You took my heart (i was sleeping…well not really)

      Как и каждый предыдущий день, Майк просыпается раньше Уилла, только на этот раз вместе с ним около себя. Это ощущается странно. Быть так близко к нему, его самому близкому другу, которого он считал потерянным навсегда. Он чувствовал себя так же уставшим, как и все предыдущие дни, но с тех пор как Уилл начал тут спать, он также чувствовал себя гораздо теплее и намного счастливее.       Его сердце не болело от одиночества, и его мозг не гудел от бесконечных мыслей. Однако это чувство длится не вечно, и вскоре его разум поглощает сомнение. Сомнение по поводу того, что он чувствует и почему он это чувствует.       Ему становилось лучше, когда он был с Уиллом рядом, таким образом, словно в его мире всё было не так плохо, если Уилл был рядом. Исходящее от Уилла тепло и мягкий запах его волос… Этого было достаточно, чтобы вытащить Майка из любого его... панического момента. Он слишком хорошо помнил это по прошлому дню.       Но это нормально для лучших друзей, подумал Майк. В конце концов, в детстве он всегда думал, что они с Уиллом однажды поженятся — как лучшие друзья, конечно. Они даже договорились жениться друг на друге, тихо разговаривая в комнате Майка однажды, согласившись, что их торт будет с синим и жёлтым, их любимыми цветами и что они будут играть с Лукасом и Дастином каждый день и никогда не приглашать девочек! Так было до тех пор, пока отец Майка случайно не подслушал этот разговор, не ворвался в комнату Майка и не отчитал их двоих за эти «глупые» представления. Когда они повзрослели, они больше никогда не говорили о том дне — это была их невысказанная тайна.       Но Майк так и не понял гнева отца. Ну, конечно, может, жениться друг на друге было немного чересчур для них, но они просто думали, что быть близкими друзьями означает именно это. Ведь они и были такими, просто очень близкими друзьями. Он никогда не испытывал к кому-либо ещё столько обожания, сколько испытывал к Уиллу, потому что они действительно самые-самые лучшие друзья.       Ну, они были лучшими друзьями, а не есть. И сейчас они вряд ли даже друзья; то, что они развили за последние несколько дней, всё ещё было хрупким, как что то, что может сломаться в любой момент одним неверным словом, и Майк НЕ собирался произносить это слово.       Чувствуя лёгкое головокружение от всех своих мыслей, Майк осторожно выскальзывает из кровати, оставляя Уилла.       Он спускается вниз, дрожа от холода. Заходя на кухню, он замечает, что за столом сидят только Холли и его отец. Он также замечает, что его отец на этот раз не сидит за газетой, что, конечно, связано с отсутствием свежих газет с момента отключения электричества. Он понимает, что отец смотрит на лестницу позади Майка ожидающе, словно ждёт, что кто-то там появится. — Эм, доброе утро. — Доброе утро, Майк.       Голос отца звучит странно, будто он что-то ищет, хотя не делает ничего, кроме как смотрит в пространство. — Привет, Майк! - энергично добавляет Холли, занятая раскрашиванием нового рисунка. — Эм, ты в порядке, пап? Что ты… — Странно, не правда ли. Как Уилл всегда встаёт позже тебя. Примерно на 30 минут позже.       Майк замирает. Он что, знает? Он изо всех сил старается не выдавать себя после этого заявления отца и просто отвечает: — Эм, да, наверное, он больше устаёт от холода... знаешь, из-за подвала.       Он продолжает заниматься приготовлением хлопьев и он знает, как Уилл боится потревожить родителей Майка, и он точно не хотел разрушить то, что они едва начали иметь — их новообретённую дружбу вроде как. Их новую и очень хрупкую, особую связь.       Следующие полчаса он медленно водит ложкой по размокшим хлопьям в своей миске, всё ещё обдумывая слова отца.       В конце концов, как и сказал отец, примерно через полчаса Уилл появляется у входа на кухню. Майк чувствует, как внутри него закипает пузырь обиды на отца, он ненавидел, когда тот оказывался прав в чём-то. — Доброе утро. — бормочет Уилл, садясь рядом с Майком.       