Долгая дорога

Родной штат встретил темнотой и прохладой. До Омахи они добрались только к самому вечеру. Солнце давно скрылось за горизонтом, будто и вовсе не поднималось на небо. Так казалось из-за белой метели, продолжающейся целый день. Сразу по приезде в город они заселились в мотель у хайвея, в номер, который будто не отличался от предыдущего. Разве что вместо занавесок были жалюзи. Сил на прогулки по городу не было, этот бесконечный день уничтожил обоих как физически, так и ментально. К вечеру у Робби на лбу выросла небольшая шишка – если не присматриваться, ее можно и не заметить. Уитакер присматривался – он не мог не присматриваться. Помимо шишки у него на лице выросло незнакомое и еще не изученное выражение задумчивости и озабоченности, будто он пытался решить какую-то задачу или распутать клубок наушников, понимая при этом бесполезность и безрезультатность этого занятия. После быстрого душа, приводя себя в порядок и ожидая сообщения, Уитакер поглядывал на него, лежащего на расправленной кровати и занятого чтением чего-то очень важного в телефоне. Робби не хотелось ничего – только дождаться сна и, по возможности, не думать, куда собирается и с кем встречается его спутник, в кармане которого завибрировал-таки телефон. Посмотрев на экран, он снова улыбнулся так, то есть счастливо, и глубоко вздохнул. Может, здесь или в Брокен Боу его кто-то ждал. И если это так, то пусть. Так будет даже проще. А к тяжести на сердце и одиночеству он привык. — Наверное, я недолго, — неловко топчась у двери, Уитакер похлопал себя по карманам куртки, проверяя на месте ли кошелек. — Можешь взять машину. — Ох, не стоит, вдруг вам захочется куда-нибудь поехать. — Я никуда не собираюсь, — Робби холодно посмотрел на него через стекла очков и как бы в подтверждение своих слов забурился глубже в постель, светя пятками, выглядывающими из-под одеяла. Скорее всего, он обойдется и без ужина. Максимум – допьет кофе, уже точно с триазоламом. — Спасибо, но за мной заедут, так что… — Круто, — и это «круто» отличалось от того, что прозвучало в дорожной забегаловке несколько часов назад; оно было бесцветное, безликое, очень красноречивое. Почему-то Уитакера это повеселило: он опустил голову и, сжимая в пальцах замок от куртки, беззвучно посмеялся. — Я собираюсь встретиться с кузиной, — все еще улыбаясь, объяснил он и посмотрел прямо в глаза Робби, чуть склонив голову набок, — дочкой дяди Джошуа, который ну, умер от инсульта. — Хорошо, — тот постарался остаться спокойным и спросил, не в силах оставаться спокойным под его внимательным взглядом, прожигающим до костей: — Что-то не так? — Нет, просто… — Уитакер закачал головой, — неважно, — взялся за ручку двери, — вам привезти что-то на ужин? — не мог же доктор Робби, самый благоразумный человек на свете, вдруг начать его ревновать? Да и с чего бы? — Нет, спасибо. — Ладно, — махнув рукой, он вышел из номера. Он вернулся через четыре часа и одиннадцать минут. Свет уже погас, было уже тихо, Робби уже спал, лежа на спине, и шумно дышал через нос, отвернув голову от окна. Через щели в жалюзи на пол падал свет. Сегодня во сне он оставался напряженным, хмурясь и сжимая в руке, покоящейся на груди, дужку очков. Будто только снял их и отрубился, не донеся до тумбочки. Это была всего лишь вторая ночь в мотеле – Уитакеру казалось, прошла уже целая вечность. И сегодня была его очередь стать свидетелем сна другого человека. Всего лишь вторая ночь, надо же. Он присел у кровати Робби и постарался незаметно вытащить очки, для чего все-таки пришлось немного разогнуть его суставы. Тот даже не дернулся. Его рука расслабилась, и Уитакер, не удержавшись, провел большим пальцем по костяшкам. Его кожа была теплой и сухой. И все еще пахла антисептиком. А еще – дешевым мотельным мылом, теперь, скорее всего, они пахли почти