Долгая дорога

Впереди – последний отрезок пути. Впереди – самое страшное. И в попытке оттянуть этот момент Робби и Уитакер неспешно позавтракали в кафе, залили обе термокружки кофе, окончательно запутавшись, где чья, заправились и вернулись на трассу. Робби спокойно позволил Уитакеру сесть за руль и выбрать маршрут: все-таки это его дорога, его путь домой. И тот был ему за это благодарен, предупредив, что на хайвей они не вернутся и поедут по шоссе вдоль реки – там было красиво. На экране его телефона на паузе стоял вчерашний плейлист. Позади остались большие города, туманы, леса и холмы. Впереди и вокруг растягивалась до самого горизонта равнина пустых полей и желтой травы. Путь домой ощущался не как долгожданное возвращение, радостное предчувствие встреч и воссоединение с семьей, как это бывало у других. Уитакер знал, что его ждала неконтролируемая тревога, предчувствие новых скандалов с матерью и пустота. — Значит, вчера ты встречался с кузиной, — Робби попытался вывести его на диалог, чтобы разбавить неловкую тишину, зависшую в салоне после их утреннего проявления слабости. — Да, с Хлоей, пять лет не виделись. А что? — Просто, — дернул он плечами, не собираясь, конечно, раскрывать своей глупой ревности, — вы близки? — Раньше были вроде как, в детстве я часто сбегал к ним. Пока его не было, Робби тоже сбежал, только из номера: в нем было слишком одиноко после предыдущей ночи, в его голове ассоциирующейся исключительно с идиллией. Предыдущей ночью они болтали, пили чай и ели сэндвичи, он видел Уитакера смущенным, смеющимся, милым и мягким, как никогда до этого. Он хотел бы чаще видеть его таким. Вчера вечером и сегодня утром он был зажат страхом. В душе Робби тоже был страх, и он пытался гнать его прочь и наслаждаться тем, что они были вдвоем сейчас. — С семьей я тоже давно не виделся, почти три года, — поделился его спутник, смотря прямо на дорогу серьезно и спокойно, словно пытаясь найти в ней разгадку, — тогда ездил навестить Пола и его жену Эбби. У них умер ребенок почти сразу после рождения. Он сделал паузу, и Робби не хотел заполнять ее репликами по типу: «Это ужасно!», «Боже, как так получилось?» — и прочей словесной мишурой. Он повернулся к нему, вытянув вперед ноги и обняв себя руками. — Они боялись, что это может произойти снова, — Уитакер продолжил сам, — в третий раз, между прочим: лет десять назад у них уже умер ребенок в младенчестве, — он быстро посмотрел на своего босса, — синдром Эдвардса, плюс родовая травма, я видел заключение. УЗИ они не делали. В прошлом году Эбби забеременела, и в этот раз обратилась в клинику. Ох, что ей мать устроила, Пол сказал, что они чуть ли не каждый день срались из-за этого. — Все закончилось хорошо? — Да, — с облегчением выдохнул он, включая поворотник и плавно перестраиваясь в левый ряд, — в июне родилась здоровая девочка, назвали Шай, это значит… — Дар, — кивнул тот и услышал, как Уитакер усмехнулся. Было приятно говорить с тем, кто тебя понимает. — Да, Пол с Эбби очень религиозны и сентиментальны. — У тебя вся семья такая? — У меня очень большая семья, и все сходят с ума по-разному, — убрав одну руку с руля и немного расслабившись, задумался Уитакер. — Удивительно, но дед – а ему девяносто два – рациональнее всех. Дядя со своими странностями, он много пьет и почти не выходит из комнаты, говорят, из-за того, что случилось с ним на войне. Нас четыре брата – Адам, Джордж младший, Пол и я. У меня семь племянников. Двое из них женаты, и у одного уже дочь. — Безумие, — посмеялся тот, с удовольствием слушая его рассказ. Это было приятнее и безопаснее, чем вслушиваться в свои мысли, отгонять их и чувствовать, как они жалят тебя подобно свирепым осам. — Бойтесь встретить их, — коварно усмехнулся Уитакер. — Не представляю, как я жил там и остался в своем