Теория совпадений

Воскресенье выпало из жизни, растворившись в сладком тумане пост-состояния. Ваня провел этот день в полудреме, не выходя из квартиры, завернувшись в одеяло и заказывая еду, вкус которой он едва различал. Его тело ныло той приятной болью, которая напоминает о физических пределах, раздвинутых чьей-то сильной рукой. Каждое движение отдавалось эхом прошедшей ночи, а в голове, как на заезженной пластинке, крутились обрывки фраз, шепот и запах Хозяина. Понедельник ворвался в эту негу беспощадным звоном будильника в шесть утра. Реальность ударила под дых, напомнив, что ему пора бы собираться на Мосфильм, чтобы провести множество часов под прицелом десятков камер, сотен глаз и Того Самого Мужчины. Ваня стоял перед зеркалом в ванной, где еще не осел пар после душа, и с замиранием сердца проводил инвентаризацию ущерба. Скорпион сдержал слово: он действительно не оставил Ване ни единого шанса забыть. Шея спереди и по бокам — зона, открытая для камер и гримеров — была девственно чистой, будто бы мужчина понимал, что красные созвездия на шее вызовут у его подопечного в офисе много вопросов, но стоило Ване повернуть корпус или опустить взгляд ниже… Плечи и ключицы представляли собой карту боевых действий. Россыпь темнеющих отметин, следы от жадных укусов и жестких пальцев, которые впивались в кожу, удерживая его на месте. Глядя на это багрово-синее созвездие, Ваня невольно закусил губу, вспоминая, как именно появились эти следы. — Черт... — выдохнул он, поворачиваясь к зеркалу спиной и пытаясь рассмотреть загривок через фронталку своего телефона. Там, ровно по центру шеи сзади, где заканчивается линия роста волос и обычно проходит воротник футболки, цвел яркий, наливающийся фиолетовым засос. Воспоминание вспыхнуло мгновенно: общий зал, громкая музыка, он сидит на коленях у Хозяина, прижатый спиной к его груди, смотрит на порку на сцене, а Скорпион, собственнически сжав руку на его горле, впивается зубами в беззащитный позвонок, метя территорию с первобытной жестокостью. Этот след был самым опасным. Пусть гримеры на Мосфильме и были волшебниками, способными замазать синяки под глазами после недельного запоя, но объяснять им природу свежего засоса на загривке Ване совершенно не хотелось. Это вызвало бы вопросы, шушуканье и, что хуже всего, могло дойти до ушей самого Лазарева еще до начала мотора. Ваня выругался сквозь зубы и потянулся к вешалке, где уже был подготовлен полностью чёрный образ на сегодня. Он натянул узкую черную футболку, которая облепила торс как вторая кожа. Ткань была приятной, но каждое ее касание к ключицам вызывало фантомное жжение — кожа там была слишком чувствительной после субботних укусов. Сверху Ваня набросил сложную конструкцию — нечто среднее между пиджаком и объемным худи с широкими, гипертрофированными плечами и высоким воротом-капюшоном сзади. Он подошел к зеркалу и поправил воротник. Идеально. Плотная черная ткань надежно скрыла фиолетовую метку на шее, создав вокруг Вани своеобразный защитный кокон. Широкие брюки с грубыми швами и массивные ботинки завершали образ — немного гранж, немного готика, идеально для того, чтобы спрятаться у всех на виду. Ваня пригладил волосы гелем, зачесывая их назад, открывая лицо и глубоко вдохнул. Ему предстояло провести следующие двенадцать часов бок о бок с человеком, который с такой пугающей, маниакальной методичностью пытался вытравить свой же собственный образ из головы Вани. Сергей потратил ночь, доказывая, что он лучше, жестче и горячее, чем коллега из офиса, даже не подозревая, что воюет с зеркалом. — Ты справишься, — сказал Ваня своему отражению, хотя в глазах плескалась паника. — Ты просто будешь сидеть, улыбаться и нажимать на кнопку. И не будешь думать о том, как его руки держали тебя за бедра.

***

Водитель вёз его мучительно медленно, словно сама Москва сговорилась оттянуть момент неизбежного. Ваня смотрел в окно на серую утреннюю слякоть, а внутри него тугой пружиной скручивалось ожидание, потому что ему хотелось верить, что когда он увидит Сергея без маски, магия похожести рассеется. Что при холодном свете студийных ламп Лазарев окажется просто уставшим артистом с плохим характером и завышенными требованиями, а не тем полубогом, который властвовал над ним в темноте. Но, объективно, надежда эта была слабой, практически призрачной. На проходной он показал пропуск, прошел через вертушку и окунулся в привычный, упорядоченный хаос Мосфильма — его тут же окружил шум раций, беготня администраторов с планшетами, запах дешевого кофе из автоматов и дорогого лака для волос. Ваня, стараясь не смотреть по сторонам и прижимая к груди рюкзак как щит, быстрым шагом миновал коридоры, ныряя в спасительную гримерку. — Доброе утро, Ванечка! — щебечущий голос гримера прозвучал как ультразвук. — Садись скорее, у нас двадцать минут до чека. Ты сегодня какой-то... бледненький. Не выспался? Ваня плюхнулся в кресло, стараясь не морщиться от того, как ткань брюк натянулась на все еще чувствительных ягодицах. — Типа того, — буркнул он, глядя на свое отражение в зеркале, обрамленном яркими лампочками. — Работал все выходные. Гримёр понимающе закивала, уже вооружившись спонжами и кистями. Она начала колдовать над его лицом, выравнивая тон, скрывая следы бессонной ночи и нервного истощения. Ваня сидел, вцепившись пальцами в подлокотники, молясь, чтобы она не решила поправить его воротник. И когда ее рука с пуховкой потянулась к его шее, чтобы припудрить зону под челюстью, Ваня дернулся, инстинктивно вжимая голову в плечи. — Не надо, — резко выпалил он, перехватывая ее запястье. Девушка удивленно моргнула. — Вань? Там тень падает, надо высветлить... — Не надо трогать шею, — тверже сказал он, отпуская ее руку и поправляя высокий ворот своего странного пиджака-худи. — У меня... раздражение. Аллергия на новый порошок и там типа… всё чешется. Лучше вообще не касаться, а то красными пятнами пойду. Ложь была корявой, но сработала. Гримёр пожала плечами и вернулась к скулам, выделяя их ещё сильнее. Ваня выдохнул, чувствуя, как по спине, прямо по следам от флоггера, стекает холодная капля пота. Он сохранил свою тайну. Пока что сохранил. Через пятнадцать минут, с идеальным тоном лица и куда более стильно уложенными волосами, он шагнул на сцену, где перед ним возвышалась Стена — гигантская, многоярусная конструкция, сияющая неоном. Она уже жила своей жизнью, гудя как растревоженный улей: десятки экспертов в ярких нарядах занимали свои ячейки, рассаживаясь по секторам, проверяя микрофоны, смеясь и маша друг другу через ряды. Ваня взял микрофон, привычно проверяя вес и баланс. Ему, как приглашенному гостю, предстояло открыть выпуск своим хитом, задать настроение. Музыканты за его спиной уже настраивали инструменты, звукорежиссер забубнил в ушной монитор: «Ваня, чек, раз-два». Это была его стихия. Сцена всегда давала ему уверенность. Но сегодня его взгляд, словно примагниченный, то и дело поднимался вверх, к самому центру этой человеческой мозаики. Там, ровно посередине третьего ряда — в сердце Стены, откуда открывался лучший обзор и откуда вершились судьбы участников — пустовало место Лидера сотни. Но ужас ситуации заключался не в этом. Ужас был в том, что соседнее место — слева от Лидера, без каких-либо перегородок или санитарных зон — тоже было пустым. Место приглашенного гостя. Его место. Ваня сглотнул вязкий ком в горле. Он знал формат шоу, но только сейчас, глядя на эти зазоры на стене, осознал масштаб катастрофы. Они ведь будут сидеть не просто рядом. Они будут сидеть в такой интимной близости, что их локти и колени могут соприкасаться. Ваня будет чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание, улавливать малейшее изменение в интонации. Скорпион говорил про «смотреть на коллегу», но реальность оказалась жестче — Ване предстояло физически ощущать его присутствие на протяжении многих часов. Он представил, как Сергей Лазарев, в своем безупречном костюме, займет это место. Как он повернется к Ване, чтобы обсудить выступление. Как наклонится к его уху, чтобы шепнуть язвительный комментарий, когда микрофоны будут выключены... — Ваня! — окрик режиссера в ухе заставил его подпрыгнуть. — Ты чего застыл? Работаем! Ваня тряхнул головой, отгоняя наваждение. Ему нужно петь. Ему нужно улыбаться. А Лазарев... Лазарев придет с минуты на минуту и сядет на это проклятое место в третьем ряду. И Ване придется очень постараться, чтобы не сползти под стол от одного только запаха его парфюма.