Это было ново. До этого момента Уилл всегда оставлял между ними как можно больше пространства — оставаясь при этом в общей комнате. Но теперь он сидел рядом с ним. В этот момент Уилл поднимает глаза на Майка, и они обмениваются взглядом. Затем взгляд Уилла задерживается на лице Майка по частям: он смотрит в его глаза, но вскоре переходит со щёк на нос, задерживается на губах и затем медленно скользит к шее и плечам. — Доброе утро. — наконец отвечает Майк, пытаясь расшифровать, что делает Уилл, и одновременно пытаясь дать ему предупреждающий взгляд, не желая, чтобы тому пришлось иметь дело с новыми комментариями от его отца.       Взгляд Уилла затем отрывается от его собственного и вместо этого скользит к отцу, сидящему напротив и смотрящему с любопытством.       С этого момента Майк продолжает пытаться поймать взгляд Уилла, но тот, кажется, удерживает себя от того, чтобы снова смотреть на Майка, вероятно, для того, чтобы не вызывать нежелательных расспросов от его отца из-за предупреждения Майка. Вместо этого он позволяет Холли подать ему завтрак, она пододвигает к нему тост с джемом.       Остаток утра проходит довольно медленно. Майк отчаянно хочет провести ещё немного времени наедине с Уиллом, желая полностью воспользоваться их новой связью, зная, что в любой момент свет может появиться и всему этому придёт резкий конец.       Но он сдерживает себя от попыток украдкой увести Уилла из общей комнаты, замечая, что его отец ведёт себя странно наблюдательно, может, даже пристально. Слишком долго у него не было доступа к телевизору или газетам, чтобы справляться нормально, и его очевидным решением от скуки стало угрожающе пялиться на Уилла, затем на Майка, изредка на Холли, пока она рисует, и наконец на Нэнси.       В конце концов наступает обед, и из-за упорного отсутствия электричества они снова едят очень жидкий и мутный суп. Майк без энтузиазма размешивает свою похожую на грязную воду похлёбку, когда слышит шаги Нэнси, спускающейся вниз и направляющейся к входной двери, за которыми следует шуршание надеваемого пальто.       Он смотрит на отца, который занят прочищением горла, прежде чем спросить сестру: — Чем именно ты занимаешься весь день?       Взгляд Нэнси мгновенно устремляется к Майку, на её лице настоящее беспокойство и замешательство. Их отец никогда не прилагал никаких усилий, чтобы знать, что происходит в их жизни, ни к нему, ни к его сёстрам. Так то, что он спрашивает Нэнси, чем она занимается всё своё время вне дома, может значит, он действительно отчаянно нуждается в новой информации. Но в этой ситуации Нэнси пришлось быть особенно осторожной, потому что она и Джонатан на самом деле встречались тайно, чтобы их встречи были проще, чем если бы родители её и Майка что-то знали.       Она колеблется, в последний раз широко и задерживаясь смотрит на Майка, прежде чем ответить. — Просто... гуляю. С друзьями. — Я знаю этих девочек? — Эм, да. Ты помнишь Эми?       Майк точно знает, что Нэнси и Эми не были друзьями месяцами, если не годами, из-за какой-то глупой девичьей ссоры. Но их отец, очевидно, не знающий об этой прошлой вражде, не расспрашивает её дальше на эту тему, и она ловко упоминает какие-то поддельные вещи, связанные с колледжем, что даёт ей лёгкое освобождение от допроса. Она наконец выходит за дверь и, скорее всего, присоединяется к Джонатану где-нибудь.       Вскоре настаёт очередь Майка стать источником развлечения перед скукой отца. — Итак, Майкл. Как школа?       Ну, это сильно. Со стороны человека, который не проявлял ни малейшего интереса к жизни Майка с тех пор, как тот себя помнит. — С каких пор тебя это волнует? Он отвечает вполголоса, даже не утруждая себя взглянуть отцу в глаза. — Меня волнует, сынок.       Чушь. Абсолютная чушь. Ему было наплевать на него. Он даже не утешил Майка, когда Уилла нашли «мёртвым», а вместо этого отчитал его, сказав, что случившееся последствие неправильного поведения. Что бы это ни значило. — Есть в твоём классе какие-нибудь симпатичные девочки? — О боже, пап. — Майк стонет, быстро раздражаясь новой игре отца. — Это нормально для мальчиков твоего возраста интересоваться девочками. Я, конечно, сам разбил одно или два сердца, когда мне было шестнадцать.       