Долгая дорога

Робби и Уитакер последовали совету опытных путешественников и положили несколько камней к кольцу перед тем, как отправиться чистить зубы из бутылки в свете фонарика. Была в этом походе своя романтика – умываться теплой водой, нагретой в котелке, на жутком ветру, кутаться в куртку, сидеть у костра, слепившись как две сардины, а потом заснуть на твердой земле, пока над головами разворачивается звездное представление. Возвращаясь к лагерю, Дэннис внимательно, насколько позволяла жутчайшая темнота вокруг, всматривался в лицо Робби, пытаясь найти силы и слова для оправдания своего ответа на простой вопрос о статусе их отношений. Тот шел медленно, смотря под ноги и ежась от холода, натянув шапку по самые глаза. Уитакер хотел предложить им затушить костер и пойти в палатку сразу: там и тепло, и нет ветра, и можно наконец лечь. Пусть было всего восемь вечера. Там он мог заняться согреванием его организма самыми разными методами и хотя бы немного забыть собственные тревоги. Ночь вне города наступала быстро и беспощадно, обгладывая лица морозным ветром и выкалывая глаза непроглядной тьмой. — Посидим еще? — Робби надел перчатки и поворошил угли поленом, поднимая в воздух сноп искр. Ему хотелось посмотреть на звезды, к тому же камни еще совсем не нагрелись. Уитакер, помогая ему прибраться, убрать еду и мусор в багажник, нахмурился: — Холодно же, — и все равно шагнул ближе, когда тот готовил для них местечко у костра, и подвинул пенек. — Да не холодно, — сварливо прокряхтел тот, сложив втрое коврики, и плюхнулся на них, накидывая на плечи плед, — давай, иди ко мне, — сняв перчатки и засунув их в карманы куртки, Робби развел руки в стороны, приглашая согреться в его объятьях. Такое «посидим еще» Уитакера устраивало, и он умостился в них, чувствуя, как его обнимают под курткой, притягивают теснее поперек талии и поверх плеч, как окутывают со всех сторон теплом, как целуют в затылок и отклоняются чуть назад, опираясь спиной в тяжелый пень. И колючий плед чешет подбородок. И через три-четыре слоя одежды руки кажутся неправильно холодными после перчаток и теплой воды. — Не холодно, как же, — накрывая их своими, забурчал Дэннис и заворочался поудобнее. — Уже нет. — Конечно. Конечно, теперь-то у него есть личная грелка, ее можно сжимать ногами, об нее можно тереться носом, ее можно мять в ладонях, залезая аж под свитер, и она не будет против. Она будет пытаться дышать ровнее и смотреть вверх. Небосвод над кемпингом и вправду заслуживал внимания. Ночь была черной, но небо – нет. Серо-синее из-за миллионов звезд, оно мерцало. Созвездий было не разобрать из-за плотности далеких чьих-то светил и огромного числа скоплений. И только млечный путь прокладывал куда-то дорогу. — Прости, что я… — выдохнул Дэннис, плотнее сжимая его ладони через колючки своего свитера, — засомневался, я думал, мы договорились никому не говорить, что встречаемся, — и замер, вслушиваясь в голос позади себя. — Вот оно что, — донеслось до его шеи горячее дыхание, — а я подумал, что этих двоих мы видим в первый и последний раз, так что… зачем скрывать. — Ну да, точно. Возможно, Робби был прав. Они не увидятся никогда в жизни (оба надеялись на это), а вот со своей семьей Уитакеру еще придется пообщаться. — Ты не поверишь, что сказали Роуз и Аарон, — откидываясь назад, спиной на его грудь и потираясь виском о его шею, начал он. Просто так теплее и звезды лучше видно. — Та-а-ак, и что? — тот еще сильнее сгреб его обеими руками. — Роуз пожелала, чтобы у нас все сложилось, — усмехнулся Дэннис, вспоминая сегодняшнее утро. — Я ей, конечно, попытался объяснить, что ей показалось и никакого засоса у меня нет… — Уверен? Звучало подозрительно насмешливо, и Уитакер повернул к нему голову, хмуря брови и пытаясь понять, шутка ли это. Если засос был, он бы еще утром в душе это заметил. А так – всего лишь слабенькая гематома. Ее и незаметно, если не присматриваться. — Завтра посмотришь, — продолжал смеяться Робби. — Издеваешься? Тот покачал головой, улыбаясь. В свете костра его лицо, как и во время заката на Мичигане, казалось теплее обычного. И темнее. И красивее. Он был чертовски красив, боже, Уитакер сходил по нему с ума, начиная подозревать, что или он надышался свежим воздухом и его поперло, или в бурбон им все-таки что-то подмешали. Ему до смерти хотелось как можно дольше сидеть вот так, а еще целоваться. А еще очень хотелось спать. Вдвойне хотелось и обниматься, и целоваться, и спать одновременно. — А что Аарон? — мягко спросил Робби, выпрямляясь. — Сказал, чтобы я тебя берег, — Дэннис