Долгая дорога

Обед они устроили прямо на этом дощатом пирсе, съев тыквенный пирог и запив его кофе, глядя на безмятежность холмов. Впереди их ждала последняя точка на маршруте перед финишем. И Робби думал, что они просто покатаются по округе, пропитанной памятью Уитакера: рыбалка на озере, прогулы школы на берегу реки с чудным названием Мад-Крик, первая авария на перекрестке, первая пьянка с одноклассниками, первая прогулка с «человеком, который нравится». Уитакер намеренно избегал упоминаний пола, и Робби понимал, почему, но не собирался указывать на это – это было лишним. Тогда, проехав за десять минут чуть ли не весь городок, они свернули с главной дороги и оказались прямо перед старой церковью с высоким шпилем, смотрящей на них, ее не-гостей, холодно и отчужденно. Она, или тот, кто ей правил, будто знали, какую тайну они хранили, и заранее осуждали их. Оставив машину на стоянке, они не пошли внутрь, а свернули перед оградой, обогнув ее и оказавшись среди могил. Говорят, у каждого врача есть собственное кладбище, Уитакер пока таким похвастаться не мог (всё еще впереди). Он мог похвастаться только историей его семьи, частью которой он, как бы сильно этого ни избегал, все же был. Здесь покоилось прошлое тех людей, в кругу которых он стал собой, покоилась их и его боль и память. Кладбище не вызывало в нем тревожных мыслей: это было место истинного, настоящего покоя и умиротворения. Пройдя мимо прямоугольных изваяний у поворота на холм, Уитакер замедлил ход. И Робби заметил, как на одинаковых белых надгробиях повторяется одна и та же фамилия. — Это… — начал он, смотря на его спину. Ветер колыхнул его волосы на макушке. — Да, — обернувшись, тот слабо улыбнулся. — Добро пожаловать к моей семье. Проходя мимо могил и чувствуя, как за ним по земле тянется цепь смертей, Уитакер перечислял их: — Первая жена дяди Аарона Софи и две их дочери, Сью и Энни, погибли в 1986 году в пожаре. Вторая жена дяди Аарона Кэтрин умерла в 1989 году от кровотечения во время родов. Единственная дочь моих родителей Эстер умерла в 1990 году от инфекции. Второй сын Джорджа и Дейзи утонул в 2005. Первый сын Пола и Эбби умер в 2009 году через пять месяцев после рождения. Дядя умер в 2016, бабушка – в 2017, ну, про них вы уже знаете, — к концу его голос стал тише, сливаясь с ветром, разогнавшим листву с плит. Семь похожих друг на друга памятников разной степени ветхости смотрели на тропинку, встречая гостей. — Ты говорил, что у тебя была еще тетя. — Она похоронена отдельно, — Уитакер указал на холм, — тетя Рейчел покончила с собой, повесилась в амбаре на ферме. Родители не любят о ней говорить и вообще вспоминать ее, считают грешницей. Дядя Джошуа рассказывал, что ей было слишком тяжело жить. И где-то рядом, не прямо в земле, но внутри его сердца, была еще одна могила, в которую он пытался закопать свою никому не нужную влюбленность. Рано или поздно ему это удастся, просто нужно еще немного подождать. Робби стоял рядом с ним, касаясь плеча и не решаясь обнять. Его поражало, как Уитакер запомнил все эти подробности и даты. Разумеется, он прекрасно знал о его успехах и уровне образованности, но чтобы настолько. На его вопрос о необходимости запоминать эту информацию тот тихо посмеялся, быстро посмотрев на него: — Забудешь тут, считайте это преданием моей семьи. На одной из могил лежали белые розы, их лепестки слегка завяли и сморщились на холоде, а стебли высохли. Уитакер остановился перед ней и глубоко вздохнул, собираясь с духом, перед тем, как произнести: — А это – моей исповедью. Говорить было непросто, он мало кому рассказывал о смерти племянника, это по-прежнему болело внутри него. Робби был идеальным кандидатом только потому, что никому больше Дэннис так сильно не доверял. Это было очевидно, это была его вера в возлюбленного, это была его надежда, что он поймет. Ведь раньше ему это удавалось. — Меня обвинили в смерти Ричи, — начиная с самого страшного, прошептал он и обнял себя руками. — Мне было восемь, когда нас оставили одних на речке, сказали смотреть за племянником, потому что я уже взрослый и хожу в школу, — и добавил насмешливо: — ну да, конечно. Я отвлекся всего на минуту, — пусть это было самым настоящим, жалким