрагивающие плечи.       — Эй... — её голос, обычно громкий и насмешливый, сейчас прозвучал тихо и растерянно. Она вошла в комнату, не спрашивая разрешения, и присела на край матраса что прогнулся под её весом. Деннис отвернулся к стене, пытаясь подавить предательские всхлипы, но тело его не слушалось.       — Ну ты чего, Уитакер... — Тринити вздохнула. Она не стала лезть с объятиями, зная, что это может только ухудшить ситуацию, но её рука легла на его вздрагивающее плечо — Ты что, думал, ты сделан из железа? Её взгляд упал на его руку, судорожно прижатую к груди, на черный металлический цилиндр с царапиной. Глаза Тринити округлились, на знала этот фонарик. Весь персонал знал этот фонарик. Робби чуть не откусил голову медбрату месяц назад, когда тот случайно попытался положить его в свой карман.       — Чёрт возьми... — прошептала она, и в её голосе прозвучало неподдельное благоговение пополам с шоком. — Это что... фонарик доктора Робби? Она перевела взгляд с фонарика на мокрое, раскрасневшееся лицо Денниса, который все-таки повернулся к ней, не в силах больше прятаться.       — Он отдал его тебе? — переспросила она, словно не веря своим глазам. Деннис лишь коротко, дергано кивнул, кусая губы, чтобы не завыть в голос. Тринити медленно выдохнула, качая головой.       — Ох, Деннис... — она грустно улыбнулась и, наклонившись, порывисто обняла его, прижимая его голову к своему плечу. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Он не дарит свои вещи, никогда. Она погладила его по спине, пока он, наконец, позволил себе разрыдаться в её футболку, выпуская всё напряжение этого бесконечного месяца.       — Он признал тебя, идиот, — шептала она ему в макушку, пока он цеплялся за неё, как за спасательный круг. — А теперь реви. Давай, выпускай это дерьмо наружу, пока не лопнул. Уитакер до боли вцепился в её плечи, пряча лицо, пока крупные слезы катились по щекам и капали им на ноги. Его сотрясала крупная дрожь, которую он больше не пытался унять. Слова Тринити были как соль на открытую рану. «Он признал тебя». Если бы только это. Если бы это было только о профессиональном признании, Деннис сейчас сиял бы от гордости, а не выл в пропитанную запахом жареного лука футболку соседки. Проблема была в том, что Деннис хотел не только признания. Он хотел того, что было абсолютно, категорически невозможно. Деннис хотел эти грубые руки, пахнущие латексом и дорогим кофе, хотел этот тяжелый, собственнический взгляд, направленный только на него. Он хотел знать, каково это, когда Майкл Робинавич не кричит, а шепчет. Он влюбился, глупо, безнадежно, по-мазохистски влюбился в своего наставника, в заведующего отделением, в человека, который был для него недосягаемой величиной. И теперь, когда Тринити говорила о «чести» и «статусе», Деннис чувствовал себя обманщиком. Он плакал не от гордости, нет, Деннис плакал от горя. От осознания того, что завтра он проснется, и у него не будет повода увидеть Робби. Что их «связь», которую он нафантазировал в своей голове за эти бессонные ночи, оборвалась в тот момент, когда двери отделения закрылись. Робби дал ему ручку, инструмент. А Деннис хотел отдать ему сердце.       — Тише, тише... — ворковала Тринити, раскачиваясь с ним из стороны в сторону, как с ребенком. — Я знаю, это синдром отмены, Робинавич подсаживает на себя. Он как наркотик, ты думаешь, ты особенный, но на самом деле все мы через это проходили. Ну, может, не так интенсивно... Она не знала, Тринити думала, это стокгольмский синдром замученного студента. Ей и в голову не приходило, что Деннис оплакивает не наставника, а мужчину. Деннис судорожно вздохнул, пытаясь успокоиться, но новый спазм сжал горло. Он крепче сжал ручку-фонарик. Металл нагрелся от его ладони, став почти горячим. Это было всё, что у него осталось, маленький кусочек Робби, который он мог унести с собой.       — Я... я не знаю, что со мной, — выдавил он сквозь рыдания, и это была полуправда. Он знал, но сказать это вслух значило сделать это реальным и грязным. Тринити отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Её глаза были теплыми и серьёзными.       — Ты выгорел, Деннис. Ты отдал этому месту всё, что у тебя было, и даже больше. А Робби... он умеет выжимать людей досуха. Она потянулась рукой и стерла слезу с его щеки большим пальцем, жест, пугающе напомнивший ему Робби в лифте, отчего Денниса снова передёрнуло.       — Слушай, — сказала она твердо. — Сейчас мы сделаем вот что. Ты пойдешь в душ, смоешь с себя этот день, а я разогрею рагу. И мы не будем говорить о медицине, о Питте и о докторе Робби хотя бы до утра, идёт? Она посмотрела на его руку, сжимающую фонарик.       — А эту штуку... положи на тумбочку, она никуда не денется. Он отдал её тебе, она твоя. Тринити встала, потянув его за руку, заставляя подняться с кровати.       — Давай, Гекльберри, вставай. Ты выглядишь как зомби, которого сбило легковушкой. Деннис поднялся на ватных ногах. Он чувствовал себя опустошенным, выскобленным изнутри. Но истерика, достигнув пика, начала отступать, оставляя после себя тупую, ноющую боль в груди, там, где теперь поселилась пустота размером с одного конкретного заведующего отделением. Уитакер стоял под струями воды, но сил на слезы больше не осталось. Казалось, он действительно выплакал всё до последней капли на плече у Тринити. Голова немилосердно раскалывалась, а глаза под набухшими веками безучастно смотрели на кафельную плитку под ногами. Зеркало над раковиной запотело, превратив его отражение в размытое серое пятно. Деннис провел ладонью по стеклу, оставляя мокрую дорожку, и посмотрел на себя. Вид был жалкий. Вместо глаз две красные щели на бледном лице, нос распух. Голова гудела тупой, пульсирующей болью, расплата за обезвоживание и истерику. Кое-как закончив с душем, Деннис вышел из ванной, вяло вытирая волосы полотенцем. Он натянул старую серую толстовку и свободные домашние штаны. Без формы, без бейджа, без стетоскопа на шее он чувствовал себя странно легким и одновременно беззащитным. Взгляд сам собой метнулся к тумбочке у кровати. Чёрная ручка-фонарик лежала там, где он её оставил. На фоне светлого дерева тумбочки она казалась чужеродным объектом, осколком другого мира. Металлическим напоминанием о том, что всё это было реальностью, а не сном. Из кухни донесся звон тарелок и запах еды, насыщенный аромат, от которого пустой желудок скрутило спазмом, хотя аппетита не было совершенно. Деннис глубоко вздохнул, собирая остатки самообладания, и вышел к соседке. Тринити уже накрыла на стол. На маленькой кухне было тепло и светло. Она поставила перед ним глубокую тарелку с дымящимся рагу. Сама она сидела напротив, уже ковыряясь вилкой в своей порции, и смотрела на него с подчеркнутой нормальностью, словно полчаса назад он не рыдал у неё на плече.       — Выглядишь как мокрая мышь, которую достали из водостока, — констатировала она беззлобно, пододвигая к нему стакан с водой. — Пей, и ешь. Тебе нужны углеводы, иначе завтра ты не встанешь с кровати. Деннис послушно сел, взял ложку.       — Спасибо, Трин, — голос был хриплым, надтреснутым. Он заставил себя проглотить первую ложку. Еда была вкусной, горячей, домашней, полной противоположностью больничному кофе и автоматам с сэндвичами. Но каждый глоток давался с трудом. Внезапно на столе, рядом с его тарелкой, ожил телефон. Экран загорелся, и телефон коротко пискнул, оповещая о входящем письме. Деннис вздрогнул, сердце пропустило удар, глупая, предательская надежда снова подняла голову. Он медленно перевел взгляд на экран. Это был не Робби. Уведомление от Gmail: От: Mercy Hospital, Residency Program Coordinator Тема: Welcome Packet & Monday Orientation Schedule «Уважаемый мистер Уитакер, мы рады приветствовать вас... Ваша ротация начнется в понедельник в 08:00... Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенными картами парковки...» Реальность ударила под дых. «Мерси», другая больница, совершенно незнакомые ему врачи и их установки, если раньше это абсолютно никак не задевало Денниса, то сейчас это письмо было сравни катастрофой. Деннис уставился на экран, чувствуя, как буквы расплываются перед глазами. Это было официальное подтверждение. Медицинский центр травматологии Питтсбурга временно остался в прошлом.       — Что там? — спросила Тринити, заметив, как побелело его лицо. Она перегнулась через стол, заглядывая в экран. — А... «Мерси». Прислали расписание? Она вздохнула, откладывая вилку.       — Знаешь, в «Мерси» отличная столовая. И парковка там бесплатная для студентов. И заведующий отделением терапии, говорят, душка, который отпускает домой ровно в пять. Она пыталась найти плюсы, по крайней мере она постаралась. Но Деннис слышал только одно, там не будет Робби.       — Я не хочу бесплатную парковку, — тихо прошептал Деннис, откладывая телефон экраном вниз, словно это могло отменить письмо. — Я хочу, чтобы мне одним взглядом показали если я делаю что-то не так. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как новая волна отчаяния, тихая и тягучая, накрывает его с головой.       — Что мне делать, Трин? Как я пойду туда в понедельник и буду улыбаться каким-то чужим людям, когда я... когда я оставил всё там? Деннис тут же пожалел о своих словах и снова уткнулся взглядом в тарелку. Для обычного студента смена больницы перед новой ротацией не должна быть такой трагедией, но в его случае всё было гораздо сложнее. Деннис еще пару минут лениво ковырял рагу, заставив себя проглотить несколько ложек. Закончив, он отнес тарелку в раковину.       — Спасибо, Трин, — тихо бросил он, не оборачиваясь. Тринити проводила его долгим, обеспокоенным взглядом, но останавливать не стала. Она понимала, что сейчас любые слова будут звучать фальшиво.       — Постарайся поспать, Ден, — тихо сказала она ему в спину. — Просто выключи мозг. Деннис закрыл дверь своей комнаты, отрезая себя от света и запаха еды. Выходные прошли как в тумане., серый, вязкий туман, в котором время потеряло смысл. Деннис почти не выходил из комнаты парень лежал на кровати, глядя в потолок, и щелкал кнопкой фонарика делал он это нервно, но в то же время осторожно, постоянно одергивая себя. Деннис до боли боялся, что механизм не выдержит и сломается, если он продолжит вымещать всю свою тревогу на этой ни в чем не виноватой вещице, ставшей для него почти сакральной. Помимо того, Деннис проверял телефон каждые десять минут. Не потому что ждал звонка от семьи или от Тринити, он ждал его. Глупая, иррациональная часть его мозга надеялась, что Робби напишет что-то. Что угодно, может даже что-то глупое, совсем не в его стиле. Но телефон молчал. Последним сообщением в чате с контактом Доктор Робби так и остался приказ дышать на четыре счёта.