уме, — и закачал головой, почесывая щетину – бриться утром не было ни времени, ни желания. — С этим я бы поспорил, — усмехнулся Робби и тут же получил несильный удар кулаком в плечо. Похоже, этот парень второй день подряд настроен поколотить его. Даже если так, он ничего не имеет против. — Что? — развел он руками, не переставая улыбаться. — Разве человеку в здравом уме захочется задержаться в Питт? — Ох заткнитесь. — Где твое уважение к начальству, Уитакер? — Серьезно? — сощурившись, тот посмотрел на него. — Нет. Конечно, нет. Робби беззвучно посмеялся, кусая губы. Бывает, память его подводит, но он прекрасно помнил, как два дня подряд собственноручно стирал между ними эти границы. Нечего их возводить теперь. Надо только не перейти черту. — Так значит, — начал он, возвращая разговор в безобидное русло о семье, к которой они едут, — лучше всего ты ладишь?.. — Пожалуй, с Полом и Эбби, насколько это возможно, — кивнул тот, глубоко вздыхая. — Они очень верующие, но знаете, по-хорошему, не фанатично, они ходят в церковь и при этом возят детей в лазертаг и не запрещают им слушать музыку. Пол старше меня всего на девять лет, Эбби – на шесть, так что да, мы с ними хорошо ладим и часто огребаем вместе. Робби задумался, как при такой, казалось бы, большой разнице в возрасте, они с ним так легко находили общий язык. Он был старше его на двадцать лет, он годился ему в отцы и при этом не питал к нему отеческих чувств – уж точно не теперь. В первую смену Уитакер показался ему слишком эмоциональным и потерянным для такой тяжелой работы, пока из этой чувствительности не выглянула странная безумная решительность и готовность идти до конца несмотря на страх. Возможно, в этом была и своеобразная мудрость. Не каждый «взрослый» с таким справится. Робби вот не смог. — С самым старшим, Адамом, — вел Уитакер его дальше по своей жизни, — у нас тоже нормальные отношения, хоть я никогда не делился с ним проблемами. Нам просто не о чем было говорить, мы как будто жили в разных семьях, — усмехнулся он, — когда я родился, моей матери было сорок, ей было не до меня. Можно сказать, меня растила Лили, жена Адама, я был таким, тренировочным манекеном перед их первым сыном Сэмом, — в этот момент впервые за весь рассказ его голос потускнел. — А потом и у Джорджа с Дейзи родился Итан, и уже я помогал с ним. — И сколько тебе было? Следом и улыбка сползла с губ. Веселье растворилось из головы, уступая место настоящим воспоминаниям. — Шесть, — кивнул он, и его лицо выглядело ровным и серым, как небо за окном, — мне было шесть, когда родился Итан, семь, когда родился Ричи, десять, когда родился Калеб, тринадцать, когда родилась Рут, пятнадцать, когда родилась Роуз, семнадцать, когда родился Джейк, — как небо, хранящее за собой бесконечную тяжесть и тоску, произносил он мантрой эти слова. — И вот Шай. Он говорил гладко, и за этими словами скрывалось много тьмы. Такой мрак не показывают окружающим. Такой мрак хранят глубоко в сердце, берегут для специалиста. Очень больно для ребенка понимать, что он лишний, не желанный и не любимый, что он – функция. Это было с Уитакером всегда – весь его путь до этого момента. Понимание, что в большой семье ему отведено совсем немного места. Отчасти это сделало его таким, какой он есть. Отчего тогда он так подавлен сейчас? Почему вновь сжимал руль двумя руками? О чем недоговаривал? Подведя в уме нехитрые подсчеты, Робби сглотнул, боясь озвучить свое предположение. — У тебя семь племянников, — сказал он осторожно.  Тот кивнул. Имен было перечислено восемь. — Тогда… — начал он, но Уитакер его перебил. — Ричи умер в полтора года, утонул. Он смотрел прямо на дорогу, которая вела на запад, которая вела его к семье, обратно в бесконечную тьму и одно воспоминание, перевернувшее его детство, укравшее его детство. Он очень хорошо помнил тот день, он был жарким и солнечным, тени от ив шевелились на земле. Речка журчала. В траве копошились насекомые. — Дэннис, — Робби потянулся к его плечу, и, как только его ладонь коснулась его, тот вздрогнул, будто испугавшись, — извини.  — Нет-нет, всё… всё нормально, — выдохнул Уитакер, глазами мечась по дороге. — Это было давно. Ему хотелось, чтобы его рука вернулась к нему: легла на плечо, на колено, на запястье, куда угодно и как угодно, бегло, жестко, мягко. Он так сильно хотел снова раствориться в его объятьях, пропахнуть ими, забыться в них – эти прикосновения были единственным способом получить хоть немного его тепла. Но рука исчезла и тревожно сжала запястье хозяина, и Уитакер ничего не мог с этим сделать. Ему нельзя было поддаваться своим чувствам, ему нужно было сдержать их в себе – захоронить, закопать, затаить, чтобы потом зарываться в них и лелеять, прижимая к груди. Только так он сможет уберечь их. — Разве есть разница? — тихо спросил его Робби, тоже глядя на дорогу. — Нет, никакой. Шоссе петляло по полям и между мелких затянувшихся льдом и ряской озер. Наблюдая за ними, подпирая подбородок рукой, Робби услышал, как Уитакер тихо выругался, и повернулся к нему. Краем глаза он заметил, как на экране его телефона мелькнуло окошко уведомления. — В чем дело? — спросил он. — Какого-то черта они пошли на службу, все! — на всякий случай уточнил он, — ну конечно. Интересно, в каком состоянии отец, если его потащили в церковь. Может, все-таки они ходили в больницу. Может, все-таки его болезнь не так опасна. Во время остановки на заправке он попытался дозвониться до Пола, но тот не отвечал. Когда за стеклом вновь замелькали города, все знакомые, чувство тревоги стало постепенно угасать и смешиваться с тоской: чем ближе они подбирались к холмам, тем больше Уитакер начинал понимать, что скучал по этому месту. Он узнавал эту дорогу, эти ямы, эти виды. С обеих сторон до самого горизонта простирались поля, черные и чистые перед зимой. Облака разошлись. Солнце грело через стекло. Небо раскинулось над их головами ярко-голубого цвета в противовес серости Омахи. Эта разница была такой поразительной, что Робби не мог налюбоваться ею. Чем дальше они ехали, тем выше по плато поднимались, здесь даже воздух был другой. Он испытывал легкий трепет, как будто соприкасался с чем-то очень дорогим для Уитакера. Он чувствовал, как его пускают глубже в сердце – в место, оставившее в нем след. Тот и вел себя здесь иначе: более уверенно, спокойно, раскованно, словно мог с закрытыми глазами проложить им путь. Тревога вскоре сменилась спокойствием. Робби даже немного испугался, когда Уитакер, пробормотав что-то вроде: «Кажется, сюда», — не сбавляя скорости, свернул на второстепенную дорогу, тянущуюся куда-то в поля. — Вы не против, если мы поедем немного в объезд? — спросил он. — Нет, конечно. — В идеале здесь лучше кататься верхом. Я всю округу объездил на Спирите, — и продолжил более мечтательно, — жаль, до Бингама далеко. Там очень красиво, кстати, если будет время, съездите. — Я бы съездил с тобой, — сказал Робби и мысленно дал себе пощечину: обещал же держать себя в руках. Ответить Уитакер не смог и просто кивнул. Теплота от его голоса вкупе с утренним объятьем поднималась до горла и вырывала тяжелый выдох из легких. Вряд ли у них получится добраться до Бингама: он в противоположной от Омахи стороне и никак не связан с маршрутом. Поднимая пыль, машина блуждала по узким проселочным дорогам, и одному богу было известно, как Уитакер не заблудился здесь без навигатора. Через час скитаний они выехали где-то между полей и остановились у небольшой фермы. Крепкий двухэтажный дом с голубыми стенами и зашторенными окнами приветливо смотрел на них в разрезе ворот. Флажок на углу крыши в форме кошки замер