***

Саундчек шел своим чередом. Гул в ушах, щелчки метронома, быстрый обмен репликами с Матвеем по поводу тональности вступления. Ваня кивал, механически говоря в микрофон для проверки звука, пытаясь сосредоточиться на музыке, а не на пустующем месте в третьем ряду. И вдруг реальность раскололась. — ...я же сказал проверить мой микрофон и уши, так почему они фонят? Голос прорезал студийный шум. Он прозвучал откуда-то сбоку — не громко, но с той ледяной, безапелляционной властностью, от которой мгновенно выпрямляются спины и поджимают хвосты даже опытные администраторы. И из-за которой Ваня забыл, как делается вдох, а его пальцы замерли на микрофоне. Он не вслушивался в смысл слов, его мозг вычленил только интонацию — жесткую, низкую и вибрирующую на частоте абсолютного доминирования. Именно этим тоном в субботу ему приказывали развести ноги шире. Именно этот голос требовал стонать имя. Медленно, преодолевая сопротивление собственных одеревеневших мышц, Ваня повернул голову: в нескольких метрах от сцены, в окружении свиты, стоял Сергей. На нем был костюм глубокого, изумрудного цвета. Бархатный пиджак ловил свет софитов, переливаясь благородными оттенками зелени, идеально сидящие брюки подчеркивали длину ног. Он выглядел не просто дорого — он выглядел по-королевски дорого. «Господи... — мысль вспыхнула в паническом мозгу Вани яркой неоновой вывеской. — А это вообще законно быть таким красивым?» В этот момент Лазарев закончил отчитывать техника и повернулся к сцене. Его цепкий взгляд скользнул по музыкантам, останавливаясь на Ване, и жесткая складка между бровями мгновенно разгладилась. На лице Сергея зажглась та самая фирменная улыбка на миллион, предназначенная для коллег и камер, а сам он двинулся к лестнице на сцену стремительным шагом. Ване тут же захотелось бросить микрофон, спрыгнуть за кулисы и бежать. Сослаться на лихорадку, на потерю голоса, на срочную депортацию в другую страну — придумать что угодно, лишь бы не стоять здесь, в этом черном балахоне, чувствуя себя голым под прицелом этих глаз. — Ваня, дорогой, привет! — голос мужчины изменился мгновенно, став теплым и лишенным той опасной стали, что звучала в нём секунду назад. Но Ваня помнил, и его тело помнило. И от этого сходства между «спящей красавицей» в темноте и «дорогим Ваней» под софитами — хотелось взвыть. Сергей поднялся на сцену, сокращая дистанцию в два широких шага, и радушно потянулся к парню, раскрывая объятия. Ваня зажмурился на долю секунды, набирая полные легкие воздуха, готовясь к удару — он ждал запаха, того самого тяжелого, дурманящего микса сандала, табака и цитруса, который въелся в его рецепторы и снился две недели подряд. Он вдохнул. И... ничего. Сандала не было. Вместо него Ваня ощутил прохладный, кристально свежий аромат: морская соль, скошенная трава, какие-то холодные цитрусы и озон — запах чистоты, дистанции и утреннего бриза. Ваня растерянно моргнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что за?.. Это ошибка? Это не он? К счастью, паника отступила так же быстро, как и нахлынула, сменившись логическим объяснением. Лазарев — парфюмерный маньяк, об этом знали все фан-паблики и Ваня. У мужчины дома стояла батарея флаконов на любой случай жизни. Для потного, животного секса в закрытом клубе — тяжелый, пьянящий сандал. Для утренней съемки на федеральном канале — свежий, ненавязчивый аромат, чтобы не душить коллег на стене. Это было логично. Это было профессионально. И это бесило. Ваня замер, когда сильные руки, обтянутые зеленым бархатом, сомкнулись на его плечах. Стоять истуканом было нельзя — кругом камеры, массовка, сотня глаз. Преодолевая оцепенение, он заставил себя поднять руки и неловко похлопать мужчину по спине. — Д-да, Сереж... привет, — просипел он. Голос звучал ужасно, словно он курил пачку Примы без фильтра всю ночь, поэтому Ваня поспешно прочистил горло. Сергей же чуть отстранился, но рук с плеч Вани не убрал. Он внимательно вглядывался в лицо младшего коллеги, и в его взгляде сквозило искреннее, дружеское участие. — Волнуешься? — спросил он мягко. И в этот момент Ваня увидел это. Ноздри Сергея едва заметно дрогнули. Он чуть наклонил голову, словно уловил какой-то посторонний, но смутно знакомый шлейф в стерильном воздухе студии. Его брови на миллиметр сдвинулись к переносице, выражая секундное недоумение, а взгляд расфокусировался, будто Сергей пытался вспомнить, где он слышал эту ноту раньше. Холодный пот прошил Ваню вдоль позвоночника, когда парень понял, что не менял парфюм. На нем был тот же самый аромат, что и в субботу. Тот самый, которым пахла шея Нео, когда Скорпион вгрызался в нее зубами. «Не может быть, — билась паническая мысль. — Он не мог запомнить мой запах. Не мог выделить его из сотни других! Зачем ему запоминать запах случайного мальчика?». Но Лазарев продолжал смотреть на него с этим странным, задумчивым выражением, словно решая в уме сложное уравнение. — Да, капец как, если честно, — выпалил Ваня, стараясь переключить внимание мужчины с обоняния на разговор. — Мандраж дикий. И он не соврал — волновался он до тошноты. Но не из-за того, что ему предстояло нажимать кнопку и судить вокалистов, а из-за того, что его самая главная любовь, человек, который вытрахивал из него душу двое суток назад, сейчас стоял на расстоянии вытянутой руки, в роскошном зеленом костюме, и выглядел так, будто пытался вспомнить, что именно он забыл. — Не ссы, всё будет супер, — одумавшись, коротко бросил Сергей, сжав плечо Вани на прощание чуть сильнее, чем требовал протокол, и, развернувшись на каблуках, направился к боковой лестнице, ведущей на верхние ярусы стены. Изумрудный бархат его пиджака скрылся в тени декораций, оставив Ваню одного в центре огромной, залитой светом площадки. — Мотор! Тишина в студии! Начали! — разнеслось над павильоном гулкое эхо. Ваня закрыл глаза, делая глубокий, шумный вдох через нос — ему нужно было переключиться. Выключить в себе дрожащего мальчика, который только что чуть не спалился из-за парфюма, и включить Артиста. Он поднес микрофон к губам, проверяя расстояние, и кивнул режиссеру. Музыка ударила по ушам знакомым битом. Тело среагировало автоматически, входя в привычный ритм покачиваний. Ваня начал петь, стараясь не думать о том, что происходит у него перед лицом, где сотня людей сейчас оценивала каждый его вздох. Но первые же строчки песни сыграли с ним злую шутку. — Я завяжу тебе глаза, и ты не будешь знать, где мы... — пропел он, и собственный голос показался ему чужим. Слова, которые он пел десятки раз, вдруг наполнились новым, пугающе буквальным смыслом. Память услужливо подкинула картинку: темнота, жесткая маска на лице, потеря ориентации в пространстве и горячие руки, направляющие его. Глаза Вани, против воли, метнулись вверх — прямо туда, где в центре третьего ряда возвышался зеленый бархат пиджака. Сергей уже сидел там, и он не смотрел в телефон, не переговаривался с соседями — он смотрел прямо на сцену. И когда их взгляды пересеклись на этой провокационной строчке про завязанные глаза, Ване показалось, что Лазарев едва заметно усмехнулся. Или это была игра света? С такого расстояния было не понять. Ваня резко отвернулся, переводя взгляд на левый фланг стены, скользя по лицам незнакомых экспертов. Сердце колотилось где-то в горле, мешая брать нужную тональность. Чтобы не сбиться, он зажмурился, отгораживаясь от зала веками, позволяя музыке вести его за собой. Но припев требовал контакта, а Ваня и так его почти весь провел с закрытыми глазами. — Там, где умирает ненависть, рождается любовь... Ваня распахнул глаза и снова, словно намагниченный, уставился в центр стены. И едва не поперхнулся воздухом, чуть не споткнувшись на ровном месте. Сергей уже не сидел — сейчас он стоял. В своем роскошном изумрудном костюме он выделялся на фоне пестрой толпы экспертов как драгоценный камень. Он пританцовывал в такт, хлопая в ладоши, задавая ритм всему залу, но главное было не это. Главным был его взгляд. Сергей смотрел на него не как строгий судья и не как старший наставник, оценивающий технику вокала. Он смотрел с какой-то невероятной, теплой смесью гордости и... нежности? Если Ваня всё хорошо разглядел, то он готов поклясться, что глаза мужчины сияли, а губы растянулись в широкой, искренней улыбке. Он словно говорил: «Давай, малыш, покажи им. Я знаю, что ты можешь». И от этого взгляда Ване стало страшно. С чего бы Артисту такой величины, мэтру, смотреть на 20-летнего пацана с таким нескрываемым восхищением? Это ведь не укладывалось в рамки обычной вежливости, но страх быстро сменился волной адреналинового восторга — сейчас, видя поддержку реального Сергея, Ваня почувствовал, как у него вырастают крылья. На втором куплете он уже не стоял у стойки. Он сорвал микрофон и пошел по сцене размашистым шагом, чувствуя, как тело наполняется свободой. Он прыгал, выбрасывая свободную руку вверх, заставляя зал качаться вместе с ним. Его широкие черные брюки взлетали при каждом прыжке, вторя биту. Он пел для сотни, но каждая строчка, каждый жест, каждый взгляд летели в одну точку — прямо к богоподобному мужчине в зеленом бархате, который продолжал стоять, аплодировать и улыбаться так, словно в этом огромном павильоне существовали только они двое. И в этот момент Ваня понял: он готов пережить любой ужас разоблачения, лишь бы этот взгляд был направлен на него всегда. Последний аккорд потонул в шквале аплодисментов. Ваня, тяжело дыша и чувствуя, как по спине, под плотной тканью пиджака-худи, стекает пот, вскинул руки над головой, складывая ладони в жесте благодарности. Он наклонил корпус, посылая этот поклон сотне, зрителям, и, возможно, кому-то одному конкретно. — Спасибо! — выдохнул он в микрофон, выпрямляясь. Сбоку, сияя пайетками и неизменной улыбкой, на сцену уже выплывал Николай Басков. Ваня мгновенно переключился на привычный режим шутливого пиетета: он картинно склонился перед народным артистом в глубоком поклоне, дурашливо разводя руки в стороны, словно приветствуя императора. — Ваня Дмитриенко! — протянул Басков своим фирменным раскатистым баритоном, указывая на парня. — Кумир молодёжи… и взрослеющего поколения. Зал хохотнул. Ваня выпрямился, поправляя микрофон, и, не моргнув глазом, парировал: — Ну конечно, да, — он хитро прищурился. — Про себя-то не забывайте. Коля рассмеялся, оценив подачу. — Ну как, Ваня, ты себя ощущаешь здесь у нас? — спросил ведущий, становясь чуть серьезнее. Ваня перевел дыхание. По правде говоря, он ощущал себя канатоходцем над пропастью без страховки. — С большим стрессом, если честно, — признался он, и его голос звучал искренне. Он поднял глаза на огромную, светящуюся неоном конструкцию стены. Его взгляд скользил по рядам, натыкаясь на улыбки, на горящие глаза коллег по цеху, на знакомые лица... и, разумеется, против воли, словно притянутый магнитом, зацепился за центр третьего ряда — прямо за эту яркую улыбку. Сергей все еще смотрел на него. Он перестал хлопать, но улыбка не сошла с его лица. В его взгляде читалась какая-то странная, неопознанная нежность — теплая, обволакивающая, совершенно не вяжущаяся с образом строгого лидера сотни. — Для меня это… ну, огромная честь сегодня присутствовать в этой сотне, — продолжил Ваня, с трудом отводя глаза от Лазарева, чтобы не зависнуть. — Но я очень… — Подожди, мы ещё не взяли тебя в сотню, — перебил его Басков, хитро сощурившись. Ваня даже не сбился с ритма. — Ну. Я вот записываю визитку как раз, — спокойно отбил он шутку, вызвав новый виток смеха в зале. — Для меня судить — дело не свойственное, поэтому я постараюсь быть очень добр к участникам и разделять их переживания вместе с собой. Боковым зрением он уловил движение в центре стены. Сергей одобрительно кивнул на эту реплику, улыбнулся еще шире — так, что вокруг глаз наверняка собрались лучики морщинок — и несколько раз громко хлопнул в ладоши, что-то выкрикнув в знак поддержки. Это было... слишком. Слишком тепло и по-домашнему. — Ваня, мы тебя приглашаем стать сотым экспертом и сесть рядом с самим Сергеем Лазаревым! — торжественно озвучил Басков, указывая рукой на пустующий трон справа от лидера. Голубые глаза Вани на миг метнулись туда, на третий ряд. На это пустое место, которое находилось в интимной близости от зеленого бархатного пиджака. Внутри все сжалось от липкого, холодного страха. — Спасибо! — бросил Ваня, глядя прямо в лицо Сергею. Это «спасибо» прозвучало слишком лично и адресно. Он благодарил не за приглашение, а за эту молчаливую поддержку, за взгляд, за улыбку... за субботу? Осознав, что он балансирует на грани, Ваня тут же осекся, разрывая зрительный контакт и обращаясь уже ко всему залу, раскинув руки. — Спасибо вам всем! Спасибо зрителю! Я не подведу. Он развернулся и быстро пошел прочь со сцены, к боковой лестнице.

***

Каждая ступенька давалась с трудом. Ноги предательски дрожали — то ли от отходняка после выступления, то ли от осознания того, куда именно он поднимается. Он шел, чтобы сесть плечом к плечу с человеком, чей запах он пытался забыть и вспомнить одновременно последние двое суток. Начался его самый приятный и самый страшный съемочный день. Он миновал ряд экспертов, кивая знакомым, но не видя их лиц, и наконец опустился в кресло. Справа, на расстоянии непозволительно интимной близости, сидел Сергей. Стоило Ване занять свое место, как Лазарев, который в образовавшуюся паузу записи подводки нырнул в социальные сети, тут же отложил телефон экраном вниз, полностью переключая внимание на соседа. — Ваня, смотри… я не ошибусь… — начал он своим поставленным, телевизионным голосом, и на этих словах повернулся вправо, к сидящей по другую руку Этери Бериашвили, словно ища в ней молчаливой поддержки. Ваня воспользовался моментом. Пока Сергей отвернулся, он, словно голодный, припал взглядом к его профилю. Резкая линия челюсти, идеальная щетина, аккуратное ухо… То самое ухо, за которым он искал татуировку в темноте. —… мне кажется, если скажу, что ты самый молодой эксперт. Сергей уже оборачивался обратно, пока Ваня продолжал облизывать взглядом его лицо, и их глаза, разумеется, встретились. Взгляд Лазарева был открытым, профессионально-доброжелательным, но Ваня не выдержал — этот контакт обжег почти физически. Он резко отвернулся, уставившись на пустую сцену внизу, чувствуя, как о рёбра бешено бьётся сердце. — …Специальный гость за всю историю, — закончил фразу Сергей, но, видимо, ему не понравился этот побег. Не понравилось, что собеседник разрывает зрительный контакт, потому что в ту же секунду широкая ладонь Лазарева накрыла колено Вани и от этого контакта тело парня прошило электрическим разрядом в тысячу вольт. Ваня вздрогнул, вцепившись пальцами в свои колени. Это было то же самое прикосновение. Та же тяжесть руки, та же уверенность, с которой Скорпион держал его бедра в субботу вечером. — Я тебя поздравляю. Мягко закончил Сергей, чуть похлопывая по напряженной ноге парня. Ване казалось, что он сейчас или умрет от разрыва сердца, или кончит прямо в эти широкие дизайнерские штаны — третьего было не дано. Кожа под джинсой горела огнем, фантомная память тела накладывала на этот невинный жест картинки из ВИП-комнаты. Спасение пришло в виде администратора, который сунул Ване в руки две бутылки с водой. — Это вот, реально, конечно… — пробормотал он, принимая пластик как спасательный круг. Мысли в голове разбегались испуганными тараканами, отказываясь формировать связные цепочки. — С этим можно поздравить. Я ваще в шоке, если честно. Ваня использовал воду как полосу отчуждения. Он принялся устраивать бутылки между ними и якобы случайно, в процессе расстановки, чуть пихнул руку Лазарева, намекая, чтобы тот убрал ладонь с его колена. Сергей руку-то убрал, но вот его тепло все еще фантомно жгло ногу. — Ну это правда, — продолжил мысль Ваня, с маниакальной тщательностью выстраивая бутылки в ровный ряд, лишь бы чем-то занять дрожащие руки. Боковым зрением он заметил, как Сергей поправляет лацканы своего изумрудного пиджака. — Для меня это просто удивительно. «Удивительно, как я могу сидеть рядом с тобой, делая вид, что мы коллеги, когда я знаю вкус твоей кожи, блять. Когда я знаю, как ты рычишь, когда кончаешь», — мысленно Ваня бился в истерике, чувствуя, как его разрывает на части от диссонанса. — Да нет ничего удивительного, — мягко, с той самой отеческой ноткой ответил Лазарев. Ваня не знал, куда деть свои конечности. Он поправил воротник своего балахона, потрогал край стола, сцепил пальцы в замок и в конечном итоге, отчаявшись, уперся локтем в то самое колено, которое пару секунд назад гладил Сергей, подпирая подбородок кулаком. — Ты голос молодого поколения. Тем более талантливый голос. Это был комплимент. Простой, профессиональный комплимент, но глупое, предательское сердце оказалось сильнее разума. Ваня медленно повернул голову, понимая, что он не мог не смотреть. Он впился глазами в профиль мужчины, скользя по нему с жадностью маньяка. Скулы. Висок. И, наконец, шея, где за ухом, чернела четкая буква N. Татуировка, которой не было в субботу. Ваня смотрел на нее, не мигая. Его взгляд буквально сверлил кожу, пока он вспоминал вкус. В субботу там было чисто, но когда он лизнул это место… На языке остался привкус пудры и воска. Сука, это был профессиональный театральный грим?! Ваня опустил взгляд ниже, к губам Сергея. К этим четко очерченным губам, которые сейчас произносили вежливые слова, но которые умели шептать самые грязные и самые правильные вещи в мире. — И нам… нам, — Лазарев вдруг запнулся на ровном месте. Он, наверное, почувствовал, как Ваня раздевает его глазами. Сергей моргнул, на секунду теряя нить разговора, но тут же взял себя в руки, возвращая профессиональную маску. — Нам очень приятно, что ты сегодня являешься сотым участником нашей сотни и экспертом. На последних словах он повернул голову, и Ваня провалился. Карие глаза смотрели на него в упор. На них не было маски, не было прорезей. Но глубина, цвет, выражение… Это были те самые глаза. Глаза, которые видели его насквозь в темноте. Глаза, в которых плескалось то самое умиление пополам с голодом. Господи, ну не мог же он обознаться? Не мог же мозг придумать всё это? Ване показалось, что если он продолжит смотреть в эту бездну еще хоть секунду, он просто откроет рот и выпалит: «Здравствуй, Скорпион, я скучал», ну или просто начнет скулить. Он поспешно, панически отвел взгляд в сторону, уставившись на свои руки. — Я… я буду… — слова застряли в горле. Фраза «хорошим мальчиком» уже была на кончике языка, готовая сорваться и погубить его окончательно. Ваня с силой прикусил язык, чувствуя вкус крови. — …очень стараться.