Это начинает казаться хуже, чем мысль о том, что тебя сожрёт демогоргон, думает про себя Майк. — Конечно, разбил. — наконец отвечает за него мама, пытаясь мягко сменить тему. — Я кипячу воду для чая. Кто хочет?       Майк, его семья и Уилл проводят остаток раннего вечера в гостиной, надеясь согреться у огня.       Уилл читает книгу, поэтому Майк решает принести свой текущий комикс и плюхнуться рядом с ним. Он чувствует, как его нога слегка касается ноги Уилла, и ощущает толчок, сравнимый только с ударом тока. Он старается сохранять невозмутимость, не желая казаться жалким из-за радости от такого незначительного знака привязанности. В конце концов, прикосновение коленями, это нечто настолько маленькое, неважное, что он даже не должен был это замечать. Просто они снова стали друзьями, и Майк не мог не чувствовать себя счастливым из-за этого и любых общих моментов, которые случались между ними.       Как раз когда он занят чтением длинной текстовой страницы, Майк наконец замечает, что его отец сидит прямо напротив него и Уилла — выглядит довольно апатично и маниакально переключает каналы на семейном радио. Майк гадает, начинает ли он сходить с ума по-настоящему или нет.       Майк пытается заглушить звук помех, за которым следуют несколько громких секунд разговора или музыки, только чтобы снова услышать помехи. Пытаясь читать дальше, он слегка меняет положение сидя, чтобы стать чуть ближе к Уиллу, и ему удаётся снова столкнуться с коленом парня, к своей великой радости.       Холли заполняет остальную тишину в комнате лёгким напеванием, раскрашивает рисунок и, как обычно, живёт в своём собственном маленьком мире. «...новой информации об отключении электричества нет. Жителям рекомендуется оставаться дома и сохранять тепло. Для тех, кому тяжело во время холода, доступны бесплатные общественные ночлеги...»       Но голос прерывается новым гулом помех, прежде чем переключается на какую-то обычную песню, за которой следует ещё один всплеск статики. Его отец, кажется, скучал от любого доступного радио канала и хотел сделать это проблемой для всех. «...и мы возвращаемся с топ 40 этого месяца...»       Ещё одна случайная мелодия обрывает этот голос, становясь всё более и более отвлекающей, поскольку Майк медленно сдавался и переставал читать комикс дальше, уже перечитав ту же страницу три раза.       Но когда его глаза скользят по изображениям на странице, сдаваясь даже попыткам читать на этом этапе, Майк чувствует внезапный толчок на коже под спортивными штанами, когда Уилл слегка касается его своим коленом — так мягко, что это, вероятно, просто случайность от того, что тот устроился поудобнее. «...разве это не лучшая песня, которую вы слышали за весь год?..»       Она останавливается и меняется, снова. Майк теперь ожидал резких переключений.       Но на этот раз ему уже не особо мешал отвлекающий шум, так как его мысли теперь блуждали в другом месте. Он думал о прошлой ночи, о том, как отчаянно он хотел обнять Уилла, словно его телу это было необходимо для функционирования. Он жаждал быть ближе к нему, провести каждую возможную минуту рядом с ним, наверстать всё время, которое они потеряли за последние несколько месяцев. «...гомосексуальные активисты в Сан-Франциско...»       Затем голос снова прерывается, только на этот раз отец Майка, кажется, наконец-то заинтересовался чем-то, потому что он теперь переключался обратно на канал, откуда исходил голос. Уилл смотрит на Майка, в его глазах замешательство, в то время как глаза Майка мечутся между отцом и Уиллом, и изнутри поднимается чувство нарастающей тревоги, хотя он не знает, почему внезапно почувствовал такое беспокойство. Затем выражение лица Уилла меняется с растерянного на испуганное, словно что-то внезапно прояснилось в его сознании. «...они говорят, что это не «гейская болезнь», но вы же не видите, чтобы прихожане церкви ей заболевали, не так ли? Бог посылает нам знаки, и этот — яснее некуда».       