в безветрии. На крыльце тихо звенела гирлянда из разноцветных стеклянных осколков. Порог украшали вазоны со срезанными хризантемами и яркими кленовыми листьями, напоминая о праздничности сегодняшнего дня. В пустой тишине слышалось только, как гремит цепь и пес копает лапой землю. — Дядя Джошуа жил здесь, — обернувшись и положив руки в задние карманы джинсов, Уитакер неловко шагнул к воротам. — После его смерти его семья продала ферму и переехала. Теперь они живут в Линкольне, это тут недалеко. Опоры из цельных деревянных массивов темного цвета были изрезаны замысловатой вязью. — Он был младшим сыном, как и я, — продолжил тот, — рассказывал много историй про своих родителей, отца, про то, что случилось с их сестрой Рейчел. Он занимался резьбой по дереву и сам вырезал это, — и, положив ладонь на квадратную вершину, не без гордости заявил: — и я даже помогал ему. — Правда? — удивился Робби – сколько же у него еще талантов припасено в рукавах? — Да, видите резьбу на рамах и уголках? — он указал на фасад здания, — а внутри еще красивее, — под слоями краски скрывались узоры. Ступить дальше и показать дом со всех сторон, например, веранду на заднем дворе, на которой он любил играть в детстве, или пристройку, раньше служащую мастерской и усыпанную опилками, он не решился – все-таки теперь это была чужая земля. Тихо зазвенел колокольчик на двери, и она приоткрылась. — Вы что-то хотели? — седой мужчина, опираясь о косяк, настороженно смотрел на незваных гостей. — Добрый день! — парень махнул ему рукой и отступил назад, — прошу прощения, мой дядя раньше жил здесь. — А! Уитакер! — его брови взметнулись вверх. — А я вас знаю, сейчас… Джози! — раздалось уже в глубину дома. Входная дверь так и осталась открыта. Незваные гости переглянулись, не зная, служило ли это приглашением, стоит ли им оставаться на месте или стоит зайти. Через пять минут из дома вылетела девочка-подросток в одних шортах и со свертком в руках. — Деда передал, — жуя жвачку, произнесла она и тут же убежала обратно. — Спасибо, — неловко перехватив его, кивнул Уитакер, не понимая, что вообще происходит. Хозяин дома вновь появился в дверях: — Это вам, в благодарность за дом, — улыбнулся он, — и это… Ко дну свертка, в котором, судя по запаху, был тыквенный пирог, прилипла фотография, уже слегка выцветшая, с единственным ярким круглым пятном вверху, будто ее держали приклеенной на холодильник. — Мы нашли, когда переставляли мебель на кухне. На ней семилетний Уитакер держит на руках деревянную лошадку, ту самую Люцию, и широко улыбается рядом со светловолосой девочкой немногим старше его, которая следующим летом выходит замуж, сорокалетним мужчиной с грустной улыбкой и красивой женщиной. Они сидят на веранде в окружении цветущих кустов сирени и выглядят счастливыми. Это было его последнее счастливое лето. — Спасибо! — улыбнулся он, собираясь добавить, что взамен ему нечего дать, но дверь уже закрывалась, и приветливое лицо, кивая, исчезало за занавеской. — Очень… трогательно, — когда они сели в машину, выдохнул Робби и взял фотографию в руки, разглядывая ее. — Это твоя кузина? — Да, это Хлоя.  Забавно было видеть Уитакера маленьким и другим, ребенком, который еще не знает, как устроен мир, в жизни которого еще никто не умер, который еще не терял пациентов, не учился на своих ошибках. Тот, стараясь не обращать внимания на его улыбку и не краснеть, заглянул в сверток, внутри которого и вправду лежало два ровных пышных куска тыквенного пирога. А вот и обед – даже тратиться не пришлось. Он положил его на приборную панель: — Кажется, я знаю, где можно поесть, — и завел двигатель. Через десять минут они остановились у маленького узкого озера. Оно изгибалось во впадине, обнимаемое холмами и поросшее мелкими деревьями и кустарником. У берега его уже начал