***

На сцену вышел первый участник — парень, в широкополой шляпе, из-под полей которой торчали кудряшки, и с яркой желтой банданой, повязанной на запястье. Вид у него был нелепый, немного хиппующий, совершенно не вписывающийся в глянцевый формат шоу. Ваня ожидал скепсиса. Ожидал, что Лидер сотни сейчас нахмурится или отпустит едкий комментарий по поводу стиля, но вместо этого Сергей вдруг подался вперед, едва не перевалившись через стойку, и воскликнул с искренним, почти детским восторгом: — Ооо! Ну, наконец-то! Укол ревности, от которого Ваня даже дёрнулся в кресле, был острым и внезапным. С чего вдруг такая радость? Они знакомы? Почему этот странный персонаж в шляпе вызывает у Лазарева такие бурные эмоции, которых Ваня, сидящий в тридцати сантиметрах, пока не удостоился? Пацан на сцене начал что-то сбивчиво рассказывать о себе, перебирая пальцами на руках, но Ваня пропустил это мимо ушей. Он буравил мужчину тяжелым, вопросительным взглядом, пытаясь прочитать ответ на его профиле и, видимо, Сергей почувствовал этот взгляд кожей. Он не прервал своей зрительной связи со сценой, лишь чуть повернул голову в сторону Вани и, не меняя выражение лица, коротко, едва слышно шепнул: — Туда смотри, — и кивнул на сцену. Это было сказано мягко, но в тоне скользнула та самая безапелляционная нотка, от которой у Вани внутри сработал рефлекс подчинения. Он послушно отвернулся, уставившись на участника, чувствуя, как предательски краснеют уши. Но Лазарев, видимо, не собирался оставлять его в неведении, поэтому он снова дернул невидимый поводок внимания, наклоняясь к Ване ближе, вторгаясь в личное пространство так уверенно, словно имел на это полное право. — Он несколько раз приезжал на кастинги, но никак не мог пройти, — горячий шепот Лазарева коснулся самого чувствительного места за ухом, и Ваня прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы подавить стон. Господи, это была самая жестокая пытка. Сергей говорил о работе, о конкурсе, но его дыхание щекотало кожу точно так же, как в субботу, когда Скорпион шептал ему грязные пошлости. Ваня вцепился пальцами в собственные колени, понимая, что он не выйдет отсюда живым. Его нервная система, и без того расшатанная, сейчас звенела от напряжения, а в голове билась одна-единственная, паническая мысль: «Крыло бы меня так же сильно от его близости, если бы я не трахался с ним — или с его копией — две субботы подряд? Или это просто магия Лазарева, которая действует на всех идиотов в радиусе метра?» — На второй раз я ему сказал: мол, забудь каверы, пиши свое, — продолжал Сергей, не замечая, или делая вид, что не замечает, состояния соседа. Ваня не выдержал, поворачивая голову и снова потерялся. Лицо Сергея было так близко. И на нем сияла такая теплая, открытая, по-настоящему добрая улыбка, адресованная этому парню в шляпе, что у Вани перехватило дыхание. Он почувствовал, как его собственные губы против воли растягиваются в ответной, зеркальной улыбке — просто потому, что не улыбаться этому мужчине было физически невозможно. — И вот он выходит с гитарой и говорит: я на самом деле не для конкурса, просто я записал свою песню, наконец, сам, — Сергей говорил с гордостью, словно речь шла о его собственном протеже. — И мы все нажали, и вот он, представляешь, до Сотни дошел? Ваня перевел взгляд на сцену. Ревность немного отступила, уступив место профессиональной солидарности — он вспомнил себя в четырнадцать лет. Свои первые попытки, свои каверы в ТикТоке, тот момент, когда он решился показать миру «Венеру-Юпитер». Он понимал этого Артемия. — Говорю, надо свою музыку писать! Свою музыку делать, — горячо продолжил Сергей сбоку, и Ване на секунду показалось, что эти слова обращены к нему. — Он, конечно, не конкурсный, но… Сергей замялся, подбирая определение для этой странной, дрожащей энергетики на сцене. — Он очень… очень боится просто, — со смешком выдохнул Ваня, перебивая, безошибочно считав состояние парня, заметив, как у того дрожат руки. — Он очень боится, он в шоке, — тут же согласился Лазарев, кивая. Боковым зрением Ваня видел эту искреннюю, сияющую улыбку на губах Сергея. Мужчина буквально светился, глядя на участника и тот самый червячок обиды снова зашевелился в груди Вани. Почему Лазарев так радуется за какого-то левого парня? Почему он дарит ему столько тепла и поддержки просто так, за факт существования? А Ване, чтобы получить хоть каплю такого внимания, пришлось пройти череду взлётов и падений, чтобы его хотя бы запомнили, не говоря уж о том, чтобы так ему радоваться. Музыка гремела, заполняя павильон, но для Вани она была лишь раздражающим фоновым шумом. Парень на сцене старался, выдавая эмоцию за эмоцией, но Ваня смотрел на него сквозь пелену глухого, ядовитого раздражения. Да, голос неплохой. Да, песня известная. Но какого черта Лазарев ведет себя так, будто перед ним второе пришествие Фредди Меркьюри?! Сергей рядом не просто слушал — он жил этой песней. Он покачивался в такт, отбивал ритм ладонью по столу, и эта его вовлеченность бесила Ваню до зубного скрежета. Он пересмотрел все сезоны этого дурацкого шоу и знал, что Лазарев — это скала, это строгий критик, которого сложно удивить. Он не раздает авансы направо и налево. Так почему сейчас он сияет как начищенный самовар? Если бы Ваня мог видеть себя со стороны — он бы ужаснулся. Его лицо, обычно открытое и улыбчивое, сейчас выражало смесь брезгливости и скуки: губы искривились в скептической гримасе, брови сошлись на переносице. Он выглядел как капризный принц, которому подали несвежий ужин. «Нет, — твердо, со злой решимостью подумал он, скрещивая руки на груди. — Хрен я встану. Я не буду поддерживать этого хиппи. Не после того, как мой мужчина смотрит на него с таким восторгом, которого я добивался годами.» Это был его маленький бунт. Его способ сказать «фе» этому спектаклю. Но он явно забыл, кто сидит рядом. Реальность снова дрогнула, когда личное пространство было бесцеремонно нарушено. Сергей подался к нему, почти касаясь плечом, и легкие Вани наполнились этим новым, провокационно-свежим ароматом морской соли и озона, который, казалось, должен был остужать, но действовал ровно наоборот. Горячее дыхание опалило мочку уха, заставив Ваню вздрогнуть. — Классный он, да? — прошелестел вкрадчивый голос Сергея. — На тебя чем-то похож по энергетике, такой же искренний... Но до тебя ему далеко, конечно. Ты — другой уровень. Лазарев сделал микроскопическую паузу, давая лести впитаться, а затем добавил с той самой, едва уловимой повелительной интонацией, от которой у Вани подкашивались ноги в субботу: — Не хочешь поддержать? Это не было вопросом. Это не было просьбой. Для подсознания Вани, перепрошитого за две ночи безумных практик, это прозвучало как команда: «Встать». Мозг даже не успел обработать информацию — тело сработало быстрее разума, предав его с потрохами. Рука Вани дернулась сама собой, с силой ударяя по кнопке и желтый свет залил его ячейку, означая голос «за». Следом, повинуясь невидимой нити кукловода, он поднялся с кресла, выпрямляясь во весь рост. И только оказавшись на ногах, возвышаясь над столом, Ваня моргнул, возвращаясь в реальность. Он посмотрел вниз, прямо на Сергея Лазарева, который сидел. Он, блять, сидел в своем кресле, такой расслабленный и вальяжный, продолжая с улыбкой наблюдать за сценой. Он не нажал кнопку. Он не встал. Холодный ужас окатил Ваню с ног до головы. «Пиздец, — пронеслось в голове, пока он стоял там, как идиот, в светящемся квадрате, поддерживая участника, который его бесил. — Какой же лютый, беспросветный пиздец». Он понял, что произошло: Лазарев — осознанно или нет — использовал те самые интонации, тот самый тембр Хозяина, который отключал критическое мышление и включал режим послушания. И Ваня, как дрессированная собачка, среагировал на свисток, выполнив команду, пока хозяин остался наблюдать. Осознавая масштабы трагедии парень даже не пытался делать вид, что наслаждается выступлением — он стоял с каменным лицом, чувствуя, как внутри всё горит от стыда и паники. Но страшнее всего было другое. Зачем Сергей это сделал? Просто сманипулировал коллегой, чтобы добавить участнику баллов? Или... он проверял? Тестировал, сработает ли триггер? Ваня скосил глаза вниз, на макушку сидящего Лазарева — тот чуть повернул голову, мельком глянул на вставшего Ваню, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, довольной усмешке. «Я спалюсь, — в ужасе подумал Ваня, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Я спалюсь на втором же участнике, если он продолжит дергать за эти ниточки. Я просто рухну ему в ноги прямо здесь, под прицелом камер». Спустя несколько десятков секунд, словно выдержав мхатовскую паузу, Сергей все-таки соизволил подняться. Он продолжал вести себя неприлично… довольно. Весь его вид излучал радость, граничащую с эйфорией, и это больно било по самолюбию Вани — он-то, наивный, успел поверить, что был особенным. Что тот восторженный взгляд во время его песни предназначался только ему, как избранному. Но реальность, как всегда, оказалась прозаичнее: у Лазарева, кажется, просто было хорошее настроение. Видимо, сегодня он кайфовал бы от любого, кто вышел бы на эту сцену — будь то популярный артист или этот нелепый хиппи в панаме. — Во-оу! — выкрикнул Сергей одобрительно, хлопая в ладоши, и в этот момент Ваня почувствовал легкий, но ощутимый тычок. Лазарев носком своего дорогого ботинка пихнул ногу Вани под столом. Намек был понятен без слов — это была команда: «Работай. Поддерживай атмосферу». Ваня стиснул зубы, подавляя желание пнуть в ответ, и послушно начал хлопать. Аплодисменты получались вялыми, в полсилы, чисто для галочки — ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выбиваться из общего ритма сотни, но недостаточно, чтобы показать искреннюю заинтересованность. Его раздражало, что внимание Сергея — этого Солнца, вокруг которого вращалась вся студия — сейчас было направлено не на него и поэтому ему нужно было перетянуть одеяло на себя. Напомнить, что он вообще-то здесь, живой, теплый и, черт возьми, ужасно ревнующий. Ваня сделал опасный маневр — он подался корпусом вправо, к Лазареву, вторгаясь в его зону комфорта так же бесцеремонно, как тот делал это пару минут назад. Теперь их плечи почти соприкасались. — Он как будто сам не верит, что не боится, — произнес Ваня, стараясь, чтобы голос звучал профессионально-оценочно, но сам впился взглядом в профиль мужчины, сканируя каждую эмоцию. «Посмотри на меня, — мысленно умолял он. — Оторвись ты от этого бродяги. Я здесь!» — Да, да! — радостно воскликнул Лазарев, на долю секунды поворачивая голову. Их глаза встретились. Это длилось мгновение — крошечный, жалкий миг контакта, но Ваня почувствовал, как сердце предательски екнуло. Он был готов проклясть себя за то, что благодарен даже за эту кроху внимания, брошенную с барского стола, но Сергей уже отвернулся. Его взгляд снова приклеился к участнику, словно там, на сцене, происходило чудо света. — Он в шоке, ему надо уверенности… — поддержал Лазарев, продолжая лучиться добротой. Ваня отвернулся к сцене, скривив губы в горькой усмешке. Ему уверенности надо было не меньше, но кто бы об этом позаботился? Номер закончился. Музыка стихла, и по залу раздался голос Баскова. — Ну что, давайте посмотрим, сколько баллов набирает Артемий Пономарёв! — провозгласил Коля. Ваня, все еще кипя от обиды, бросил быстрый взгляд на боковой экран. 75. Не густо. Довольно средний результат для полуфинала, но неплохой для старта. В ту же секунду, словно по команде невидимого кукловода, Ваня резко повернул голову вправо, ведь на самом деле ему было плевать на цифры и на участника. Единственное, что его интересовало — это реакция Сергея. Как он воспримет эти баллы? Расстроится? Разозлится? Ваня смотрел на Лазарева, ожидая увидеть смену эмоций, готовый подстроиться под любое настроение своего — пусть и не узнающего его — Хозяина. Лазарев продолжал сиять, купаясь в свете софитов и собственной благости, а Ваня чувствовал себя так, словно его медленно перемалывают в мясорубке. Злая обида затопила его с головой, вытесняя остатки утреннего трепета. Ну конечно. Какой же он наивный дурак. Неужели он всерьез поверил, что та химия в темноте клуба была чем-то реальным? Если Скорпион — тот самый внимательный, чуткий зверь — узнал своего Нео в другой одежде, с другой прической и в другой маске, то почему Лазарев сейчас, сидя в тридцати сантиметрах, смотрит на него без маски как на пустое место? Как на функцию «приглашенная звезда», и не более того? Ответ, жестокий и простой, ударил прямо в сердце: потому что в клубе был не Лазарев. Вот и всё. Вот и вся разгадка, банальная до тошноты. Ваня просто помешался. Он так сильно хотел этого мужчину, что натянул его образ на первого попавшегося умелого доминанта с похожим тембром, а его мозг, отравленный безответной влюбленностью, дорисовал остальное. В конце концов, Скорпион же сказал, что работает в другой сфере, но не уточнил в какой именно. Может, он хирург? Или психотерапевт? Это объясняло бы то, как мастерски он манипулировал ощущениями Вани, как знал анатомию, как умел успокоить одним прикосновением. Врач. Просто циничный, богатый врач, который развлекается по выходным, а вовсе не известный артист. Пока Лидер Сотни продолжал разливаться соловьем, называя этого нелепого хиппи «народным героем» и восхищаясь тем, как тот «кайфует на сцене», Ваня не мог оторвать остекленевшего взгляда от проклятой буквы N за ухом Сергея — эта черная черточка была как стена. Картина реальности двоилась, рассыпаясь на пиксели. Какой же он идиот... Позволил себе эту крошечную, тлеющую искру надежды. Нафантазировал, что Хозяином был Сергей, что он узнает его сегодня, но… А что дальше-то? Ну вот, допустим, узнал бы, посмотрел бы тем самым темным взглядом, подмигнул... И что? Предложил бы трахаться дома на постоянной основе, но строго в темноте и без масок? Секс по дружбе? Удобный способ сбрасывать напряжение между гастролями с молодым, податливым телом, которое само прыгает в руки? От этой мысли Ваню натурально передернуло. Стало мерзко и грязно от мыслей, что Лазарев реально может быть способен на такое. Но страшнее всего было то, что следом, как ядовитая змея, проскользнула другая мысль: он бы согласился. Он бы согласился на роль любовника-тени. На статус «для снятия стресса». Просто чтобы быть ближе, чтобы иметь право касаться этой кожи не случайно, а намеренно. Чтобы обманывать себя, веря, что между ними в момент близости возникает что-то большее, чем банальная физиология. Что из этой грязи может вырасти что-то настоящее. Он бы продал свою гордость за хотя бы одну ночь с Лазаревым. Погрузившись в пучину собственных тревожных мыслей, похожих на болото из стыда и несбыточных надежд, Ваня выпал из реальности. Гул студии превратился в белый шум, а яркие софиты — в размытые пятна. Он не сразу понял, что обращаются именно к нему. Запоздало, словно сквозь вату, до сознания донеслось раскатистое «Ванечка» откуда-то сверху. Он вскинул голову, моргая. Николай Басков, сияющий где-то в районе пятого ряда, смотрел на него с фирменным прищуром. — …посмотри, как выступают люди в шляпах, — уловил Ваня лишь хвост фразы, который ни о чем ему не говорил. Паника ледяной иглой кольнула сердце. Какое было начало? О чем его спросили? О шляпах? О выступлении? О погоде? — Дмитриенко, соберись! — рявкнул голос режиссера в ушном мониторе, заставив Ваню вздрогнуть. Он не мог. Его мозг буксовал. Он понимал, что должен ответить, поддержать диалог, выдать что-то остроумное, но в голове была звенящая пустота. Он смотрел на Баскова остекленевшим взглядом, чувствуя, как секунды тишины растягиваются в вечность. — Самый молодой эксперт за всю историю, кстати! — помощь пришла с неожиданной стороны. Сергей Лазарев, видимо, заметив состояние соседа, мастерски влез в диалог, перетягивая одеяло на себя, давая Ване секунду на передышку, и парень ухватился за эту фразу, как утопающий за соломинку. — Да, Николай, самый молодой эксперт, — подхватил он, мгновенно включая режим защиты и кидая завуалированную шпильку в сторону возраста Баскова. — И очень заслуженно! — припечатало со спины. Голос Сергея прозвучал совсем рядом, так близко, что Ваня почувствовал вибрацию воздуха. Эта публичная поддержка немного привела его в чувства. — Дай комментарий эксперта, — скомандовал голос в ухе. Ваня выдохнул, со скрипом натягивая на себя маску Артиста. Он заставил себя улыбнуться, повернуться к участнику и начал свою речь. Сначала с искренней благодарности за то, что ему вообще дали здесь слово. Он ведь действительно не ожидал такого космического взлета: еще год назад он был просто парнем с гитарой, меняющим стиль с попсы на рок, а сегодня он вершит судьбы в прайм-тайме. Затем он переключился на парня в шляпе. Ваня говорил честно — он видел в этом дрожащем хиппи потенциал, который тот сам в себе душил. — Прям выпрямляй плечи, снимай панамку… — Ваня на секунду замялся. Можно ли такое в эфир? А, к черту, если что — вырежут. — Посылай нас и пой. Прям от души пой. Парень, ты правда очень крутой, удачи тебе большой. Он закончил, надеясь, что этого достаточно. Что он отстрелялся, выдал «экспертное мнение» и теперь его оставят в покое, позволив и дальше тихо сходить с ума рядом с Лазаревым. Но он не учел одного маленького, но очень громкого НО в лице Николая Баскова. — Никогда не думал, что эта шляпа называется панамка, — раздался ехидный голос сверху. Ваня мысленно чертыхнулся. Ну конечно, Коля не упустит шанса на очередную пикировку. — Ванечка, ты еще что-то помнишь с детства? — продолжал наседать Басков, играя на теме возраста, которую Ваня, с подначки Лазарева, сам же и завёл. — Еще «панамочка», потом «сосочка»… «чепчик»? Зал захихикал. Мужчина посмеивался, довольный своей шуткой, а Ваня медленно повернулся в сторону источника звука. «Ах так? — подумал парень, ощущая, как внутри вскипает азартное раздражение. — Ну держись» Он скользнул взглядом по блестящему костюму Баскова, поднялся выше, к его идеальной, слишком пышной прическе. — Николай, — протянул он с нарочитой вежливостью. — А у вас… такой потрясающий парик. Секунда тишины, за которой последовал взрыв — Сергей Лазарев за его спиной буквально взорвался смехом. Это был не вежливый смешок, а тот самый раскатистый, искренний смех, от которого трясутся стены. И в следующую секунду пространство изменилось. Ваня почувствовал, как тяжелые ладони легли ему на плечи — уверенно, по-хозяйски, следом последовал рывок — и его спина впечаталась в твердую, горячую грудь смеющегося мужчины. Сергей притянул его к себе. В порыве смеха, в порыве эмоций — не важно. Важно было то, что Ваня оказался в тех самых объятиях, о которых бредил. Время остановилось, пока смех Сергея рокотал где-то над ухом, вибрируя в грудной клетке, и эта вибрация передавалась спине Вани, прошибая его насквозь. Лазарев смеялся так искренне, так заразительно и… так тактильно. Его руки сжались на плечах Вани крепче, удерживая, словно тот был единственной опорой в этом шторме веселья. Это было не просто дружеское объятие — это был захват. В этом жесте — в том, как большие ладони легли на его плечи, как чужая грудь вжалась в лопатки — было что-то пугающе знакомое. Тело Вани, предательски натренированное за две субботы, среагировало мгновенно, минуя мозг. Мышцы расслабились, колени подогнулись, а голова сама собой захотела откинуться назад, туда, где было горячо и безопасно. Ему стоило титанических усилий удержать шею ровно и не застонать в микрофон от этого внезапного, ошеломляющего контакта. — Я… я просто всё спросить хочу, где вы… — голос Вани дрогнул, но он заставил себя договорить, цепляясь за остатки сценического образа как за спасательный круг. — Где вы его постоянно берёте новый-то такой? Басков на стене что-то возмущенно выкрикнул, зал взорвался хохотом, но Ваня слышал это словно сквозь вату, ведь весь его мир сузился до точки соприкосновения их тел. Сквозь слои одежды — свою черную футболку, пиджак-балахон и плотный бархат костюма Сергея — он чувствовал жар чужого тела. Этот жар был реальным, и он пробуждал в памяти фантомные ощущения того, как его точно так же удерживали в руках, заставляя смотреть порно, происходящее на сцене. «Ну подумаешь, именитый Артист сейчас прижал меня к себе, как любимую мягкую игрушку? — истерично билась мысль в голове, пока кровь стремительно отливала от мозга к паху, игнорируя тот факт, что они находятся под прицелом десятков камер федерального канала. — Ничего странного. Обычный понедельник. Просто Лазарев висит на мне. Просто я хочу, чтобы он никогда меня не отпускал.» Сергей, отсмеявшись, наконец разжал объятия, но не отстранился полностью. Он остался стоять вплотную, все еще держа одну руку на плече Вани, словно забыв ее убрать. Его дыхание, сбитое смехом, коснулось затылка парня, там, где под тканью прятался тот самый засос. — Ой, не могу… — выдохнул Лазарев, вытирая выступившую от смеха слезу свободной рукой. — Вань, ты лучший! Урыл Колю! Он похлопал Ваню по плечу в дружеском жесте, но кожа под черной тканью все еще горела огнем, помня совсем другие прикосновения. И этот диссонанс между братским хлопком и доминантным захватом только подкидывал дров в огонь его паранойи. Пока микрофон переходил к эксперту с верхнего яруса — колоритной женщине в блестках, начавшей долгий анализ вокальной позиции участника, — вокруг образовался вакуум относительной тишины. Ваня выдохнул, пытаясь расслабить сведенные напряжением плечи, и уставился в одну точку, надеясь просто пережить этот блок комментариев. Реальность снова дернулась, когда Сергей, не меняя расслабленной позы, вдруг наклонился к нему. Его плечо коснулось плеча Вани, а горячее дыхание обожгло висок. — Аня твоя очень… жадная, да? — прошелестел он едва слышно, так, чтобы микрофоны не поймали этот звук. Смысл слов дошел до Вани с задержкой, как звук грома после молнии. Мозг, перегруженный стрессом и недосыпом, выдал ошибку: «Какая, к черту, Аня? Почему жадная? О чём он вообще?». Ваня резко повернул голову, натыкаясь на странный, изучающий взгляд карих глаз, в которых не было насмешки, скорее — холодное, клиническое любопытство, смешанное с чем-то темным на самом дне зрачков. Сергей чуть заметно кивнул на самого Ваню, но ясности это не добавило. Парень лишь хлопнул ресницами, чувствуя себя полным идиотом. — Засос в очень… необычном месте. Всё-таки пояснил Лазарев, понизив голос еще на полтона, и лучше бы он этого не делал, потому что Ваню тут же окатило ледяной волной паники. Блять, ну конечно. Капюшон его странного пиджака сдвинулся, когда Сергей прижимал его к себе в порыве смеха. Ворот съехал, обнажая ту самую полоску кожи на загривке, где красовалась багровая метка Скорпиона. Лазарев, стоявший сзади и обнимавший его, просто не мог этого не заметить. Но при чем тут Аня? Ваня лихорадочно соображал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. И вдруг в голове щелкнуло — он говорил про Аню Пересильд — точнее, про их роман, раздутый таблоидами. Фейковые отношения для пиара, в которые поверила, кажется, вся страна. И, судя по всему, этот невозможный мужчина рядом — тоже. Но… стоп. Следующая мысль ударила током: он что, следит за Ваниной личной жизнью? Сергей Лазарев, у которого график расписан по минутам, читает светскую хронику про двадцатилетних артистов? Или знает, с кем встречается Ваня? — Д-да мы… баловались просто, — пробормотал он первое, что пришло в голову, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком явно. Ложь была жалкой, и Сергей отреагировал на нее мгновенно — он издал странный, короткий хмык — такой скептический, низкий и неприлично знакомый. Точно так же хмыкал Скорпион в темноте, когда слушал оправдания Вани. Лазарев скользнул взглядом по лицу парня, задержался на губах, а потом снова посмотрел в глаза — тяжело, пронизывающе. — Интересные у вас… развлечения, — бросил он ровно, без улыбки, и тут же отвернулся, возвращая внимание к стене, где эксперт наконец закончила свою мысль. А Ваня понял, что он сейчас умрет. Вот прямо здесь, просто сползет под стол и перестанет дышать. Сердце панически билось где-то в горле, перекрывая кислород. Мысль, которую он гнал от себя, вернулась и ударила с новой силой: в клубе был всё-таки Лазарев. И сейчас этот мужчина увидел след, который он сам оставил зубами в субботу вечером, удерживая Ваню в жестком захвате. Он увидел его, узнал — потому что невозможно не узнать свою работу в таком специфическом месте. И теперь… что? Теперь он наверняка мысленно проклинает Ваню. Или смеется над ним. Или презирает за то, что тот, имея девушку, ходит по кинки-пати и подставляет задницу незнакомцам. Ваня сидел, вцепившись в бутылку с водой, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Игра перестала быть игрой и превратилась в русскую рулетку, где в барабане был полный комплект патронов.