сполз ниже, держась за его руки, и вытащил их из-под своего свитера, — передавал привет и желал нам спокойного моря и попутного ветра, что ли. — Очень мило. В этот приезд дядя и впрямь его удивил своей доброжелательностью и в некоторой очень странной степени мудростью. Уитакер не собирался ломать голову в догадках, о какой фасоли он говорил, списав ее на типичные бредни безумца. Может, останься они на ферме подольше, Аарон бы, вероятно, даже подружился с Робби. Не называл бы его тогда папиком, вообще было бы прекрасно. Неужели в его глазах они выглядели именно так? — Только не воспринимай его слова у дома Адама всерьез, — смотря на его пальцы и перебирая их в своих, выдохнул Уитакер устало. — Да, я понимаю. — Зла он никому обычно не желает. Наверное, решил пошутить. Лишь бы при матери так не шутил, — вот, где начнутся проблемы. Робби вытащил одну руку из его захвата и почесал бороду: — Кстати об этом… — звучало нехорошо. Выглядело как попытка рассказать нечто ужасное, болезненное, катастрофичное. — Что? — дернувшись, тот испуганно уставился на него. — Она увидела фотографию в машине, поэтому я ее и спрятал, спросила, что мне от тебя нужно… — О-о-о, я-то знаю! — чрезвычайно нагло посмеялся Дэннис и, высунув руку из-под пледа, погладил его по щеке. — О-о-о, заткнись! — чрезвычайно грубо прервал его Робби, все равно улыбаясь и передразнивая его. Он поймал его ладонь и поцеловал, раскрывая и сжимая пальцы, глядя ему прямо в глаза, проводя по коже носом и прихватывая зубами повязку. Уитакер смотрел за ним завороженно, приоткрыв губы и, кажется, не дыша. Может быть, камни в палатке им этой ночью не понадобятся. — И что ты сказал? — скользя пальцами к его шее и забираясь под шапку, тихо спросил он. — Ничего такого. Вряд ли она догадывается. — Да, надеюсь. Это будет самый страшный кошмар. — Ты так боишься, что она узнает? — обнимая его крепче, прошептал Робби, выдыхая и снова устремляя взгляд в небо. — Я понимаю, конечно, почему. Эта история с Рейчел… — Не только поэтому, — в этот раз наглость перебить босса осталась безнаказанной. — Она может подать жалобу, ну и… сам понимаешь, — он вновь схватил его руки своими ладонями, ища в них опоры. — Думаешь, она сделает это? Мэри Уитакер, безусловно, была способна на многое, он не сомневался. Была ли она способна вмешаться в жизнь своего уже взрослого ребенка, живущего собственной жизнью за сотни миль от нее, и совершенно незнакомого человека, которого видела в первый и, очевидно, в последний раз в жизни? Для чего? Чтобы показать чужую греховность и доказать собственную «хорошесть»? — Вполне, — Дэннис знал ответ на этот вопрос – он слишком хорошо знал свою мать. — И даже будет считать, что права, что спасает сына и все в этом духе. Я не хочу, чтобы ты из-за этого пострадал. Если она узнает, что они встречаются, если узнает, что подобные связи в их медцентре запрещены, она воспользуется этим. — Как будто это касается только меня. — Ты же понимаешь, как всё могут развернуть, — голос Уитакера стал совсем тихим, сливаясь с треском костра. Робби не нашел, что ответить. Он понимал. Он знал, что в делах, связанных с романтическими отношениями между врачами (и тем более заведующими отделениями) и студентами (вообще всеми обучающимися, резидентами тоже), виноватыми почти всегда сделают первых, какая бы история за этим ни скрывалась. С одной стороны, запрет был здравым решением: это защищало студентов от домогательств, конфликтов и неравенства, это защищало коллектив от несправедливости, фаворитизма и злоупотребления властью. С другой стороны, это было бюрократично и бесчеловечно – с искажением фактов и следованием протокольным правилам уничтожить все, что не вписывается в рамки, даже если работа отделения не страдает, даже если нет подсуживания, если никто не догадывается, что происходит с этими двумя за дверями больницы. — Такое уже бывало? — повернувшись к нему и внимательно слушая его, спросил Уитакер. Синие глаза блестели от звезд наверху – две картины Ван Гога, ирисы со звездной ночью, соединились в них. Напрягать память особо не требовалось. За почти двадцать лет работы таких историй накопилось не особо много. — Разное было, — взглядом прослеживая млечный путь на небе, выдохнул Робби. — Помню, как несколько моих коллег выходили замуж или женились на бывших резидентах, когда те заканчивали обучение или уходили в другие больницы и отделения. А раз был случай, когда хирург ушла на пенсию, а потом выяснилось, что ее муж на десять лет младше ее и работал все это время с ней. Бывало, конечно, когда ничем