схватывать лед. Выйдя из машины и сложив руки в карманы, Уитакер спустился к старому дощатому пирсу, и Робби последовал за ним, прихватив термокружку. — Когда дядя был жив, мы часто ходили сюда на пикники, — тихо сказал он, всматриваясь в противоположный берег. — Рыбачили, ловили жуков, с Хлоей мы тут впервые попробовали курить. В детстве это озеро казалось самым большим и красивым из тех, что он видел. Да, видел он очень мало. Теперь оно не сравнится с Мичиганом. Уитакер улыбнулся этой мысли – с этой поездкой мало что сравнится. С Робби не сравнится никто. — А твоя семья живет в одном месте? — спросил он и протянул ему термокружку. Здесь не было ветра, и покой легким морозом кусал щеки. — В главном доме, почти все, — протянул он и отпил кофе. — Адам и Лили заняли дом, который остался от тети, их сыновья живут с ними, старший с женой и дочкой. Итан недавно женился и переехал в квартиру в городе. Второй его племянник вторым сбежал из семьи. — Им всего двадцать с небольшим, — заметил Робби, тоже делая глоток. — У вас в семье так рано женятся? — Обычно да, — устало выдохнул тот, — на одноклассницах или на девочке, которая понравилась в церкви. Как видите, я исключение. — И у тебя никогда не возникало?.. — начал он неуверенно, размахивая термокружкой перед собой, и этого никак нельзя было пропустить: Уитакер посмотрел на него, ожидая продолжения. — Тебе никакая девочка не нравилась? — и сам поморщился от того, насколько глупо это звучало. Тот рассмеялся, наклонив голову вперед, дергая плечами и поджимая губы: — Это допрос? — Ни в коем случае. — Но вы меня допрашиваете. — Тебе так кажется. — Вам интересна моя личная жизнь? — Н-н-нет, — протянул он, поморщившись, — не должна быть. — То есть интересна. С губ Робби слетело тихое ругательство, и он, осторожно тронув ботинком доски пирса, закачал головой, не зная, как возразить. — Забудь. Не знаю, зачем я это спросил, — сдался он. — Просто к слову пришлось. «К слову» так не подбирают выражения и не робеют. — Никакая девочка мне не нравилась, — улыбнулся Уитакер, возвращая взгляд на озеро. Робби коротко кивнул, сдерживая улыбку. Он точно услышал, как тот интонационно выделил второе слово. Да, определенно, они оба далеки от бога. Замолчав, они прошли по тропке вдоль берега. И все это время единственным звуком оставались шелест последней листвы и слабый треск льда. — У меня не получилось создать семьи, — признался Робби после долгих сомнений, стоит ли об этом говорить. Это был факт – у него ни жены, ни мужа, ни детей, ни постоянного партнера. Немногие выдерживают жизнь с медиками – долгие смены, усталость, переработки, постоянное отсутствие, в случае с ним еще и не самый приятный характер. Те смельчаки, с которыми ему удавалось повстречаться какое-то время, обычно довольно короткое, не примирялись именно с его нравом. Помимо констатации факта, это было признание в неудаче, в отличии от других, в принятии собственного положения в конце концов. — А что для вас семья? — Уитакер спокойно посмотрел на него, обняв себя руками. — Для каждого это ведь разное. — И как ты?.. — выдохнув, начал Робби, но так и не смог ничего ответить. Как он подбирает такие вопросы, зрящие в самый мрак его мозга? И что ему ответить? — Для моих родителей это дети, ферма, посещение церкви, праздники за большим столом, — продолжил он, загибая пальцы на руке, и усмехнулся. — И как видите, я для них семья только на четверть. — А для тебя? Уитакер улыбнулся, чуть задрав голову и глядя вперед из-под полуопущенных век: — Мне кажется, для семьи достаточно человека, которого любишь. И как ему сказать, что даже в этом, казалось бы, многогранном и фундаментальном вопросе они совпадают? Просто Робби не нашел такого человека и вряд ли уже найдет кого-то, кто сравнится с Уитакером. А другого ему и не надо.