***

Спасение пришло в виде следующей участницы, которая выплыла на сцену, словно сошла со страниц фэнтезийной книги, отвлекая Ваню от его панических мыслей. Девушка действительно выглядела как лесная фея, заблудившаяся в декорациях Мосфильма: ослепительно белое платье в пол, струящееся, как лунный свет, и такие же белоснежные, почти серебряные волосы, рассыпанные по плечам. В любой другой день, в любом другом состоянии Ваня был бы первым, кто оценил бы эту эстетику. Он, как артист, любил проработанные образы, любил эту сказочную воздушность. Он был почти готов признать, что она и правда красивая, объективно и безусловно, если бы хозяин изумрудного пиджака рядом с ним не подал голос, разрушая хрупкое равновесие ваниной психикой. — Я помню её, да… — протянул Сергей задумчиво, чуть наклоняясь вперёд словно делясь мыслью с пространством. От этих простых слов внутри у Вани всё снова сжалось в тугой, болезненный узел, перекрывая дыхание. «Ты помнишь её? — билось в голове истеричным набатом. — Серьезно? Какую-то девушку, которая мелькнула перед тобой на кастинге пару месяцев назад? Ты помнишь её лицо, её голос, факт её существования? А меня? Меня ты не помнишь?!» Это казалось чудовищной, вселенской несправедливостью. Ваня, который изучил Лазарева до молекул, который знал каждый его жест, который две ночи подряд — пусть это и была лишь гипотеза, но такая живая! — задыхался под ним, впитывая его запах и волю… Для Сергея он оставался слепым пятном. Функцией. Мальчиком-соседом по креслу. Как, черт возьми, работала эта избирательная память великого артиста? Почему в ней находилось место для лесных фей, но напрочь стирались те, кто смотрел на него с таким щенячьим обожанием? — Крассивая, да… — продолжил добивать его мужчина, даже не глядя в сторону Вани. Он смаковал это слово, растягивая буквы с той присущей ему манерой ценителя прекрасного. — Она очень красивая. И очень хорошо поёт. Каждый слог падал на оголенные нервы Вани, как капля раскаленного свинца. Ну почему? Почему жизнь — такая несправедливая, циничная сука? Ваня сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и чувствовал, как его накрывает черная, липкая волна обиды. Ему не нужна была объективность. Ему не нужна была профессиональная оценка. Ему нужно было то же самое внимание, которое Сергей сейчас так щедро, ведрами расплескивал на посторонних людей. Почему он раздает комплименты всем подряд? Этому хиппи в панаме, этой бледной моли в белом, всем, кто выходит на этот чертов подиум? Почему он не дает Ване даже крошечного шанса почувствовать себя хоть немного особенным и исключительным? В памяти всплыли те теплые слова, что успели прозвучать в его адрес десять минут назад: «талантливый», «голос поколения» — тогда Ваня расцвел. Но теперь, видя, что Лазарев точно так же, если не с большим энтузиазмом, хвалит других, эти слова обесценились, превращаясь в дежурную вежливость. «Ты просто такой со всеми, да? — с горечью думал Ваня, сверля взглядом профиль мужчины, который продолжал любоваться участницей. — Ты просто добрый, открытый, щедрый на эмоции человек. Солнце, которое греет всех одинаково. И плевать тебе, кто рядом. Для тебя нет разницы между мной и массовкой». Если бы Лазарев сидел истуканом… Если бы он раздавал короткие, едкие, сугубо деловые замечания, критиковал ноты и морщился от фальши — эти съемки дались бы Ване намного легче. Он смог бы построить стену и сказать себе: «Он мудак, забудь его». Но Сергей был хорошим. Он был вовлеченным. Он был живым. И от этого становилось невыносимо больно, потому что эта его хорошесть доставалась всем, кроме Вани. А он, вообще-то, хотел быть единственным, кто видит эту улыбку, а не делить её с сотней экспертов и миллионами телезрителей. Он чувствовал себя маленьким, жадным ребенком, у которого отобрали любимую игрушку и дали поиграть всему двору. — Очень хорошо поет, — повторил Сергей, словно ставя печать качества, и наконец повернулся к Ване, ожидая поддержки. Ваня с трудом разлепил губы. Ему хотелось рявкнуть: «Да плевать мне!», хотелось схватить Сергея за лацканы этого роскошного пиджака, встряхнуть и заорать: «Помни меня! Смотри на меня! Говори, что я красивый, сука!». Вместо этого он выдавил из себя кривую, пластиковую улыбку, которая, должно быть, выглядела как оскал. — Ага, — глухо отозвался он, чувствуя, как внутри все выгорает дотла. — Просто… сказка. Когда девушка запела, разлив по студии свое действительно чистое, почти хрустальное сопрано, волна черной обиды в груди Вани немного отступила. Она не исчезла, но спрессовалась в тяжелый, холодный камень на дне желудка, позволив включиться профессиональному слуху. Ваня не мог не признать: возможно, память Лазарева, сохранившая этот образ с кастинга, не дала сбой. Девочка пела красиво. Технически — безупречно. Она скользила между регистрами с легкостью фигуристки на льду, мастерски ввинчивала сложные мелизмы и в целом звучала как готовый, качественный продукт. Но в этом совершенстве была какая-то стерильная пустота — это было скучно-отстраненно. Монотонно, как шум дождя за окном. В ней не было того нерва, той дурацкой, живой дрожи, которая была у предыдущего хиппи. Однако Лазареву, похоже, было плевать на душевность — его купил профессионализм. Едва дождавшись припева, Сергей подскочил с кресла первым, словно его подбросило пружиной, увлекая за собой какую-то часть стены. Ваня вздохнул. Если быть честным — хотя бы перед самим собой, — то в сравнении с Артемием эта нимфа Аурика была явно в плюсе. И если уж Ваню заставили — пусть и манипуляцией — встать на парня в панаме, то проигнорировать этот вокал было бы просто свинством и росписью в собственной необъективности. Но была и другая, куда более весомая причина покинуть уютное кресло: когда Сергей встал, а Ваня остался сидеть, ракурс изменился катастрофически. Глаза Вани оказались ровно на уровне… кхм… бедер Лазарева. Изумрудные брюки сидели идеально, обрисовывая то, что Ване совсем не следовало сейчас разглядывать. Этот вид — такой близкий, такой запретный — бил по гипофизу сильнее, чем вокал девушки. Сидеть, уткнувшись взглядом в задницу своего божества, вспоминая, как эти бедра двигались в темноте в субботу, было не просто дискомфортно — это была изощренная пытка, грозящая неловким казусом на весь павильон. — К черту, — беззвучно выдохнул Ваня и ударил по кнопке, рывком поднимаясь на ноги, спасаясь от этого греховного ракурса. Сразу же стало легче. Намного. Стоять рядом, вытянувшись в струнку, было безопаснее. Теперь они были почти на равных. Ваня чуть сместился, и их плечи соприкоснулись — легко, почти случайно.  Этот сухой, лишённый интимности контакт все равно действовал на Ваню магнетически, даря иллюзию единения, словно они одна команда. Словно они стоят плечом к плечу не как судьи, а как партнеры. И это позволяло Ване хоть немного расслабиться и даже выдавить из себя подобие одобрительной улыбки в сторону поющей нимфы. Когда музыка стихла, а микрофон перешел в руки Николая, началось то, от чего у Вани сводило скулы. Басков пошел по рядам, и каждый, абсолютно каждый эксперт мужского пола считал своим долгом первым делом отметить внешние данные конкурсантки. «Какая фигура», «вы такая красивая», «какие глаза»... Ваня с трудом подавлял желание закатить глаза так далеко, чтобы увидеть собственный мозг. И это называлось самым профессиональным вокальным шоу страны? Серьезно? Стоило выйти в платье с декольте и сделать жалостливые глаза — и критическое мышление отключалось даже у тех, кто, казалось бы, играл за другую лигу. Видимо, мужская солидарность в вопросах оценки прекрасного работала безотказно, игнорируя ориентацию. Ваня чувствовал, как закипает. Ему нужно было перестать думать, перестать анализировать, перестать накручивать себя, иначе он рисковал взорваться прямо в эфире. Спасение — или новое испытание — пришло в лице ведущего. — Человек сейчас скажет, — начал Басков, материализовавшись рядом с Ваней в облаке блесток и парфюма. — Который много лет пытается пробиться, и, благодаря моей поддержке, у него иногда получается. Ваня Дмитриенко. Ваня рефлекторно натянул улыбку. Коля, при всей своей эстрадной манерности, умел вовремя переключить внимание. — Спасибо большое, — ляпнул Ваня, и тут же мысленно ударил себя по лбу. Звучало двусмысленно, словно он подтверждал, что без Баскова он никто. — Да. Ну, как тебе? — невозмутимо продолжил ведущий. — Я никогда не устану вас благодарить за это, Николай, — Ваня решил возвести свой косяк в абсолют, доводя до той самой степени абсурда, подыгрывая тону, и по-дружески положил ладонь на плечо Императора, показывая, что удар держит. — Давай. Лучше на карту, — беззлобно, с отработанной интонацией бросил Коля. Ваня усмехнулся, уже готовый кивнуть, но мозг, работающий в режиме стресса на повышенных оборотах, вдруг выдал идеальную, колкую ответку. — А я думал, у вас сберкнижка… — парировал он с невинным видом, переводя взгляд обратно на нимфу, словно ничего особенного не сказал. Сбоку что-то снова взорвалось искренним, неконтролируемым смехом. Сергей Лазарев смеялся, запрокинув голову назад, всем телом откликаясь на шутку про возраст коллеги. «Ну, — с какой-то мрачной, мазохистской обреченностью подумал Ваня, наблюдая за тем, как вибрирует кадык на горле мужчины. — Хотя бы чувство юмора моё ему нравится, может не всё потеряно? Может, клоунов он тоже любит?». Звук его смеха бил по перепонкам и резонировал где-то под солнечным сплетением. Хриплое, сказанное сквозь смех «ну молодец, молодец» сбивало дыхание и Ваня снова поплыл. — И… хочется сказать… ну… в общем… — забормотал он, чувствуя, как мысли, секунду назад бывшие четкими, превращаются в вязкую кашу. Эфирное время утекало, а он не мог связать двух слов, оглушенный близостью смеющегося Сергея. — Вот молодежь растет, да? — Лазарев снова влетел в паузу, перехватывая инициативу, спасая съёмки от неловкого молчания. Это было спасение. И приговор в одном флаконе. Это слово — молодежь — прошило Ваню насквозь. Не коллега, не артист, даже не конкурент. Просто подрастающая молодежь. Эта мысль кольнула под ребрами острой ледяной иглой, вызывая приступ тошноты. Он был прав. Для Сергея он просто ребенок. Талантливый, забавный, дерзкий, но ребенок, а детей не тащат в постель в закрытых клубах или за их пределами. Собрав волю в кулак, Ваня заставил себя говорить. На автопилоте он выдал что-то про редкое сочетание красоты и вокала, про широкий диапазон, который хотелось бы услышать в финале. Слова вылетали изо рта, но он их не слышал — он слышал только шум крови в ушах. — Дай я вот так встану, а то немножко портится настроение, — пробурчал Басков, протискиваясь между ними и мягко, но настойчиво потеснил Сергея, вынуждая того сдвинуться влево, буквально вжимаясь в пространство Вани. Теперь их разделяли считанные миллиметры воздуха. Ваня не знал, благодарить Баскова или ненавидеть: с одной стороны, расстояние сократилось до желанного минимума, с другой — выдерживать эту близость с невозмутимым лицом становилось физически больно. Микрофон перешел к Лазареву. Ваня внутренне сжался, приготовившись услышать очередную порцию патоки про «неземную красоту» и «сияющие глаза». Ему казалось, что еще одного комплимента внешности он не вынесет. — Аурика, я на самом деле не буду обсуждать вашу внешность, сегодня и так много про это говорили, — начал Сергей своим строгим, профессиональным тоном. Ваня едва не выдохнул вслух от облегчения. Спасибо. Хотя бы тут он не стал добивать. Лазарев говорил по делу: он разбирал номер, говорил о страхе, о том, что девушка испугалась и зажала верхнюю ноту, что ей не хватило свободы. Это была конструктивная, жесткая, но справедливая критика. Та самая, за которую его уважали и боялись. Но Ваня воспринимал этот текст сквозь мутную призму тактильных ощущений. Сергей не умел говорить спокойно. Он, блять, жил в своих словах. Он активно жестикулировал, размахивал руками, подчеркивая каждый тезис, и при каждом широком жесте рукав его бархатного пиджака задевал плечо или локоть Вани. Ткань терлась о ткань. Плечо билось о плечо. Каждое такое случайное касание для Вани было ударом, от которого его коротило. Он чувствовал тепло чужого тела, исходящее от Сергея волнами. Он смотрел в профиль Лазарева, видел, как двигаются его губы, как хмурятся брови, и послушно кивал, как китайский болванчик. — Да… да… согласен… — шептал он одними губами. Потому что Сергей Лазарев херни не скажет. И потому что когда Сергей Лазарев находится так близко, мозг Вани Дмитриенко отказывается генерировать что-либо, кроме обожания и паники.