одинаково. Жаль, что ненадолго. Поднявшись, Уитакер осторожно сложил дужки. Пластик цокнул в оглушающей тишине комнаты. В оглушающей тишине комнаты скрипнули пружины матраса, когда он сел на него, вертя очки в руках. Выдыхая, он приложил их за оправу к своим губам, потому что хотел поцеловать глаза того, кому они принадлежали. В оглушающей тишине комнаты мыслей было почти не слышно – только одна настойчиво пульсировала в ребрах, горле и висках. Опустив плечи, Уитакер смотрел на лицо Робби, чувствуя, как внутри крутит и горит. Он был влюблен в него, он понимал это сейчас со всей серьезностью и глубиной. Он был так крепко влюблен в него, что это почти убивало, но держало в состоянии делирия между сном и реальностью. Он так много хотел и так мало мог сделать, что разгоревшийся за день костер стал маленьким адом внутри него. Его спрятать будет уже сложнее, а спрятать придется. Тишина и мрак комнаты давили. Падая головой на подушку, Уитакер попытался уснуть. Завтра будет тяжелый день. Сегодняшний день высосал из него все силы. Несмотря на усталость, сон пришел только к двум часам ночи. А утром, еще до рассвета, его разбудила тревога. Он лежал на спине, глядя в экран телефона уменьшенной до минимума яркости, щурясь. За ночь сообщений от Пола не было. Скорее всего, отец так и не поехал в больницу. Через несколько часов он увидит его сам. И ему было страшно. Страх всегда поджидал его перед рассветом. Закрывая глаза и задерживая дыхание, Уитакер пытался принять его: ему было страшно за неясность будущего и за невозможность дышать. В этом номере с грязными окнами. В этой ситуации безвыходности. В этой темноте. Он задыхался. Робби теперь спал лицом в подушку, и его спина медленно поднималась и опускалась под одеялом. Вдох. И выдох. Телефон мигнул входящим сообщением: «Мой дорогой кузен, поздравляю тебя с днем благодарения! Спасибо, что согласился встретиться со мной вчера. Надеюсь, ты найдешь выход, не держи все в себе. Помни, что ты всегда можешь поговорить со мной! И ты помнишь Люцию?» — к нему была прикреплена фотография с деревянной фигуркой лошадки, которую Уитакер выточил в детстве под присмотром дяди Джошуа, ее отца. Написав ответное поздравление кузине Хлое, он устало выдохнул, сжимая телефон в руках. Да, вчера они много говорили, в том числе о Робби – он не мог не говорить о нем, и она поняла все практически сразу. В детстве они хорошо ладили и, видимо, эта связь осталась до сих пор. Хлоя не сильно удивилась, что избранником ее кузена стал мужчина: всю юность она догадывалась, что его не привлекают девочки, она чувствовала это интуитивно, по-женски. Сейчас Хлоя стала еще больше похожей на свою маму, то есть еще более красивой: они не виделись около пяти лет, со свадьбы их племянника Сэма. Хлоя сама следующим летом собиралась замуж, она хвасталась кольцом и тем, что успела до тридцати пяти. У Хлои все было в порядке: ее мама здорова и живет неподалеку, у нее нормальная работа в издательстве, у нее любящий жених и две милые собаки. И Дэннис ей ни в коем случае не завидовал – он был рад за нее. В их семье редко кто был счастлив, а она смогла. И она была права – ему не обязательно копить все в себе. Еще до того, как будильник Робби сработал (предположительно, опять в семь утра), Уитакер проскользнул на улицу, наспех накинув одежду и не зашнуровав ботинки, стараясь не смотреть на спящего мужчину. Он прошел к лестнице и сел на замерзшие ступеньки, вертя телефон в руках. Ночью тоже шел снег. И утро выдалось холодное и влажное, по-настоящему темное, как никогда сочетаясь с настроением и тревогой, грызущей душу. Жаль, что он бросил курить. В Питтсбурге было почти шесть утра, а значит, Сантос уже проснулась и собиралась на смену. — Эй! Гекльберри! — раздался в трубке слишком бодрый для такого времени голос и шкворчание масла на