Уилл выглядит абсолютно окаменевшим от чего-то. Возможно, утверждения, звучащие в радиоэфире, пробуждали в нём какой-то прошлый страх. «Может, пора начать говорить о личной ответственности», — продолжает радиоведущий. — «Вместо государственных подачек на методы профилактики. Детям не нужно знать всё это, по крайней мере, нормальным».       Уилл теперь смотрит на его лицо стеклянными глазами, словно вот-вот заплачет. Майк попытался подумать, почему тот выглядел так испуганно и почему он сам чувствовал странное беспокойство. Он вспоминает, когда Уилл пропал в Изнанке, когда все дети в школе распускали слухи об Уилле.       Слухи, которые утверждали, что Уилл не пропал, а на самом деле сбежавший гомосексуал, что он ушёл в лес с другим мальчиком и исчез с ним, в какое-то место, где собираются все гомосексуалы. Затем он вспоминает безжалостные издевательства, с которыми Лукас, Дастин и ему самому пришлось мириться месяцами, когда люди называли их ужасными и отвратительными словами. Хотя всем им пришлось терпеть это дерьмо, двое других мальчиков, кажется, никогда не принимали сказанное близко к сердцу. Однако Майк часами размышлял над словами, которыми их мучили. Гомосексуал. Педик. Пидорас. Почему именно эти слова? Не то чтобы кто-то из них был таким... Даже его отец распространял предостерегающие истории среди других родителей, предупреждая, что именно это происходит с такими детьми.       Он внезапно вернулся к текущей ситуации, чувствуя одновременно сильный жар в щеках и глубокий стыд. Он так отчаянно хотел просто схватить Уилла за руку и сбежать с ним обратно в свою комнату, подальше от присутствия отца. Но пока он думал о том, чтобы притянуть Уилла ближе к себе, Уилл внезапно восстанавливал дистанцию между ними. Делая это, он всё ещё пристально смотрел прямо в лицо Майка, но Майк теперь изо всех сил старался не смотреть больше на Уилла и просто отключиться от странности их положения.       Наконец трансляция заканчивается, и начинает играть какая-то странная евангельская мелодия. Он чувствует, как Уилл рядом с ним физически расслабляется и выдыхает воздух, который, видимо, задерживал. Его отец затем продолжает своё привычное переключение каналов, снова явно скучая.       Остаток вечера ощущается странным, будто воздух стал гуще, словно тяжесть мыслей Майка витала в открытом пространстве. Он ушёл наверх вскоре после события, разыгравшегося в гостиной с радиотрансляцией, не желая чувствовать себя таким осторожным во всём, что говорил или делал перед отцом.       Он не мог перестать перебирать в памяти забытые воспоминания об издевательствах, повторяя слова, которые другие дети говорили ему. С Дастином и Лукасом всё никогда не было настолько конкретно. У них, конечно, тоже была своя доля насмешек, но именно Майк получал большинство специфических оскорблений. Тех, что называли его гомосексуалом. Что в его поведении заставляло людей говорить ему такие вещи чаще всего? Что пробуждало в людях идею использовать это как оскорбление в его адрес?       Конечно, он и Уилл были ближе, чем большинство детей их возраста, когда были младше, поэтому его отец и пресекал любую двусмысленность между ними, пока она не вышла из-под контроля. Но это была просто детская привязанность, не более того. Не то чтобы он был одним из таких. И Уилл тоже, в конце концов он же танцевал с девочкой на их школьном танце, И он провёл целое лето, рисуя для какой-то тайной девочки, которой он, по-видимому, восхищался.       Майк всегда надеялся, что мог бы хотя бы увидеть картину, которую Уилл сделал для неё, даже если тот никогда не говорил с Майком об этой девочке. Он видел только картину, которую Уилл сделал для него, и ни одну из его других, более поздних работ. У него до сих пор была папка с рисунками Уилла, которую он начал собирать, когда им было всего по 8 лет.       Затем Майк осознаёт, что, несмотря на поздний час, Уилл всё ещё не появился у его двери. Он гадает, не избегает ли тот его снова после сегодняшнего происшествия, не желая воссоздавать неловкость.       Он решает проверить Уилла, хотя бы чтобы успокоить его, так что выбирается из кровати и тихо крадётся вниз мимо храпящего отца и снова стучит в дверь подвала.

Ответа нет.