***

Как только спина Баскова, сверкающая пайетками, скрылась внизу, растворяясь в темноте партера для очередной сценарной подводки, вакуум между Сергеем и Ваней, который на секунду был заполнен шутками и смехом, схлопнулся. Словно из студии выкачали весь воздух, оставив только звенящее, высоковольтное напряжение, от которого на зубах скрипел электрический разряд. Ваня почувствовал это кожей — волоски на руках встали дыбом, хотя в павильоне было жарко от софитов. Он вцепился взглядом в какую-то несуществующую точку на сцене, старательно игнорируя боковое зрение, которое предательски транслировало ему только одно: глубокий, насыщенный изумруд бархатного пиджака и расслабленную, уверенную позу мужчины рядом. Но когда судьба была к нему милостлива? Примерно никогда. Особенно в этот понедельник, который с каждой минутой все больше напоминал изощренный круг ада для влюбленных идиотов. — Очаровательно… — протянул Сергей. Этот голос. Не громкий, не сценический, а тот самый — низкий, грудной, с легкой ленцой и улыбкой, которую Ваня почувствовал затылком еще до того, как увидел. Парень испуганно замер, как кролик, услышавший хруст ветки под лапой хищника. Механически, словно шея заржавела, он начал поворачивать голову, чтобы наткнуться на взгляд. Карие глаза смотрели на него в упор, и в них плескалось абсолютное, неразбавленное умиление. То самое, от которого в субботу Ване хотелось рычать и кусаться. Сергей смотрел на него так, словно Ваня только что сделал самый милый трюк в мире, а не съязвил народному артисту. И это комбо — интонация плюс этот теплый, обволакивающий взгляд — вышибло воздух из легких. Мысли Вани без его разрешения, нарушая все границы пространства и времени, депортировались прямиком в субботний вечер. В полумрак бара, к высокой стойке, где он, обтянутый сеткой, с вызовом бросал в лицо Скорпиону: «Может, я ищу кого-то... кто не читает технику безопасности перед тем, как трахнуть?» Ваня мысленно взмолился всем Богам, всем святым покровителям вокалистов и даже техническому директору студии: «Пожалуйста, пусть он замолчит. Пусть он просто улыбнется и отвернется. Пусть не продолжает эту фразу», но Сергей чуть наклонил голову к плечу — жест, от которого сердце Вани пропустило удар, — и добил: — Посмотрите-ка на него… — в голосе зазвучали игривые нотки. — Ты решил показать Коле, что у тебя есть зубки? Удар гонга. Финита ля комедия. Бога нет — Ваня понял это с кристальной ясностью, потому что, блять, это была не просто похожая фраза — это была почти дословная цитата. «Котенок решил выпустить когти? Решил показать, что у него есть зубки?» — слова Скорпиона наложились на слова Лазарева, создавая в голове Вани чудовищное эхо. Это было невозможно. Так не бывает. Теория вероятности должна была сломаться в этот момент. Паника холодной волной поднялась от желудка к горлу. Ваня почувствовал, как кровь отливает от лица. Он судорожно, до боли вцепился в свои колени, чтобы не сползти вниз. «Нет. Нет-нет-нет. Это совпадение» — истерично забилась мысль, цепляясь за спасательный круг отрицания. Он старательно, с упорством маньяка, ухватился за это призрачное «почти». В клубе было про котенка. Здесь — про него, Ваню. Это просто оборот речи! Классическая фраза, которую говорят взрослые, опытные дяди, когда какой-то дерзкий малолетка пытается огрызаться. Это штамп! Клише! Сергей просто... просто выбрал те же слова. Случайно. Но почему он смотрит так? Почему в его глазах пляшут эти чертики? — Он первый начал, я оборонялся, — пробормотал Ваня, и собственный голос показался ему чужим, сдавленным, словно он говорил сквозь вату. Ему срочно нужно было чем-то занять руки. Иначе они начнут дрожать, и Сергей — этот внимательный, всё замечающий Сергей — это увидит. Ваня резким движением выхватил из пространства между их креслами бутылку воды, бедный пластик хрустнул под пальцами. Он впился взглядом в синюю этикетку, начиная остервенело ковырять ее ногтем, поддевая уголок, сдирая слой за слоем. Он старался показать всем своим видом, что сдирание этикетки — это самое увлекательное занятие в его жизни, требующее максимальной концентрации, лишь бы не поднимать глаза и не встречаться снова с этим умиленным, знающим взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Сергей наблюдал за этой бессмысленной, дерганой моторикой несколько секунд — молча, с тем же нечитаемым выражением лица, с каким хирург смотрит на дрожащие руки интерна перед первой операцией. Он не стал ничего говорить сразу. Просто позволил Ване до конца истерзать несчастный кусок полиэтилена, превращая этикетку в лохмотья, а затем, словно поняв, что сеанс самобичевания затянулся, решил вмешаться. Его рука накрыла ледяную, судорожно сжатую ладонь Вани поверх искалеченной бутылки. Это прикосновение было тяжелым и заземляющим, оно должно было успокоить, вернуть в реальность, но вместо этого оно стало последней каплей. — Тише, Вань, дыши, — проговорил Лазарев, чуть сжимая его ледяные пальцы в своей теплой ладони, и наклонился ближе, снова вторгаясь в интимную зону комфорта. — Ты слишком волнуешься... но ты такой крутой, ты отлично справляешься, так что не стесняйся... здесь не ставят двойки за ответы. Время схлопнулось. Ваню пришибло. Натурально, физически пришибло разрядом в тысячи вольт, от которого потемнело в глазах, а внутренности скрутило ледяным узлом ужаса. Вот теперь это была не просто похожая фраза, а дословная цитата. «Не стесняйся, здесь не ставят двойки за ответы» — сказал ему Скорпион в темном коридоре клуба, когда Ваня не знал, как признаться в своей неопытности. И сейчас Сергей Лазарев, глядя ему в глаза с той же самой отеческой, покровительственной интонацией, повторил её слово в слово. Он говорил фразами Скорпиона. Он действовал методами Скорпиона — сжимал руку, заземляя через касание, даря физическую опору, но одновременно с этим распалял, уничтожал, выбивал почву из-под ног своими словами. Это был когнитивный диссонанс, от которого плавился мозг: тело реагировало на ласку с благодарностью, а разум кричал об опасности. Он узнал? Он точно узнал. Это больше не могло быть совпадением. Это была игра. Жестокая, изощренная игра кошки с мышкой, где Ваня был глупым мышонком, который сам прибежал в лапы к хищнику. Парень дернулся, словно ошпаренный, судорожно одергивая руку, разрывая этот обжигающий контакт. Бутылка воды, лишившись опоры, с грохотом упала на пол, покатилась куда-то под стол экспертов, но Ваня даже не обратил на это внимания. Он резко вскочил на ноги. Десятки голов с соседних рядов повернулись в его сторону, привлеченные шумом, но Ваня их не видел. В его ушах стоял такой гул, словно он оказался в эпицентре взрыва, а пол под ногами качался, грозя опрокинуть его навзничь. «Сука, ну я же знал... я же знал, что спалюсь на втором же участнике!» — в паническом ужасе билась мысль, перекрывая все остальные сигналы мозга. Он стоял, возвышаясь над сидящим Сергеем, и смотрел на него сверху вниз расширенными, полными животного страха глазами. Он ждал триумфа. Ждал, что сейчас Лазарев усмехнется той самой хищной улыбкой Скорпиона и скажет: «Я же говорил, что ты не выдержишь». Но Сергей смотрел на него снизу вверх с оттенком легкого, искреннего недоумения. Его брови были чуть приподняты, а во взгляде читалась не издевка, а тревога за внезапно сбрендившего коллегу. И этот взгляд — такой нормальный, такой человеческий — пугал еще сильнее, потому что Ваня уже не понимал, где реальность, а где его персональный ад. Он не мог больше выносить эту пытку. — Я... мне... — Ваня начал хватать ртом воздух, чувствуя, как стены павильона начинают смыкаться вокруг него. — Я, кажется, отравился утром... Мне плохо. Слова вылетели скомканным, жалким комом. Он не стал ждать ответа или разрешения. — Мне надо выйти. И он рванул прочь со своего места, спотыкаясь о провода, расталкивая невидимый воздух, стремясь к спасительной лестнице. — Дмитриенко! Стоять! Куда?! — взорвался голос режиссера в ушном мониторе, болезненно ударяя по перепонкам. — Ты в кадре! Вернись на место! У нас мотор! Плевать. Ему было плевать на правила поведения на съёмках. Плевать на штрафы. Плевать на то, что о нём подумает сотня уважаемых экспертов и десятки зрителей из массовки. Плевать на профессиональную этику. Инстинкт самосохранения орал громче режиссера. Если он сейчас же, сию секунду не избавится от присутствия Лазарева, если не разорвет эту дистанцию хотя бы на пару минут, чтобы вдохнуть воздуха, не пропитанного морской солью и ложью — он просто потеряет сознание. Прямо здесь, на ступенях, под безжалостным прицелом камер, и тогда его позор станет окончательным и бесповоротным.