сковороде. Вероятно, Гарсиа была где-то рядом. — Ты в порядке? — следом прозвучал вопрос. Конечно, они ведь никогда не созваниваются. — Я хотел кое-что тебе сказать, — выдохнул он, ежась от холода: куртку он оставил в номере, — поделиться. — Та-а-ак… — Я влюбился, — поджал он плечи к ушам и тут же опустил их, — да, влюбился. Говорить о подобном настолько прямо было неловко, но как только эти слова сорвались с его губ, как только он сам услышал свой голос, произносящий их, то почувствовал, что это правильно. Да, он влюбился. Провалился в это чувство, и оно не было мраком и грехом, оно не было воплощением страха, оно наполняло его сердце трепетным светом. Оно заставляло его оборачиваться на Робби, заботиться о нем, стремиться к нему, хотеть его, в конце концов. Само по себе оно было прекрасно. — Аллилуйя! Надеюсь, в нашего сногсшибательного босса? — пробубнила Тринити, и на фоне было слышно, как закрывается дверь и как наступает тишина, что говорило о том, что она ушла в другую комнату. — Почему ты сразу решила, что в него? — Глупые вопросы задаешь. Не в водителя автобуса же ты втрескался. А что, разве не так? — Так. — Ну вот! Ты ж по нему второй месяц сохнешь, — неужели это так заметно? — Да? Я думал… — Не тем местом думаешь! Ох, Гекльберри, ты сама невинность, — судя по скрипу, Сантос мучила кресло, раскачиваясь в нем. — И должна признать, вы бы очень мило смотрелись вместе, хотя не уверена, что хочу, чтобы ты приводил его ко мне, все-таки слышать, как твой сосед трахается с твоим начальником это как-то… — Ладно-ладно. Кто бы говорил, конечно. Звуки их с Гарсиа игрищ слышно через две стены. — Что такое? Смущаешься? — посмеялась девушка. — Нет, конечно. — Точно? Не говори, что сам этого не хочешь. Боюсь представить, какие грязные мыслишки копошатся в твоей кудрявой голове. — О боже, Сантос… — это мучение могло продолжаться вечно и продолжится, когда он вернется. — Хотя тебя можно понять. Перед таким мужчиной невозможно устоять, в твоем случае, я почти уверена, в прямом смысле. Уитакер выругался, чувствуя, как краснеют на морозе щеки (и нет, не от мороза), и поспешил свернуть с этой скользкой и неловкой дорожки: — Что там с котом, лучше расскажи, — да, на еще более скользкую. Скрип кресла прекратился. Он буквально видел, как Сантос хмурилась: — Откуда ты знаешь про кота? Вот черт! — М-м-м, — зажмурившись, промычал он, быстро пытаясь придумать ответ. — А, мне Джавади… — Не ври! — прикрикнул женский голос ему прямо в ухо, пришлось даже телефон повернуть в другую сторону, — ничего она тебе не писала! — продолжила возмущаться его коллега и через несколько мгновений охнула: — Дана фоткалась с котом, она точно отправила фотку Робби, подожди, тебе Робби рассказал? Ты что, сейчас с ним? — ее зоркости мог позавидовать рентгеновский аппарат. Уитакер отрицательно промычал, для убедительности качая головой. — То есть ты выдумал болезнь отца, чтобы провести с ним отпуск?! Это об этом вы говорили после смен?! — разразилась гневом она. — Это очень! очень подло с твоей стороны, Гекльберри! — Нет-нет, отец реально болен! — быстро объяснился тот. — То есть подожди, вы с ним типа вместе поехали? В одной тачке, пьете кофе, спите в одном номере? — Нет, я же говорю… — Я тебе не верю, — уже мягче проговорила Сантос, не дав ему закончить. — Это не мои проблемы, — посмеялся Уитакер, пытаясь ногтем стереть с ботинка грязь. — О, у тебя проблемы посерьезнее – ты втрескался в босса! — Я разберусь с этим, — перебил он ее. — Воу-воу, полегче, ковбой. Разберешься, конечно. Ты с разным дерьмом разбирался… — Это не дерьмо. — Еще бы! Это лучшее чувство на свете – зависимость, невменяемость, тревожность, тахикардия, отупение… Уитакер вымученно простонал, падая головой на колени и вдавливая в них лоб. — Ты влюблен, и это прекрасно! — Это… — Мучительно? Бывает. Эй, расслабься. Никто