      Майк не собирался сдаваться так легко. Он сам толкает дверь вперёд и осторожно спускается по лестнице в подвал. — Уилл?       Снова нет ответа. Но на этот раз Майк видит, где лежит Уилл, и наблюдает, как его голова медленно появляется из-под одеяла и смотрит на Майка, прямо глядя ему в глаза. — Ты в порядке? — шепчет он, изо всех сил стараясь смягчить тон, несмотря на дрожь губ.       Уилл колеблется, очевидно, держа в голове что-то важное, но решает пойти против этого и просто отвечает: — Да. — Где ты был? Я ждал.       Уилл делает вдох и сглатывает, прежде чем приподняться на локте. — Твой папа... эм, — в его голосе полно страха. — Мне пришлось вернуться. — Почему? — Он делает паузу, чтобы встать на колени, и обхватывает себя руками, надеясь создать какое-то внутреннее тепло. — Что он сказал? — Ничего, он просто... - Но Уилл не заканчивает предложение. Майк гадает, не говорит ли он о моменте с радио каналом ранее, о котором Майк думал с тех пор. — Тебе стоило просто подняться. — Я говорил тебе вчера, он не хочет, чтобы я спал в твоей комнате, Майк. — Он бы не позволил тебе замерзнуть здесь, если бы знал, как здесь холодно. — Позволил бы. Он был таким и когда мы были детьми, помнишь? И он буквально сказал три дня назад, что мальчикам нашего возраста не положено спать в одной комнате. — Ну, он нихрена не знает. — Майк перебивает его, не желая слышать конец этого предложения. — И, честно говоря, мне плевать, что он думает. — Я не могу огрызаться на него, как ты, Майк. Он может вышвырнуть меня из дома когда захочет. Это не... я не могу просто делать что хочу.       Тогда Майка охватывает волна чистой эмпатии к Уиллу, и он осознаёт дерьмовую ситуацию, в которой застрял Уилл. По крайней мере, Майк мог огрызаться на отца и защищаться, а Уилл не мог и не смел перечить взрослому или спорить с ним. — Ладно, тогда… как насчёт того, чтобы подняться наверх, и если он нас услышит, я скажу ему, чтобы он занимался своими делами?       Но Уилл качает головой, явно настроенный оставаться в этом подвале всё оставшееся здесь время. — Всё будет в порядке, Уилл. Он только что спал. — Нет. Оно того не стоит.       Майк пытается придумать способ убедить Уилла, не вызывая у него раздражения. Затем он встаёт, подходит к предполагаемой «кровати» Джонатана, забирает оттуда все одеяла и подушку и, вернувшись к Уиллу, снова опускается на колени. — Ладно. Тогда подвинься. — Что? Майк, нет, здесь же морозно… — Именно поэтому я остаюсь. - просто отвечает он, устраиваясь поудобнее рядом с Уиллом, натягивая на себя ледяное одеяло и поправляя подушку под головой. — Чувак. Это одеяло... как кирпич изо льда. — Вот почему тебе не стоит спать здесь. — Могу сказать то же самое о тебе. - отвечает Майк с лёгким поддразнивающим тоном, надеясь поднять Уиллу настроение, несмотря на их неминуемую смерть от переохлаждения.       Пока он ёрзает под их одеялами, пытаясь устроиться хотя бы удобно, если не тепло, он отчётливо осознаёт, насколько ближе он к Уиллу, чем когда они были в его собственной кровати. Ему нравится это чувство близости между ними, оно ощущалось правильным, как лекарство, которое ему наконец-то выписали от давней болезни. — Отлично, — начинает бормотать Уилл, его голос слегка прерывистый. — Теперь мы оба можем замёрзнуть насмерть.       Майк издаёт тихий смешок, но при этом звук его стучащих зубов неприятно громкий. Он начинает быстро тереть руки, пытаясь согреться этим слабым усилием. Он тайно желает просто обнять Уилла за плечи и крепко прижать к себе, ради тепла. — Знаешь, мне больше нравилось, когда моему отцу было всё равно. - начинает Майк, прерывая тишину спустя мгновение. Уилл на самом деле смеётся над этим. —Да. — Он весь день лезет в наши дела. Типа, кем он себя возомнил? - продолжает Майк, теперь уже сам посмеиваясь. Майк затем замечает, что Уилл слегка поворачивает голову к нему, когда он это говорит, его глаза опускаются к его губам. — Отстой, когда твой отец о тебе волнуется. — Именно.       