оправданием, — засмотрелся на жука и не заметил, как он зашел в воду, — он продолжил сухо, отделяя себя нынешнего от себя прошлого. — Тело вытащили из воды в километре ниже по течению. Он зацепился футболкой о коряги. После этого мать месяц заставляла меня молиться по три часа в день и после школы сидеть в церкви. И я поверил, что виноват. — Но ты не был, — Робби положил ладонь на заднюю часть его шеи, приобнимая, — отправлять ребенка следить за другим ребенком, это… — Объясните это моей семье, — улыбнувшись, Уитакер посмотрел в его глаза. — Джордж и Дейзи до сих пор не простили мне это. Умом он понимал, что его вины тут вправду нет, только этот мрак так давно был с ним, он так сильно пропитал его душу, что ему казалось, что приговор вот-вот рухнет с неба, как кара небесная, и утопит его, как речка, в которой он купался несчетное количество раз все свое детство и которая утопила маленького Ричи. — А что остальные? Неужели все так считали? — Деду и дяде Аарону было все равно, Адам и Лили не вмешивались, только Пол и семья дяди Джошуа были на моей стороне, но после этого меня почти не пускали к ним, — и он задумался, прежде чем продолжить: — а Пол боялся и до сих пор боится матери, поэтому сделать ничего не мог, он говорил, что я просто должен терпеть. И ничего нельзя было сделать с мозгом ребенка, которого убедили в том, что он – убийца. На вопрос маленького Дэнниса, почему Господь забрал Ричи, мать отвечала, что причиной была его невинность, а Ему нужны только праведники. Она лупила сына розарием по ладоням, приговаривая, что он никчемный сын, который ни на что не способен; она сетовала, за что Бог послал ей такое наказание, и долго молилась, что готова выстоять все, если Ему так угодно. Она заставляла и Дэнниса верить в это, говорила, что это его испытание, что он должен выстоять и искупить вину перед Господом. И маленький мальчик верил, что сможет. После этого лета его жизнь изменилась, он сам позволил ей измениться: старался лучше и больше работать на ферме, отлично учился, ни с кем не гулял, очень внимательно следил за племянниками и всего себя отдавал им, боясь, что история может повториться, и свято веря, что искупает свой грех перед небесами. Тогда, спустя несколько лет, Дэннису позволили ухаживать за молодым жеребцом и дать ему имя – он назвал его Спирит в честь героя мультика, который смотрел с Хлоей. Он объезжал его и позже сбегал верхом на холмы, прерии и безлюдные дороги. Там не было ничего, кроме неба, ветра и щебета птиц. В этих холмах не было упреков матери, гнева отца, бормотаний деда, ругани дяди Аарона, нравоучений Пола. Там не было и того самого Бога, не было Его лика или голоса. В этих холмах Дэннис впервые услышал себя и почувствовал свободу, поверил, что может сам стать свободным как эти птицы. Сейчас Спириту должно быть около семнадцати лет, интересно, жив ли он еще. — Не удивительно, что ты уехал, — рука Робби скользнула с шеи на спину, вырывая его из раздумий. — И очень этому рад, — усмехнулся он. Время давно перевалило за полдень и стремительно двигалось к часу икс. Одни повороты сменялись другими, дома – полями, пока они не подъехали к нужному повороту. У него возвышался массивный крест и выбеленный столб со старой вывеской зеленого цвета, раскачивающейся на цепях, на которой белизной и чистотой светилось название фермы с годом основания, 1951, и девизом. Вместо того чтобы съехать туда, Уитакер вцепился в руль и дал по газам, пролетая прямо. — Ты чего? — Робби от неожиданности вцепился в ручку двери и напрягся: таких маневров раньше не наблюдалось. — Я забыл сказать название фермы, — ответил тот, резко сворачивая на перекрестке и присматривая место на обочине для остановки. — И дойду сам, если вы сочтете его… отталкивающим, неуместным, чересчур агрессивным. И я вас прекрасно пойму, потому что это так и есть, и… Хорошо, что поток здесь был не велик (казалось, что машин не было вообще, возможно, все горожане были на службах в честь дня благодарения), и они, подпрыгнув на кочке, притормозили на траве. — Так, — улыбнулся Робби, положив руку на его предплечье в намерении успокоить, — и что это за название? — Ферма Креста и Знамения, и есть еще девиз. — И какой… — In Hoc Signo, — выдохнул