не забирает у тебя твои чувства, они по праву твои, делай с ними, что хочешь. — Ладно, — и это самое трудное. Потому что он хотел бы их проявлять, как проявились они на той полароидной фотографии, он хотел сам касаться его, хотел обнимать за шею, хотел целовать. Он хотел всего того, что крутилось в его голове, так сильно, что становилось по-настоящему больно. — Ты признаешься ему? — Уитакер готов был поклясться, что Сантос ехидно улыбалась в этот момент. — Конечно, нет. Как я, по-твоему, ему это скажу? — возмутился он. — Здрасьте, доктор Робби, вы мне нравитесь? — Там другие три слова. — Черт, Тринити, прекрати, пожалуйста, я умру тут прям щас. Кажется, зря он поделился с ней. Надо было позвонить Хлое. Или поговорить с каким-нибудь котом. Или крысой – их должно быть много на ближайшей помойке. О да, с ними он умеет ладить. Это не значило, конечно, что Сантос хуже. Просто она умела быть такой, очень прозорливой и честной, и ей он доверял, зная, что она точно сохранит его секрет, иначе бы просто смог соврать правдоподобно и сказать, например, что Робби звонил ему, чтобы узнать про отца, и невзначай упомянул кота. — Хорошо-хорошо, больше не буду. Хочешь, оставь все в тайне, хочешь, признавайся. Как будто у него есть выбор. У него не было выбора. Признание в чувствах приведет к большим проблемам, и Робби ни к чему о них знать. Так будет лучше для их же будущего. — А кот поймал еще двух крыс! — безмятежно продолжила Сантос, виртуозно, как мастер по жонглированию дефибрилляторами, меняя тему. — Что? Откуда там еще две? — громко удивился он. — Видимо, оставили потомство. — Жуть. — Ждут, когда ты их поймаешь. Возвращайся скорее, Гекльберри, мы без тебя скучаем. — Да-да, — улыбнулся он, накручивая на палец шнурок. — Иоланде привет. — И тебе. Уитакер завершил звонок и остался на лестнице, обнимая колени руками и глядя на полупустую парковку. Часы тикали на запястье и, кажется, замедлялись. Время останавливалось, консервируя его в этом состоянии – в ста милях от дома, в десяти метрах от номера, в котором спал мужчина, в которого он был влюблен, в минуте от того, чтобы опустить руки. Закрывая глаза, Уитакер примирялся с решением и проигрышем – как обычно, смиренно и открыто. Он принимал, что этого пациента не спасти, что его душу не вытащить из этого пожара. Ему нужно просто научиться жить с этим и контролировать – да, скрывать и хранить, зато без вовлечения в это человека, который не должен сгореть в нем. Где-то в коридоре тихо открылась и закрылась дверь. По полу медленно зашаркали ботинки. Задрожала лестница под чьими-то усталыми шагами. Не успел Уитакер обернуться, как ему на плечи опустилась его же куртка и как руки, горячие после постели, слегка сжали их, тут же отпуская. Робби остановился на ступеньках рядом с ним, облокотившись о перила. Он смотрел прямо перед собой, он не торопил, не требовал объяснений, не закидывал вопросами – он просто пришел и просто ждал, разделяя на двоих тишину этого влажного ночного пейзажа. С темно-серого тяжелого неба на землю медленно валили крупные хлопья снега. — Спасибо, — придержав куртку, Уитакер поднялся, слегка шатаясь, — я уже собирался идти, — и оказался с Робби лицом к лицу. Теперь тот смотрел на него, в его глазах – утомленность и очень темная печаль, граничащая с отчаянием. Им нужно было просто подняться в номер. Им нужно было просто уехать отсюда. Робби нужно было только одно. Одна его рука медленно потянулась, как Уитакеру сперва показалось, к плечу, но поднялась выше и легла на его шею, а затем притянула ближе. Вторая рука, накинув на его голову капюшон от снега, легла вдоль линии плеч и обняла, придерживая куртку. Да, так будет лучше – скройте от мира его лицо, потому что оно не знает, как на это реагировать. Уитакер позволил себе наконец не сопротивляться. Закрыть