В прошлом это была обычная шутка между ними, факт, что у них обоих были довольно дерьмовые отцы, хотя отец Майка был ни в какое сравнение не так плох, как отец Уилла, который бил его и часто говорил ему отвратительные вещи. Мысль об этом вызывает дрожь по спине Майка, напоминая, как плохо бывало Уиллу временами. — Я знаю, что мой отец может быть козлом, но он не такой, как твой. Он слишком ленив, чтобы причинить реальный вред. Он просто любит пугать людей, но обычно это просто ради «веселья» без реальных угроз. Сегодня ему, наверное, просто было скучно. Тебе не нужно воспринимать его всерьёз. Уилл ёрзает рядом с ним, явно все ещё напуганный — Это все таки его дом. Его правила. — Это глупое правило. Почему нам нельзя спать в одной комнате? В этом нет смысла.       Уилл делает долгую паузу после этого, явно обдумывая, что хочет сказать. — Он думает, что я... оказываю плохое влияние. - наконец отвечает он, колеблясь в выборе слова, чтобы описать себя.       Майк на самом деле издаёт раздражённый фырк, узнавая вечную самоуничижительную натуру Уилла. — Ты? Ты самый невинный человек, которого я знаю, ты даже на Новый год не пьешь. — Дело не в этом, Майк. — Тогда в чём? — Майк повернулся на бок, его лицо теперь довольно близко к лицу Уилла, и он смотрит прямо в его глаза, ища хоть намёк на то, что тот имеет в виду. Конечно, он не имел в виду... то, о чём Майк думал сегодня вечером. Конечно, он имел в виду что-то другое. — Ты знаешь, что он думает обо мне. — Уилл смотрит на него понимающе, словно Майк должен быть способен читать его мысли, просто пристально глядя на него. — Ты имеешь в виду, он думает, что ты... эм. — чёрт, он не знал, как сказать это, не произнося на самом деле. — Что ты…       Но, к счастью, Уилл перебивает его, прежде чем его вынудят произнести несказанное слово. — Он думает, что я слабый, тихий и не интересуюсь «правильными вещами».       Щёки Уилла теперь розовеют, очевидно, ему неловко от того, о чём они оба думали. — Да. Но неважно, что он думает, Уилл. Он не знает тебя... Он не знает тебя! — говорит Майк, повторяя последнее предложение с большей решимостью, надеясь, что это покажет Уиллу, насколько неважно мнение его отца.       Уилл ничего не говорит, явно переполненный мыслями. — Даже если бы ты был... эм, таким. —начинает Майк, и он пробегает глазами по лицу Уилла, прежде чем заставить себя снова посмотреть на потолок. — Я имею в виду, даже если бы ты был... тихим или слабым, а ты не такой. — Майк начинал словесно изливаться, изо всех сил пытаясь перевести свои мысли в речь и довольно жалко в этом проваливаясь. — И даже если бы ты интересовался вещами, которые мой отец не понимает. Он не знает тебя совершенно. Он не знает, что тебе нравится, о чём ты думаешь или через что прошёл. Он едва разговаривал с тобой. Его мнение ничего не значит. Ничего.       Майк кладёт взгляд на Уилла и видит, что тот тоже смотрит на потолок, его глаза слегка застланные. — Да, наверное. — Завтра ты снова поднимешься в мою комнату, ладно? Неважно, что скажет мой отец. Потому что это чертовски дерьмовое место для сна. — наконец говорит Майк, надеясь, что Уилл воспримет его слова серьёзно, несмотря на драматичное заключение.       Уилл издаёт тёплый смешок.       После небольшой тишины Майк пытается понять, дрожит ли Уилл ещё, и осторожно просовывает свою ногу под одеяло Уилла, прижимаясь коленом к его бедру. — Ты всё ещё дрожишь. — Ты тоже. — Да, это не особо работает. - Майк издаёт дрожащий вздох и начинает сдвигать их одеяла вместе. — Думаешь, нам стоит... — Он неловко жестикулирует на скомканные одеяла в руке, пытаясь понять, как сказать то, что он пытается сказать, не звуча странно. — Спать под одним одеялом? Мы могли бы сложить их. Знаешь, ради тепла. Так раньше делали в армии. Или до сих пор делают, я не знаю.       Майк мгновенно сожалеет о последней части предложения, понимая, что это прозвучало куда страннее, чем просто просьба разделить одеяло с лучшим другом.       Уилл смотрит на него вопросительно, прежде чем спросить насмешливым тоном: — В армии? — Да, для тепла. Просто... неважно. — Нет, эм. Наверное, это хорошая идея. Твоему отцу бы это не понравилось, правда.       Майк смеётся над этим, волна облегчения накрывает его, когда Уилл не принимает его за чудака из-за этого. Приятно снова шутить с ним об их дерьмовых семьях или вообще о чём угодно, как раньше.       