хорошим это не заканчивалось. — Например? — Увольнения, проблемы с работой, депрессия, суицид, — безрадостно произнес он. — Черт. — Иногда все вместе. — А ты сам… ну, был в таких отношениях? Робби, прикусив щеки с внутренней стороны, медленно покачал головой. Он работал – и работает – с бывшими, он работал с теми, с кем находился в отношениях, но это никогда не грозило проблемами с администрацией и записью в личном деле. Стоили ли его новые отношения этого риска? Он смотрел на профиль Уитакера и видел его сомнения, метания, тревогу в частых морганиях, поджатых губах, беспокойном взгляде в небо, будто вопрошая у него, что им делать. — Чего бы ты хотел? — он снова повернулся к нему и быстро замолчал, смутившись резкого и требующего честности и открытости ответа. — Большую и удобную кровать, — Робби было слишком тяжело дать их сейчас. Дэннис слабо и серо посмеялся, падая затылком на его плечо и сильнее сжимая ладони на его локтях, и почувствовал, как тот прислоняется к нему, щекой ластится к шее, ища то ли тепла, то ли еще большей близости. — Наверное, стоило остановиться сегодня в отеле, — прошептал он, представляя, как завтра их мышцы просто окаменеют. — Зато здесь очень романтично. — Ты же не романтик, — Уитакер плавно поцеловал его в висок, носом забираясь в волосы у уха, почти под шапку. И нет, его совсем не обижало, что на самый важный вопрос Робби предпочел отшутиться. — Или я хочу быть им с тобой, — он приподнял его подбородок пальцами и поцеловал в губы. От него еще пахло бурбоном. Он знал, что его спрашивали не о сегодняшнем и даже не завтрашнем дне, а о том самом «впереди», что упомянула супружеская парочка в пончо. Вопрос был глубже и важнее, но, даже задав его однажды, Уитакер не решился повторить попытку узнать, что об их отношениях и об их планах думает Робби. Тот ясно дал понять, что они поговорят в Питтсбурге. Этот разговор, как и его последствия, пугали. Если они сделают выбор в сторону профессиональной карьеры, это будет правильно – в конце концов, они останутся теми, кем хотели стать. Врачи ведь часто не заботятся о своей личной жизни, это их крест и их камень, ожидающие своего часа у подножия горы. Дэннису не хотелось, чтобы им пришлось выбирать, поэтому он отвечал на поцелуй своего мужчины отчаянно и нервно, боясь, что это их предпоследняя совместная ночь. Рациональность боролась с чувственностью, желание работать вместе – с желанием быть вместе, сердце – с разумом. — То есть вот так приставать это, по-твоему, романтично? — облизав губы, спросил он, когда одна рука Робби расстегнула молнию на мериносовой рубашке и скользнула под нее, греясь о горячую шею, а другая опустилась ниже талии, цепляясь за бедро. — Ах, ну если тебе не нравится… — улыбнулся тот, вероломно и бесстрашно кладя ладонь поверх его члена и мошонки через три слоя одежды. — Только попробуй прекратить. — Как скажешь. О нет, он не прекратил. Он, запрокинув его голову назад, на свое плечо, сжимал его горло, большим пальцем давил на губы, целуя в сгиб шеи и оставляя новые засосы под воротом свитера, оттягивая его в сторону. Дэннис почти прикрыл глаза, купаясь в чувстве полной несвободы и власти над собой, цепляясь пальцами за его руки, жалея, что на них слишком много одежды, что воздух, который он вдыхал, слишком холодный, что Робби слишком горячий и жадный в своих прикосновениях. Он слышал стук своего или его сердца в лопатках. Он слышал его быстрое дыхание. Даже если они не подходили друг другу, как та парочка в пончо, даже если им нельзя встречаться по всем мыслимым и немыслимым законам, даже если все существующие и несуществующие боги обозлятся на них, ему было все равно. Он хотел, чтобы они были вместе, чтобы они были счастливы, чтобы этот день еще не одиножды повторился. Костер быстро затухал, погружая их во мрак. Светились лампочки на автодоме в другом конце кемпинга, все вокруг отбрасывало длинные тени на песок и глину. Небо не оставалось прежним, пока они целовались под ним. Поперек небосвода, как капля по дну тарелки, скатился голубоватый огонек и растворился в темноте. — Звезда упала, — прошептал Уитакер, смотря в то место, где она исчезла. Робби скользнул губами по его щеке, взял его лицо за подбородок и, повернув к себе: — И что ты загадал? — заглянул в глаза. — Если скажу, не сбудется, — сглотнув, ответил тот, почти потерявшись. Слишком откровенным был его взгляд, слишком тихим – голос, слишком жестким – захват, пока он держал его челюсть. — Когда сбудется, расскажешь? По какой-то причине он был уверен, что и это желание обязано исполниться.