Уитакер, смотря в его глаза, широко распахнув свои, и сглотнул, ожидая – господи, чего он ожидал? — Оу, м-м-м, — промычал он, опешив, — интересный выбор, — и не зная, что еще добавить. Выбор и в самом деле был интересный – более традиционного и католического названия и девиза не придумаешь. — Ужасный, — усмехнулся Уитакер, виновато поднимая брови, как будто это он решил сорок лет назад переделать обычное семейное предприятие в миссионерский оплот христианства. Рука Робби опустилась к его запястью и слегка сжала его: — Все нормально. Он подумал, что вряд ли при пересечении границы участка на него упадет крест или из кустов выскочит миссионер, собираясь осудить его за веру. Все-таки название не столь важно, главное ведь отношение, так? А общаться с семьей Уитакера в планы пока не входило. Тот, поняв его положительный настрой, решительно кивнул: — Ладно, — и выехал на дорогу. Пришлось сделать петлю, чтобы вернуться к повороту и в этот раз свернуть в деревья. Они раскинулись над их головами своими длинными ветвями, и на душе у Уитакера становилось все тревожнее. Он снова нервно сжимал руль обеими руками, глядя ровно на дорогу и отмеряя выдохами метры до родного дома. — Если проедете дальше, вернетесь на дорогу, — когда впереди показались первые постройки, сказал он, поднимая ногу с педали газа. Машина притормозила перед узкой скамьей, рядом с которой валялось несколько полупустых бутылок пива. — Я могу подождать, если вдруг понадобится помощь, — ответил Робби, и они вышли из салона. Уитакер пожал плечом, надевая куртку и забирая свой рюкзак из багажника: — Если понадобится разнимать драку, вы вряд ли сможете помочь. Тем более если ваши руки пострадают, вы не сможете работать, мне бы этого не хотелось, — сказал он и добавил, увидев слегка покрасневшие от такого заявления щеки мужчины: — Я шучу, ну, насчет драки, — быстро опуская глаза и поправляя лямку. — Я напишу, если что. Надеюсь сейчас отвезти отца в больницу и завтра уже выехать обратно. Не думаю, что хочу здесь надолго задерживаться. Робби бы посоветовал ему остаться еще на день и побыть с семьей, но после всех его рассказов понимал, что это будет неправильно. Застегивая молнию до подбородка и прячась от воспоминаний, Уитакер осмотрелся. Здесь был тот же простор – вокруг чернели склоны полей, уходили вдаль дороги. Только ощущался этот простор холодным и жестоким, как двор в тюрьме с надзирателями на башнях. На вершине этого мира устремился в небо большой серый дом, каждая доска которого была идеально заштукатурена и выкрашена, окна которого были до скрипа вымыты, а дорожки до безупречности вычищены. Чуть поодаль виднелись хозяйственные постройки, большой амбар, в котором повесилась тетя Рейчел, и дом, в котором она жила. — Я все-таки подожду, — кивнул Робби и передал Уитакеру свою супераптечку. — Возьми, пригодится. — Спасибо, — положив ее в рюкзак, тот глубоко вздохнул, собираясь с силами. Он не знал, позволят ли ему даже первичный осмотр сделать, не говоря уже о проверке дыхания, координации и прочих манипуляциях. — У тебя получится, — мужчина положил руки на его плечи и опустил, на мгновение сжимая его запястья. — И помни, что я здесь, хорошо? Уитакер кивнул и, не оборачиваясь, уверенным шагом направился к своему дому. Его заметили задолго до того, как он свернул на дорожку к крыльцу. Его племянница Рут, кудрявая и конопатая девочка-подросток, вплетающая в недоуздок цветные нити, увидела, как на повороте остановилась машина, и, как только от нее отделилась фигура, с криком: «Ма-а-а-ам!» — забежала в дом. Из гаража тихо играло радио и слышались мужские голоса. Уитакер повернул от крыльца на веранду, на которой седой худосочный мужчина в серой рубашке и коричневых брюках, высвобожденных его женой из недр шкафа специально для праздника, сгорбившись опирался на перила и курил взатяг, держа толстую сигарету двумя пальцами. Дым плотными облаками вылетал из его подвижного рта. Впалая грудная клетка и широкие плечи едва двигались. Щурясь, он осматривал пустые владения, довольствуясь видом завершенной работы, и не сразу заметил, как к лестнице кто-то подошел. — Ну здравствуй, отец. Взгляд синих, как у его сына, глаз, коим он одарил его, не сулил ничего хорошего.