глаза, выдохнуть, прижаться к нему лбом. Он чувствовал исходящий от Робби жар, чувствовал, как медленно поднималась и опускалась грудь, чувствовал, как подушечки его пальцев слабо поглаживали шею и челюсть, царапаясь о щетину. Ему пришлось обеими руками вцепиться в перила по обе стороны от него, чтобы удержать равновесие. Сердце билось в горле. Глаза слезились. Дыхания не хватало. И это было лучшее объятье в его жизни. — Когда я проснулся и не увидел тебя, подумал на секунду, что ты решил уехать один, — сквозь капюшон услышал Уитакер его тихий голос, — и я испугался. По-настоящему потерянный, он вибрировал в ушах и легких, заставляя сжимать зубы, сдерживать то ли стон, то ли вой. Больших усилий ему стоило не взять его лицо в руки и не поцеловать прямо сейчас, особенно когда Робби, вероятно, не получив ожидаемого сопротивления, обнял его свободнее, крепче и правильнее, прислонившись щекой к макушке. — Потом увидел куртку и подумал, ты вроде не сошел с ума, чтобы не надеть ее, — закончил он, и в его хриплом спросонья голосе проснулась улыбка. Не улыбнуться в ответ не вышло. Это была уже безусловная реакция его обезумевшего от влюбленности мозга. — Мне страшно, — признался он, касаясь губами его куртки. Он хотел бы поцеловать кожу под ней. Он бы хотел обнять его. Он бы хотел, чтобы этот момент не заканчивался. — Я знаю, что должен делать, но так не хочу этого. — А чего ты хочешь? — его пальцы скользнули на затылок. — Вам не понравится. — Уверен? — Да. И не испытывайте меня, — его ладони сильнее сжали металл, напрягаясь и изо всех сил цепляясь за них как за последнюю соломинку в этом водовороте. Перила бы не спасли их, зато их спас телефон Робби: он завибрировал в кармане его джинсов, и тот, выругавшись, полез за ним. Уитакер увидел, как он отключил будильник, и увидел время – было уже восемь утра. Он просидел на лестнице почти час. — А когда вы проснулись? — отстранившись, спросил он. Тот неохотно отпустил его. Он выглядел таким же, как прошлым утром, помятым и немного растрепанным. Футболка, выглядывавшая из-под куртки, смята, волосы взлохмачены, брови нахмурены. — Когда ты уходил, — выдохнул Робби. — Тебя долго не было, и я решил проверить, все ли в порядке. Сглотнув и опустив взгляд, Уитакер отступил еще дальше, врезаясь поясницей в ограждение с противоположной стороны: — Больше ничего не слышали? — лучше было бы свалиться с лестницы. — Нет. — Хорошо, — и даже прикрыл от облегчения глаза. Это было замечательно. Лучшая новость за утро! Если бы Робби слышал их разговор с Сантос, это был бы определенно конец. Уитакеру пришлось бы объясняться, им пришлось бы решать, что с этим делать и как с этим бороться, чтобы это не отразилось на работе. Он точно не слышал их разговор: иначе не обнимал бы его так легко. Почему вообще он сделал это? Что им двигало? Неужели просто желание поддержать? Прежние способы не сработали бы, по его мнению? — Есть новости? — в задумчивой тишине спросил Робби, поправляя куртку и тоже пряча глаза. Уитакер покачал головой, и они вернулись в номер, будто ничего не было. Робби и сам не до конца понимал, с чем был связан этот порыв – с его чувствами и желанием или потерей контроля. Или со всем одновременно. В нем запутывался такой плотный клубок мыслей и эмоций, что он еле сдерживал себя от того, чтобы не послать все к черту и выпустить беса из ребер. Его останавливало только то, что он не хотел навредить Уитакеру – за это он себя не простит. Поэтому он должен продолжать сопротивляться этому течению, которое со скоростью от нуля до семидесяти пяти миль в час несло их мимо полей и Великих равнин все ближе и ближе к краю пропасти. Он уже видел ее на горизонте, как видел солнце, отрывающееся от земли. Этим утром они благодарили будильник за то, что он спас их от падения или всего-навсего оттянул его.