Затем Майк хватает больше одеяла, которым пользовался Уилл, и подсовывает под него остальную часть своего тела, присоединяя свою вытянутую ногу, которую использовал, чтобы проверить состояние Уилла, и устраивается прямо рядом с его дорожащим телом. Он берёт остаток одеяла, которым пользовался сам, и накрывает им сверху одеяло Уилла, теперь укрывая их обоих уютнее под двумя покрывалами. — Так нормально? — Да. — Голос Уилла теперь гораздо ближе к лицу Майка.       Он ворочается под этим общим одеялом, поворачиваясь на бок, чтобы его спина была повернута к Уиллу. Уилл затем следует его примеру и поворачивается в противоположную сторону. Майк осторожно придвигается ближе к Уиллу, их спины теперь полностью соприкасаются, Майк чувствует как движется дыхание Уилла. — Наверное, хорошо быть поближе. — бормочет он, чтобы это не казалось странным. — Верно. Как солдаты. — шепотом поддразнивает Уилл. — Тихо.       После короткой тишины Майк пытается найти способ вежливо завершить их разговор. — Доброй ночи. — наконец шепчет он. — Доброй. — шепчет в ответ Уилл.       Вскоре он чувствует, как дыхание Уилла замедляется, а его спина медленно расслабляется и полностью прижимается к нему. Должно быть, он уже заснул. Майк завидует ему и его способности засыпать так быстро. Он был куда менее успешен, проводя следующие 2 часа, ворочаясь на месте рядом с Уиллом, пытаясь найти наилучшее положение для сна, которое было бы удобным, не тревожа Уилла.       После того, что казалось вечностью неудачных попыток уснуть — включая моменты, когда Майк представлял, как обнимает Уилла (чтобы было теплее) в надежде усыпить себя, к этому моменту свеча уже погасла, Майк снова поворачивается, только на этот раз будя Уилла в процессе. — Что ты делаешь? — шепчет тот, всё ещё наполовину во сне. — Извини. Не могу найти удобное положение. — отвечает Майк, затем паникует, понимая, что потухшая свеча может напугать Уилла. — Хочешь, я зажгу ещё одну?       Уилл на секунду задумывается, прежде чем ответить с уверенностью в голосе: — Всё в порядке.       Майк всё ещё ворочается, пытаясь подавить вопрос, жгущий его в глубине горла, пока наконец не сдаётся и просто спрашивает: — Можно я... положу руку на тебя? Я не совсем знаю, куда ещё её деть. — Э, хорошо. — Уилл звучит слегка ошеломлённо, но соглашается. Когда Майк осторожно кладёт свою руку на бок Уилла, стараясь положить её аккуратно, чтобы не положить случайно руку на грудь Уилла, не желая вызывать у него дискомфорт в этой новой и свежей близости. Когда Майк выдыхает, он чувствует, как его собственный тёплый воздух застаивается перед ним и отскакивает от шеи Уилла, в то время как его волосы слегка касаются щеки Майка. Он пахнет так же, как раньше, так же, как пахла его простыня. Мягко, тепло, знакомо. Майк медленно прижимается лицом к шее Уилла, вдыхая тепло, исходящее от его кожи. — Твой нос холодный. — замечает Уилл, его голос едва слышен. — Извини, твоя шея тёплая. Приятно. — Рад, что могу быть полезен. — отвечает Уилл после медленного выдоха, который он задерживал.       Майк смеётся над этим очевидным поддразниванием Уилла, его лицо при этом касается ещё больше волос Уилла. Они оба слегка напряжены в своих телах, их ноги слегка соприкасаются, оба дышат поверхностно, не смея ничего сделать, чтобы нарушить их положение. — Так нормально? — спрашивает Майк, всё ещё боясь сделать Уиллу неловко своей потребностью в ласке. — Да.       И с этим последним словом Майк чувствует, как физически расслабляется. Его рука теперь лежит на боку Уилла со всем своим весом, больше не паря над ним, а их ноги слегка переплелись, бедро Майка прижато к бедру Уилла. Он чувствовал себя таким тёплым и таким правильным в этом положении — его тело больше не ощущало голода по прикосновениям, как чувствовало весь сегодняшний день, и его мозг больше не погружался в штормы, полные тревоги. Вместо этого он чувствовал, как медленно погружается в сон, и его последней конкретной мыслью было то, что мизинец Уилла соприкасается с его собственным, и ни один из них не потрудился убрать свою руку.