***

Дверь гримерки захлопнулась с оглушительным грохотом, отсекая гул павильона и крики режиссера в наушнике. Ваня прижался спиной к прохладной поверхности полотна, чувствуя, как ноги подгибаются, отказываясь держать вес собственного тела. Он сполз вниз на пару сантиметров, упираясь затылком в дерево, и жадно глотнул спертый воздух маленькой комнаты. — Сука… — отчаянно простонал он, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. В уголках век защипало — не от слез слабости, а от едкой, разъедающей внутренности злости и обиды. — Сука-сука-сука… В голове творился хаос, сравнимый с ядерным взрывом. С одной стороны: победа. Горькая, истеричная, но победа. Его догадка подтвердилась, а интуиция не подвела. Его таинственным, властным Хозяином, который выжимал из него стоны и душу, действительно был Сергей Лазарев. Можно было выдохнуть и порадоваться хотя бы тому, что Ваня не сошел с ума, выдумывая несуществующие связи, и что он лишился девственности с тем, к кому питал глубокие, искренние чувства, а не с каким-то левым мужиком с похожим баритоном. А с другой стороны — блять, его Хозяином был Сергей Лазарев. И хер его знает, как он к этому относится. Что сейчас творится в голове у Сергея, который остался там, на стене? Он в ужасе от того, что его Котенком оказался младший коллега? Или в восторге? Хотя с чего бы ему быть в восторге, если он трахнул пацана, который младше его на целую жизнь? А еще… самый страшный вопрос, который бился в висках: он понял? Понял ли он, что тот самый «коллега из другого филиала», о любви к которому Ваня ныл в темноте — это он сам? Пазл складывался убийственно просто: сколько в мире шоу-бизнеса Сергеев, которые похожи на Лазарева и являются недосягаемыми идеалами и примерными семьянинами? Один, блять. Единственный и неповторимый. Ваня распахнул глаза и панически заскользил взглядом по гримерке, ища за что зацепиться, куда выплеснуть этот невыносимый заряд панической энергии, который разрывал его изнутри. Ему нужно было уничтожить что-то, чтобы не уничтожить себя. Его взгляд наткнулся на плотную пластиковую папку с рассадкой жюри и порядком выхода участников, лежащую на гримерном столике. Ваня отлепился от двери и кинулся к столу, сразу же хватая папку и со всей силы, вкладывая в этот жест все свое отчаяние, швырнул ее в стену. Пластик с треском ударился о гипсокартон, листы разлетелись белым веером по полу. Мало. Этого было ничтожно мало. Он развернулся и с глухим рыком толкнул тяжелую металлическую вешалку для одежды. Конструкция пошатнулась и с грохотом рухнула, погребая под собой чехлы, создавая тот самый хаос, который царил у него в душе. Он пытался выплеснуть эмоции через разрушение, надеясь, что вместе с грохотом падающего металла из него выйдет и этот страх. Ваня замер посреди разгромленной гримерки с занесенной рукой над коробкой с салфетками — мелкой, незначительной деталью интерьера, которая должна была стать следующей жертвой его истерики. Дверь за его спиной не распахнулась от удара ноги, как это сделал бы кто-то другой. Она отворилась плавно, уверенно, пропуская внутрь высокую фигуру в изумрудном бархате. Ваня обернулся резко, всем корпусом, и уставился на вошедшего взглядом загнанного зверя, который понимает, что капканы расставлены по всему периметру и бежать некуда. Он искренне не понимал: зачем? Зачем он пошел следом? Чтобы отчитать за срыв съемки? Чтобы добить? Сергей остановился на пороге. Его лицо было непроницаемым, лишенным той сценической улыбки, которая сияла на нем пять минут назад. Он медленно, почти лениво обвел взглядом поле битвы: белые листы бумаги, усеявшие пол, поваленную вешалку с грудой одежды, перекошенное зеркало. Этот хаос отразился в его глазах не осуждением, а странным, темным удовлетворением. Затем его взгляд переместился на дрожащего Ваню, который замер, прижимая руки к груди. — Вань, я сказал, что тебе стало плохо, так что там внеплановый часовой перерыв, — спокойно, пугающе будничным тоном озвучил мужчина, делая шаг внутрь, но его рука потянулась к замку. Металлический щелчок прозвучал в тишине гримерки как выстрел в голову. Как приговор его нервной системе. Этот звук отрезал их от мира, от камер, от Баскова и от путей к отступлению. Точно так же щелкал замок в комнате с красными стенами. — И ты… — Сергей сделал еще шаг, носком ботинка отодвигая лист бумаги с пола. — Ты, конечно, можешь тут вообще все к херам разнести. Он медленно сокращал расстояние. В голове Вани билась паническая сирена: «Беги! Толкай его и беги! Сваливай из этой студии, из этого города, меняй имя и внешность!», но тело предало его окончательно. Ноги налились свинцом, прирастая к полу, а легкие разучились качать воздух. Он мог только стоять и смотреть, как его персональный кошмар и мечта в одном лице приближается к нему. Сергей подошел вплотную. Теперь Ваня мог рассмотреть каждую пору на его лице, каждую ресницу. Он видел, как расширены зрачки мужчины — черные бездны, поглотившие карие радужки. — Потому что разрушение тоже может быть искусством, если подойти к процессу с вдохновением... — тихо, бархатно закончил Лазарев и у Вани в ту же секунду подкосились колени. В следующую секунду длинные пальцы Сергея сомкнулись на запястье Вани. Не больно, но железно. Этот захват был знакомым до боли в костях — именно так его держали, когда пристегивали к кресту. Сергей удерживал его, не давая ни упасть от шока, ни сбежать от правды. Мужчина наклонился и его горячее дыхание, пропитанное свежим парфюмом, который уже не мог обмануть Ваню, обожгло ушную раковину. — Не так ли, — прошептал он, и в голосе прозвенела торжествующая, хищная усмешка. — Коллега из другого филиала? Воздух со свистом ворвался в легкие, но кислорода в нем словно не было. Ваня почувствовал, как гримерка качнулась, теряя четкие очертания. Стены поплыли, превращаясь в смазанные пятна, а силуэт мужчины напротив начал дробиться, расслаиваться, будто кто-то выкрутил настройки резкости на минимум. Это был конец. Конец игры, конец тайн, конец его маленького, защищенного мира, где он мог отделять свою влюбленность от реальности. Сергей знал. Не догадывался, не подозревал, а знал. Он связал все ниточки: запах парфюма в студии, следы на теле, реакцию на фразы-триггеры и ту самую ложь про коллегу из филиала. Весь ужас ситуации обрушился на Ваню бетонной плитой — Лазарев понял, кто именно скулил под ним в субботу, кто умолял о боли, кто стонал его имя в темноте, выдавая это за фантазию о другом человеке. — Я… я н-не… — прошелестел он побелевшими губами, но язык, ставший вдруг ватным и неповоротливым, отказался повиноваться. В голове крутился вихрь оправданий: «Ты о чём?», «Ты обознался», «Я не понимаю», но ни одно из них не могло выдержать вес той иронии, с которой смотрел на него Сергей. Врать было бесполезно, а бежать некуда. — Тц, — мягко, с оттенком укоризны выдохнул мужчина, прерывая этот жалкий лепет. Хватка на запястье сменилась — она перестала быть удерживающей, став ведущей. Сергей сделал шаг назад, увлекая Ваню за собой, вглубь комнаты, к небольшому кожаному диванчику у стены. И Ваня пошел. Послушно, на негнущихся ногах, как марионетка с перерезанными нитями, которой управляет только воля кукловода. Лазарев опустился на диван, широко расставив ноги, но руку Вани не выпустил. Рывок — не грубый, но настойчивый — и гравитация сместилась окончательно, а Ваня даже не успел понять, как это произошло. Он не сел рядом. Он рухнул прямо на колени Сергея, упав боком, неуклюже и беспомощно, словно какая-то девчонка в мелодраме. Его голова оказалась где-то у плеча мужчины, ноги свесились с чужих бедер, а мир сузился до запаха свежего парфюма и тепла изумрудного бархата. — Тише, маленький, — пророкотал знакомый голос прямо над ухом, и от этого звука по позвоночнику рассыпались искры. — Дыши. Лазарев был пугающе спокоен. В нем не было ни злости, ни отвращения, ни того шока, которого так боялся Ваня. Только железобетонная уверенность человека, который наконец-то собрал пазл и теперь наслаждается картинкой. Одной рукой Сергей крепко прижал дрожащего парня к себе, фиксируя его, а ладонь второй руки легла на спину Вани, между лопаток. — Что у тебя постоянно за проблемы с дыханием, а? — с усмешкой спросил он, и его рука начала медленно, ритмично поглаживать спину через плотную ткань сценического костюма — вверх-вниз, заземляя, успокаивая этот нервный тремор. — В субботу забывал дышать, сегодня забываешь... Мне что, каждый раз нужно напоминать тебе, как работают легкие? Это была не угроза. Это была забота. И пусть она была странной, но у Вани всё-равно защипало в глазах и ему захотелось просто уткнуться носом в лацкан этого пиджака и отключиться. Но под эти ритмичные, убаюкивающие движения горячей ладони на спине паника начала медленно отступать, словно отлив, оставляя после себя на берегу сознания только влажный песок усталости и опустошения. Ваня затих. Он перестал дрожать мелкой, противной дрожью, и просто обмяк в руках мужчины, позволив себе роскошь быть просто Ваней — мальчиком, который заигрался и запутался в собственных чувствах. Сергей продолжал его покачивать — едва заметно, почти неосознанно, как укачивают ребенка или самого дорогого человека после кошмара. Он молчал, давая Ване время собрать рассыпанные мысли в кучу, и просто был рядом. Надежный, теплый, пахнущий свежестью и, как ни странно, спокойствием. Когда дыхание парня окончательно выровнялось, Сергей чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо, но не разрывая объятий. Его пальцы скользнули со спины на затылок Вани, мягко массируя кожу под волосами. — Давай на чистоту, — тихо произнес он, и в его голосе не было ни того сценического лоска, ни давящей власти Хозяина. Только искренний, человеческий интерес, смешанный с серьезностью. — Расскажи мне. Ваня моргнул, непонимающе глядя в карие глаза напротив. — Что?.. — Всё, — просто ответил Сергей. — Всё, что происходило в твоей голове все эти дни. Я хочу понять тебя, Вань. Он убрал прядь волос со лба парня, заправляя её за ухо — жест простой и бесконечно интимный. — Чего ты боялся? Вот сейчас, там, на стене. В субботу. Всю эту неделю. Почему ты такой... — он на секунду запнулся, подбирая слово. — Зашуганный сегодня? Ты думал, я буду злиться? Или презирать? Или что я устрою скандал прямо на стене? Лазарев смотрел на него выжидающе, без тени осуждения — ему действительно было важно это знать. Не для того, чтобы потешить самолюбие, а чтобы разобраться в этой путанице, которую они оба наворотили. — Дай мне понять, что творилось у тебя внутри, — повторил он мягко. — Как и когда ты догадался? Где сомневался? Вываливай. И Ваню прорвало. Этот спокойный вопрос, этот прямой взгляд послужили последней каплей. Плотина, сдерживающая поток паранойи, надежд и страхов, рухнула. — Я думал, я схожу с ума, — выдохнул он, и слова полились быстрым, сбивчивым потоком. Он больше не фильтровал речь, не пытался казаться крутым. — Сереж, я реально думал, что у меня крыша едет. После той первой субботы... Я неделю жил как в аду. Я анализировал каждое твое слово, каждый жест. Голос... он был так похож. Твои манеры, смех... Но факты не сходились! Ваня судорожно вздохнул, вцепившись пальцами в лацканы пиджака Сергея. — Татуировки, — выпалил он, глядя на мужчину расширенными глазами. — У Скорпиона были чистые руки, я же видел. Он закатывал рукава, и там была кожа. Чистая кожа! А у тебя... — он скользнул взглядом по манжетам рубашки Лазарева. — У тебя там целая история. И буква эта... на шее — её не было. Сергей чуть приподнял бровь, но промолчал, давая выговориться. — Я метался между «это точно он» и «ты больной ублюдок, который везде видит Лазарева». Я не мог спать, не мог есть. Я поэтому и пошел туда во второй раз, — признался Ваня, понизив голос до шепота. — Не ради секса. То есть... и ради него тоже, но главное — мне нужны были доказательства. Я шел либо убедиться, либо опровергнуть. Я хотел увидеть Скорпиона снова, чтобы найти хоть что-то, что скажет мне: «Нет, Ваня, это не Лазарев, выдохни». Он уткнулся лбом в плечо мужчины, пряча пунцовое лицо. — И когда ты... ну, там... после... — его уши вспыхнули огнем. — Когда ты опроверг теорию о том, что ты офисный работник — в этот момент меня накрыло, потому что пазл сложился, но стало еще страшнее. Ваня поднял голову, снова заглядывая в глаза Сергею с отчаянной честностью. — Я боялся типа… не скандала. Я боялся... твоей реакции. Я думал: вот ты узнаешь, что этот Нео, который… стонал под тобой и просил боли — это я, твой коллега. Малолетка, который поет про Венеру и Юпитер. И тебя перекосит, и ты типа скажешь, что это мерзко, или что я типа сталкер, или что я воспользовался ситуацией. Я боялся, что ты увидишь во мне не партнера, а... ну… ошибку? Он замолчал, тяжело дыша, выплеснув всё, что разъедало его изнутри эти десять дней. Вся эта дикая смесь из восторга, ужаса и болезненной влюбленности теперь лежала между ними, обнаженная и беззащитная. — Я просто... я типа так сильно хотел, чтобы это был ты, и так сильно боялся, что это окажешься ты, — закончил он тихо, обессиленно опуская голову. — Потому что Лазарев для меня — это космос. А я... я просто Ваня. Сергей молчал, переваривая этот сбивчивый, отчаянный поток откровений. Он смотрел на Ваню не как на ошибку, а как на человека, который вдруг открыл ему дверь в комнату, о существовании которой Лазарев даже не подозревал. Он медленно поднял руки и обхватил лицо Вани ладонями — этот жест был настолько интимным и властным одновременно, что у Вани перехватило дыхание, а воздух снова застрял в легких, не находя выхода. Большие пальцы Сергея легли на скулы, мягко поглаживая кожу, стирая следы невидимых слез. — Господи, какой же ты дурак, — прошептал он, но в этом слове было больше нежности, чем во всех песнях о любви. — Космос... Идолы... Ваня, посмотри на меня — я живой человек. Я потею, устаю, матерюсь и замазываю татуировки тоналкой, чтобы поиграть в доминанта. Сергей чуть сжал ладони, фиксируя взгляд парня, не давая ему отвернуться. — Почему? — тихо спросил он, вглядываясь в расширенные зрачки напротив. — Как давно это у тебя? Что я такого сделал, что ты... вот так залип? Я же не святой, я знаю, что иногда бываю невыносимым. Откуда взялся этот пьедестал? Ваня вспыхнул. Краска залила лицо так густо, что он почувствовал жар даже сквозь ладони Сергея. Ответ на этот вопрос казался ему сейчас таким глупым, таким детским и незначительным, что произносить его вслух было стыдно. Но врать этому человеку, глядя в эти глаза, он больше не мог. Он смущенно фыркнул, скосив глаза в сторону, уставившись на пуговицу изумрудного пиджака. — Ты... про собаку спросил... — буркнул он себе под нос. Брови Сергея поползли вверх. В его взгляде читалось абсолютное, искреннее непонимание. Он ожидал услышать про песни, про Евровидение, про харизму, но... — Про собаку? — переспросил он растерянно. — Вань, ты сейчас серьезно? Какую собаку? Ваня тяжело вздохнул, понимая, что пути назад нет. — На «Дуэтах», — начал объяснять он, всё ещё стараясь не смотреть прямо в глаза. — Помнишь? Я тогда с Люсей пел. Это был мой первый раз в настолько масштабном шоу, я трясся как осиновый лист. Мы выступили, стоим, болтаем... И тут ты. Память услужливо подкинула картинку: блеск софитов, шум аплодисментов и Лазарев — ведущий, звезда, который вдруг перестал работать на камеру и посмотрел на него. — Ты заговорил не как ведущий. Ты просто... по-человечески спросил: «Как ты собаку-то назвал?». Помнишь? Мне тогда только щенка подарили, где-то в интервью обмолвился... А ты запомнил, и тебе... ну... было реально интересно. Не для эфира, а просто так. Ваня наконец решился поднять взгляд. — Меня тогда это так... проняло — вот этот твой искренний интерес. Что тебе типа не плевать на какого-то мелкого пацана и его щенка, и я начал наблюдать. Сначала просто смотрел интервью, бэкстейджи, пытался понять, какой ты настоящий. Думал, ну, добрый дядька, крутой профи... — он криво усмехнулся, касаясь своей рукой запястья Сергея, удерживающего его лицо. — А потом сам не понял, как влетел. Наблюдал, восхищался... и в какой-то момент осознал, что я уже не просто смотрю, а ищу тебя глазами в любой толпе. Что я хочу не автограф, а чтобы ты вот так же спросил, как у меня дела, только без камер. Это тупо, да? Влюбиться из-за вопроса про собаку... Ваня замолчал, ожидая смеха и того, что Сергей скажет, что это бред сивой кобылы, но Лазарев молчал, и его большие пальцы продолжали медленно, задумчиво гладить скулы парня, словно он пытался через кожу прочитать то, что не было сказано словами. В тишине гримерки было слышно только их дыхание и гулкое биение сердца Вани, которое, казалось, резонировало даже в стенах. Лазарев медленно выдохнул, прикрыв на секунду глаза, словно собираясь с мыслями, а потом покачал головой с какой-то непостижимой, горькой иронией. — Вань... — прошелестел он. — Какой же это сюр. Господи, какой сюр. Парень замер, превратившись в столб. Кровь мгновенно отхлынула от лица. Что? Это слово ударило наотмашь. Сюр. Бред. Нелепица. Сергей назвал его чувства сюром? Для него это признание про собаку — просто смешной анекдот? Глупость, недостойная внимания взрослого мужчины? Ваня смотрел на него расширенными, полными ужаса глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Он ждал понимания, а получил... насмешку над самой сутью своей любви? Ему захотелось исчезнуть, провалиться сквозь диван, сквозь пол, прямо в преисподнюю, лишь бы не видеть этого выражения лица напротив. Но Сергей, заметив эту панику, тут же сжал ладони на его скулах чуть крепче, возвращая в реальность, и заговорил быстро, с жаром, который Ваня никогда раньше не слышал в его обычном голосе: — Да не в этом смысле, дурачок. Сюр в том, как мы с тобой ходили кругами. Ты залип на меня с первых «Дуэтов», из-за дурацкого вопроса про пса... А я на тебя — со вторых. Ваня моргнул. Потом ещё раз. Смысл слов доходил до него с трудом, продираясь сквозь пелену страха отвержения. — Со... вторых? — сипло переспросил он. — Да. С того эфира, где ты пел с Иванушками, — Сергей улыбнулся, и эта улыбка была по-ностальгически теплой. — Я смотрел на тебя и не мог оторваться. Ты был таким... живым и ярким. Ты носился по этой площадке как грёбаный луч солнца, шутил, смеялся, светился изнутри, и на фоне всех этих уставших, пафосных лиц ты был как глоток воздуха. Меня тогда так цепануло... Я смотрел и думал: «Откуда ты взялся такой, настоящий?» — ...чё?.. — только и смог выдавить Ваня, потому что его мозг отказывался обрабатывать информацию. — В смысле? Пока Ваня страдал, пересматривал видео и думал, что он для Лазарева — пустое место, Сергей, оказывается, смотрел на него? Запоминал? Выделял из толпы? Ваня был уверен, что вел себя тогда как гиперактивный идиот, а Лазарев, оказывается, видел в этом свет? — В прямом, Вань, — Сергей чуть наклонился, упираясь лбом в лоб парня, и его голос стал тише проникая в самую душу. — Ты мне нравишься. Уже года два как нравишься. Мир Вани перевернулся, ось земли сдвинулась, а вся его картина мироздания, где он — маленький, незаметный фанат, а Сергей — недосягаемое божество, рухнула, погребя его под обломками счастья и шока. Два года. Два грёбаных года они смотрели друг на друга и молчали. — Я себя по рукам бил, — с горечью признался Лазарев, и его пальцы скользнули по шее Вани к тому самому месту, где под одеждой прятался засос. — Я запрещал себе даже смотреть в твою сторону лишний раз, чтобы субординацию не рушить. Чтобы не напугать. Ты же... Сергей вздохнул, и этот вздох был тяжелым, наполненным сожалением о потерянном времени. — Ну, во-первых, я был уверен, что ты гетеро. Твой роман с Сашей, потом эта Аня, пресса... Ты выглядел как обычный пацан, которому интересны девчонки. Я думал, у меня ноль шансов. А во-вторых... — он замолчал на секунду, глядя Ване прямо в глаза с какой-то пронзительной серьезностью. — Даже если бы прошел хоть один слушок, что ты би... А его не было, Вань, ты шифровался гениально... Я бы всё равно не подошел. Я бы в жизни не позволил себе ребенка совратить. Тебе было восемнадцать лет, а мне сорок — это пропасть. Я думал, что я сломаю тебя и испорчу жизнь своим вниманием. Ваня слушал это, и его сердце то останавливалось, то пускалось в галоп. «Ребенок» — опять это слово. Но сейчас оно не ранило. Сейчас оно звучало как признание в высшей форме заботы. Сергей хотел его, но отказался от себя ради него. Он берег Ваню от самого себя, от своей темной стороны, от той самой грязи, которой Ваня так жаждал. Это было так благородно и так... тупо. — Ты... ты издеваешься? — прошептал Ваня, и в его глазах заблестели непролитые слезы — на этот раз от облегчения и какой-то безумной, истерической радости. — Ты два года молчал, потому что думал, что я натурал? И потому что тебе совесть не позволяла? Он нервно хихикнул, а потом этот смешок перерос в полноценный, освобождающий смех. — Сереж... я в тот клуб пошел, чтобы проверить, гей я или нет, потому что я подыхал от любви к тебе! А ты сидел и думал, что я по девочкам? Мы... мы просто два идиота. Он подался вперед, врезаясь лбом в плечо Сергея, пряча лицо в дорогой ткани пиджака, потому что смотреть на мужчину сейчас было выше его сил — слишком много эмоций, слишком много счастья, которое было страшно расплескать. — Два идиота, — эхом согласился Сергей, обнимая его крепче, прижимая к себе, теперь уже не как Хозяин, а как человек, который наконец-то дождался своего. — Но зато теперь мы квиты. Ты нафантазировал себе холодного идола, а я — недоступного натурала. И в итоге мы встретились в красной комнате с плетками. Судьба, блять, с чувством юмора. Смех постепенно затих, растворившись в уютной тишине гримерки, но объятия не разомкнулись. Ваня так и сидел, уткнувшись носом в плечо Сергея, и чувствовал, как бешено колотится сердце мужчины под слоями одежды. Это был момент абсолютного покоя, но в голове Вани, привыкшей к катастрофическим сценариям, уже начинал нарастать новый гул тревоги. Всё выяснили. Посмеялись. Признались. А дальше-то что? Они все еще в студии. За дверью — камеры, Басков, сотня экспертов и десятки зрителей. Они — коллеги с разницей в возрасте в двадцать лет. Один — народный любимец и отец, второй — кумир тиктока. Их миры соприкасались только на сцене и, как выяснилось, в темных комнатах закрытых клубов, но могут ли они соприкасаться в обычной жизни? Или это признание — просто точка, красивый финал их нелепой игры в кошки-мышки? Ваня медленно отстранился, неохотно покидая теплое убежище, и поднял глаза на Сергея. В карих глазах напротив больше не было ни маски Скорпиона, ни сценического глянца Лазарева. Там было что-то третье — что-то запредельно тёплое и живое. — Сереж... — тихо позвал он, и голос предательски дрогнул. — А что... дальше? Мы... мы просто забудем это? Сделаем вид, что ничего не было, и будем дальше здороваться за кулисами? Или... Он не договорил. Ему было страшно произносить вслух свои надежды, боясь сглазить. Сергей перестал улыбаться — его лицо стало серьезным, но не строгим. Он посмотрел на Ваню так, словно тот спросил, круглая ли Земля. — Забудем? — переспросил он с мягкой усмешкой, проводя большим пальцем по нижней губе Вани, повторяя жест из субботней ночи, но теперь без масок. — Ты правда думаешь, что я, ждавший этого два года, теперь отпущу тебя? После того, как я наконец-то подержал тебя в руках? Лазарев подался вперед. — Дальше, Ваня, мы переживем этот грёбаный съемочный день. Я буду смотреть на тебя, ты будешь краснеть, мы будем играть в коллег. А вечером... — его голос понизился, став бархатным. — Вечером мы поедем ко мне. Не в клуб. Не в отель. А домой, и там я покажу тебе, что такое быть моим не только в темноте, но и при свете. Ваня судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри всё плавится от обещания, заложенного в этих словах. — Но сначала... — Сергей склонил голову, и его взгляд упал на губы парня. — Сначала я сделаю то, что хотел сделать еще на первых «Дуэтах». Он не стал ждать разрешения — оно было написано на лице Вани аршинными буквами. Сергей накрыл его губы своими. Это не было похоже на расчетливые, дозированные поцелуи Скорпиона в маске. Это был взрыв сверхновой в замкнутом пространстве гримерки. Губы Сергея были мягкими, но настойчивыми, властными, и в то же время пугающе родными. Он целовал не технику, не тело — он целовал Ваню, вкладывая в это действие всю ту нерастраченную нежность и голод, которые копил два года. Ваня глухо застонал, чувствуя, как окружающая реальность плавится. Сидеть сбоку, в неудобной полупозиции, стало физически невыносимо — ему было мало. Ему нужно было чувствовать Сергея всем телом, каждой клеткой. Не разрывая поцелуя, ведомый слепым, жадным инстинктом, Ваня заерзал, перекидывая ногу через бедра мужчины и вскарабкался на Сергея, усаживаясь верхом, разводя колени широко, обхватывая мощные бедра ногами, словно лиана. Сергей тут же отреагировал — его ладони скользнули на поясницу Вани, а затем ниже, на ягодицы, сжимая их, притирая парня к себе вплотную, уничтожая даже миллиметр расстояния между их телами. — Мгм… — промычал Ваня в губы мужчины, чувствуя твердость под собой, и этот контакт ударил в голову чистым эндорфином. Они жадно сплелись языками. Ваня, забыв, как дышать, отвечал на напор Сергея с отчаянной пылкостью. Он проталкивал язык глубже, исследуя нёбо, сталкиваясь с языком мужчины, втягивая его в этот влажный танец. Парень, ошалевший от дозволенности, вдруг решил проверить границы этой новой реальности. Он чуть отстранился — буквально на секунду, чтобы глотнуть воздуха — и тут же вернулся, но теперь его зубы прихватили нижнюю губу Сергея. Он сжал челюсти, не до крови, но ощутимо, и потянул плоть на себя, оттягивая губу, дразня, заставляя мужчину глухо зарычать. — Ох, малыш… — выдохнул Лазарев прямо в рот Ване, и его хватка на бедрах парня стала железной. Это одобрение подействовало как катализатор. Ваня протяжно заскулил и вцепился пальцами в плечи Сергея, сминая дорогую ткань изумрудного пиджака, не жалея бархат, начиная инстинктивно двигаться. Он потерся своим пахом о пах мужчины, создавая то самое трение, от которого искры сыпались из глаз. Джинса терлась о брючную ткань, но жар пробивал даже сквозь слои одежды. Ваня вжимался в Сергея, искал тот самый ритм, который они создали в субботу, и повторял его здесь, на узком диванчике. Он чувствовал, как твердеет член мужчины под ним, как напрягаются мышцы бедер Сергея, и это осознание — «он хочет меня, он тоже сходит с ума» — чертовски кружило голову. Мужчина перехватил инициативу, толкнувшись бедрами вверх, навстречу движению Вани, и они замерли на секунду, тяжело дыша рот в рот, глядя друг другу в глаза потемневшими, пьяными взглядами. — Вкусно… — выдохнул Ваня, облизывая свои припухшие, красные губы, на которых остался вкус Сергея. — Господи, как же это вкусно. Затем парень медленно отстранился от губ Сергея, но не для того, чтобы прекратить, а чтобы сменить вектор. В голове вспышкой пронеслось воспоминание из клуба: та пара у колонны, парень на коленях, жадно и самозабвенно заглатывающий член партнера. Тогда, глядя на это, Ваня почти скулил от зависти и желания оказаться на его месте. Сейчас он был на этом месте. Он медленно, ощущая трение джинсовой ткани о дорогие брюки Сергея, скользнул с колен мужчины вниз. Его движение было плавным, продиктованным не покорностью, а собственным нестерпимым голодом. Колени коснулись ковра. Ваня оказался там, где мечтал быть — между широко разведенных ног Лазарева, глядя на него снизу вверх своим шальным взглядом. — Х-Хозяин... — сорвалось с губ по старой памяти, смешиваясь с реальным именем, создавая гремучую смесь прошлого и настоящего. — Серёж... можно я?... В этом вопросе не было ни капли священного трепета перед звездой. Была только жажда дорвавшегося мальчишки, который хочет попробовать свою мечту на вкус, убедиться, что она реальна, горяча и принадлежит ему. Сергей шумно выдохнул через нос, глядя на макушку Вани, на его блестящие, распухшие губы. Он должен был остановить это. Должен был сказать: «Подожди до дома». Но вид Вани, стоящего на коленях в узком просвете его разведенных ног, с глазами, полными какой-то сумасшедшей, фанатичной решимости, снес последние предохранители. Это было слишком грязно для съемочного павильона и слишком правильно для них двоих. Лазарев не сказал ни слова. Он просто чуть сполз ниже на диване, упираясь затылком в спинку, и широко развел бедра, открывая доступ. Это было молчаливое, всепоглощающее «да». У Вани дрожали руки. Не от страха — от нетерпения. Пальцы путались, скользя по дорогой ткани брюк, пока он нащупывал пряжку ремня. Металлический язычок поддался с тихим звоном. Затем — звук расходящейся молнии, который в тишине гримерки показался оглушительным. Ваня оттянул черную резинку боксеров вниз, освобождая член, который тут же, пружиня, ударил в живот. В свете гримерных ламп все выглядело иначе, чем в полумраке клуба, сейчас это было реалистичнее. Ваня на секунду замер, разглядывая вблизи то, что раньше видел только в те моменты, когда Скорпион раскатывал на себе латекс. Член Сергея был красивым — темным, налитым кровью, с выступившей на головке прозрачной каплей смазки. И он был большим. Ваня сглотнул, вспоминая то чувство распирания внутри, и от этого воспоминания его собственный пах отозвался горячей пульсацией. Он не знал, как правильно. У него не было техники, не было опыта, у него было только интуитивное желание сделать этому мужчине хорошо и попробовать его на вкус. Ваня наклонился, обдавая чувствительную головку горячим, сбивчивым дыханием, и, наконец, позволил себе коснуться её языком. Это первое прикосновение было неуверенным, робким — кончик языка скользнул по самому верху, слизывая прозрачную, солоноватую каплю предэякулята. Вкус оказался специфическим, мускусным, но для Вани, чей мозг сейчас работал исключительно на дофамине, он показался слаще любого сиропа. Это был вкус Сергея. Вкус его возбуждения. Осмелев, он провел языком ниже, по всей длине, оставляя мокрый след на напряженной коже — она была горячей, атласной на ощупь, и под ней отчетливо билась жилка — Ваня, повинуясь инстинкту, прижался губами к этому месту, втягивая кожу в поцелуе, а затем снова лизнул, теперь уже шире, увереннее, стараясь смочить как можно больше поверхности. — Мгхм… — донеслось сверху сдавленное рычание Сергея. Его бедра дернулись навстречу, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы член скользнул по щеке Вани, мазнув влажной головкой по скуле. Ваня обхватил основание члена ладонью — пальцы сомкнулись неловко, он пока не понимал, с какой силой нужно сжимать, поэтому действовал осторожно, больше поглаживая, чем фиксируя. Он целовал кожу, поднимаясь выше, к уздечке, уделяя ей особое внимание, кружа языком вокруг, наслаждаясь тем, как Лазарев шипит сквозь зубы и как его пальцы зарываются в волосы на затылке, сжимая пряди и это подтолкнуло к тому, чтобы наконец решиться на большее. Парень раскрыл рот шире, стараясь максимально расслабить челюсть, и потянул воздух в себя, одновременно опуская голову. Горячая, бархатистая головка скользнула за ряд зубов, касаясь языка, и уперлась в мягкое нёбо. Ваня обхватил плоть губами плотно, создавая вакуум, и сделал первое пробное, втягивающее движение головой вниз. Рот наполнился мгновенно и до отказа. Ваня чувствовал пульсацию чужой крови на своем языке так отчетливо, словно это билось его собственное сердце. Он попытался опуститься ниже, но анатомия оказалась безжалостна — член был слишком большим для новичка, но это его не остановило. Он компенсировал недостаток глубины старанием. Ваня заработал головой, скользя губами вверх и вниз по самой чувствительной части, активно помогая себе рукой, которой продолжал сжимать основание. Слюна скапливалась во рту, он не успевал ее сглатывать, и она текла по подбородку, капала на брюки Сергея, на собственные пальцы, делая движения еще более мокрыми и хлюпающими. Сергей наверху шумно выдохнул, его бедра дернулись навстречу, вбиваясь в теплый, тесный рот парня. — Да... вот так... — хрипло подбодрил он, и его пальцы снова зарылись в волосы Вани, сжимая их у корней, направляя ритм. — Не останавливайся. Соси. От этого грубого приказа у Вани внутри всё перевернулось. Он закрыл глаза и попытался взять глубже, преодолевая рвотный рефлекс. Горло сжалось, глаза увлажнились, но он пытался заставить себя расслабить мышцы глотки, пропуская мужчину чуть дальше, давясь, но не отступая. Ему хотелось, чтобы Лазарев был в нем целиком, чтобы он заполнил его рот так же тотально, как заполнял его тело в субботу. Сергей чувствовал, как парень старается. Он чувствовал это рвение, граничащее с самопожертвованием, видел, как дрожат ресницы Вани, мокрые от выступивших слез, и как судорожно сжимается его горло, пытаясь вытолкнуть инородный предмет. Это было трогательно, горячо, но технически — неправильно. Ваня давился, паниковал, и вместо глубокого скольжения получалась судорожная борьба с собственным организмом. Лазарев решительно перехватил инициативу. Его пальцы на затылке Вани сжались жестче — не причиняя боли, но фиксируя голову намертво, запрещая любые хаотичные движения. Он заставил Ваню замереть, остановиться в тот момент, когда член упирался в сузившееся от спазма горло. — Стоп, — скомандовал Сергей. Его голос мгновенно переключился в режим наставника — спокойный, уверенный, требующий абсолютного внимания. — Не давись. Ты же вокалист, Котёнок, включай профессионала. Ваня замер, глядя на него снизу вверх влажными, непонимающими глазами, с набитым ртом, тяжело дыша через нос. — Вспомни опору, — продолжил Сергей, глядя ему прямо в глаза, гипнотизируя. — Как мы берем низкие ноты? Расслабь корень языка, опусти гортань, представь, что ты начинаешь зевать, Вань, открой купол. Это звучало сюрреалистично в данной ситуации, но тело Вани, натренированное годами репетиций, среагировало на знакомые команды быстрее мозга. Он инстинктивно выполнил установку: опустил челюсть ниже, расслабил мышцы шеи и, повинуясь мысленному приказу «зевнуть», поднял мягкое нёбо. Горло раскрылось. Спазм, сжимавший глотку, отступил, освобождая проход и Сергей не упустил этот момент. Как только он почувствовал, что мышцы расслабились, он плавно, но настойчиво толкнулся бедрами вперед. Головка проскользнула через опасную зону, минуя рвотный рефлекс, и вошла глубоко в горло. Ваня глухо простонал, но на этот раз не поперхнулся. Член Сергея заполнил его целиком, его пах прижался к лицу парня, но теперь это ощущалось иначе — как идеальная, плотная состыковка. — Умница… — выдохнул Лазарев, и в его голосе смешались торжество педагога и похоть мужчины. — Вот так. Держи зевок, дыши носом. Он начал двигаться сам. Ване больше не нужно было работать головой — Сергей взял весь процесс под контроль. Он держал Ваню за волосы, управляя углом наклона, и размеренно, методично трахал его в горло, подкидывая бёдра. Движения были длинными, маслянистыми и бесстыдно глубокими. Лазарев использовал вокальную маску Вани против него самого, превращая его горло в идеально подогнанный инструмент. Он оттягивал голову парня назад за волосы, выпрямляя пищевод в одну линию, и входил до упора, чувствуя, как мягкие, горячие стенки гортани обжимают его с невероятной плотностью. — Мгх!.. — Ваня издавал горловые, вибрирующие звуки каждый раз, когда член касался корня языка, но не отстранялся. Теперь, когда он поймал этот «зевок», процесс перестал быть борьбой за выживание и превратился в изматывающую эротику. Его руки судорожно сжимали бедра Сергея, пальцы впивались в брючную ткань, ища опору. Глаза Вани закатились, из уголков покатились крупные слезы — чисто физиологическая реакция на глубину, которая делала его лицо в этот момент порочно-прекрасным. Слюна, которую он не мог сглотнуть, продолжала течь по подбородку, капать на пиджак и руки, но это никого не волновало. Сергей смотрел вниз, и от вида того, как его член исчезает и появляется из мокрого рта парня, у него срывало крышу. — Да... — шипел он, ускоряя темп, теряя профессорскую сдержанность. — Такой хороший... Принимай меня всего. Какой же ты... охрененный. Он начал вбиваться резче, короче, ударяя пахом о нос и подбородок Вани, выбивая из него воздух. Ощущение пульсирующего, горячего горла вокруг члена подстегивало, тянуло к финишу с неумолимой силой. Сергей чувствовал, как Ваня пытается подстроиться, как работает его язык даже там, в глубине, лаская головку, и это было последней каплей. — Не останавливайся, — прорычал Лазарев, чувствуя, как внизу живота сворачивается горячий, тугой шар. — Держи горло открытым, я сейчас... Он перестал заботиться о технике. Его рука на затылке Вани сжалась до боли, фиксируя голову намертво, и Сергей начал двигаться бедрами в рваном, животном ритме, трахая рот парня так, словно хотел оставить в нем свой отпечаток навсегда. Ваня мычал, давился, из его горла вылетали влажные, булькающие звуки, но он держался, вжимаясь лицом в этот жесткий, беспощадный ритм, желая принять все, что Хозяин готов ему отдать. Ещё пара резких, вбивающих движений, и Сергей глухо зарычал, сжимая волосы Вани в кулак. Его тело напряглось, окаменев в финальном спазме, и горячая струя ударила в заднюю стенку горла парня. Ваня не отстранился. Всё ещё удерживаемый жесткой рукой и собственным желанием служить, он сделал судорожное глотательное движение, принимая всё до последней капли. Это было странно, вязко и солоновато, но в тот момент казалось единственно правильным завершением. Когда пульсация начала стихать, Сергей медленно, с влажным звуком вышел из него. Ваня безвольно уронил голову, тяжело дыша, пытаясь справиться с головокружением и привкусом чужой спермы во рту. Он хотел было утереть губы тыльной стороной ладони, но не успел даже поднять руку. Сильные ладони подхватили его под руки. Рывок — и мир снова перевернулся. Сергей буквально вздернул его с пола, затаскивая на диван, на свои колени. Ваня оказался прижат грудью к груди, его ноги неловко разъехались по сторонам, обхватывая бедра мужчины. — Невозможный, блять... — выдохнул Лазарев ему в висок, и его голос дрожал от переизбытка эмоций. — Ты невозможно отзывчивый. Ты просто... сумасшедший. Его руки не давали Ване передышки. Пока одна ладонь удерживала парня за талию, не давая сползти, вторая уже мастерски, вслепую расправлялась с замком его широких джинсов. Металл звякнул, молния разошлась, и горячая рука мужчины скользнула внутрь, под резинку боксеров. Пальцы Сергея сомкнулись на твёрдом и пульсирующем от неудовлетворенного желания члене парня. Ваня вскрикнул, уткнувшись носом в плечо Сергея, когда мужчина сразу, без прелюдий, задал быстрый, рваный, почти жестокий ритм. Движения были короткими и резкими, рассчитанными на то, чтобы довести до финиша за секунды. — Давай... — шептал Сергей, кусая его за ухо. — Я чувствую, как тебя колотит. Покажи мне, как ты кончаешь для меня. Ваня плавился. У него не было сил ни двигаться, ни сопротивляться, он мог только скулить, подставляясь под руку. Он поднял голову, жадно хватая ртом воздух, его губы были влажными и припухшими, и он знал, что на них всё еще остался вкус Сергея. Ему казалось, что сейчас это должно оттолкнуть, вызвать брезгливость... Но Сергей наклонился вперед и поцеловал его. Это не было аккуратное касание — Лазарев впился в его рот глубоким, грязным, собственническим поцелуем. Он проталкивал язык внутрь, сплетаясь с языком Вани, смешивая слюну, забирая свой собственный вкус обратно, деля его на двоих. У Вани взорвался мозг, и он замычал в поцелуй, чувствуя, как благодарность и похоть смешиваются в гремучий коктейль. Взрыв был неизбежен — он подступал к горлу, звенел в ушах и скручивал внутренности в горячий узел. Парень задыхался в поцелуе, его бедра судорожно двигались навстречу руке, и он уже не осознавал, где находится: на сцене, в клубе или в раю. Сергей, даже в разгар безумия, оставался профессионалом, у которого одна часть мозга всегда контролировала ситуацию. Он почувствовал, как мышцы парня окаменели, как изменился ритм дыхания, став рваным и всхлипывающим — оргазм был делом пары секунд. Не разрывая глубокого поцелуя, Лазарев быстрым, точным движением переместил свободную руку с талии Вани вниз, накрывая головку члена парня плотным куполом, создавая герметичный барьер между брызгами и дорогой одеждой. — Ммм!.. — промычал Ваня прямо в рот Сергею, когда это дополнительное давление и тепло ладони стали последней каплей. Ваня кончил — мощно, остро, до цветных кругов перед глазами, сдерживая громкий стон лишь потому, что рот Сергея всё ещё терзал его губы, заглушая звук. Горячие толчки семени ударили в подставленную ладонь мужчины, наполняя её вязкой, липкой теплотой, но ни капли не пролилось мимо, защищая дорогой сценический костюм. Когда волна схлынула, оставив после себя лишь ватную слабость и оглушительный стук сердца в ушах, Сергей медленно разорвал поцелуй. Он тяжело дышал, его зрачки были расширены, пожирая раскрасневшееся лицо парня. Ваня, все еще дрожа от остаточных спазмов, бессильно повис на руках мужчины, пытаясь восстановить дыхание. Он ожидал, что Сергей сейчас потянется за салфетками, брезгливо морщась, или попросит его слезть, чтобы пойти помыть руки. Но Лазарев сделал то, от чего у Вани в очередной раз перехватило дыхание, а краска стыда и возбуждения мгновенно залила лицо, шею и уши, превращая его в пунцовый мак — не разрывая их магнетического зрительного контакта, он медленно поднес испачканную ладонь к лицу. И лизнул. Его язык уверенно прошелся по центру ладони, собирая сперму, пробуя её на вкус. Сергей сделал это демонстративно, глядя Ване прямо в глаза, словно бросая вызов. Ваня издал сдавленный, писклявый звук. Это было слишком интимно. Слишком порочно для гримерки на Мосфильме. Мужчина проглотил, облизнул губы, на которых остался влажный блеск, и его лицо исказила сытая, дьявольски довольная ухмылка. — Ммм... — протянул он, оценивающе щурясь. — Этот десерт мне определенно по вкусу, такой сладкий. Он наклонился ближе, коснувшись носом пылающей щеки Вани. — Но здесь мы торопились, а мне хочется распробовать его нормально. Медленно и в более... подходящей обстановке, а ещё желательно прямо из источника. И тут же Лазарев легко шлепнул ошалевшего Ваню по бедру, приводя в чувства. — Собирайся, Котенок. Перерыв заканчивается. У нас еще десять часов съемок, и я хочу видеть, как ты будешь краснеть каждый раз, когда я буду облизывать губы, глядя на тебя.

***

Они действовали слаженно, как сообщники, заметающие следы преступления. Ваня, всё еще шатаясь от слабости в ногах, принялся собирать с пола разбросанные листы, стараясь сложить их в ровную стопку, хотя руки предательски дрожали. Сергей тем временем одним рывком поднял опрокинутую вешалку, расправляя на ней чехлы с костюмами, возвращая комнате вид скучного, казенного помещения, а не места, где только что рушились и воссоединялись миры. Когда с интерьером было покончено, Лазарев переключил внимание на главный объект разрушения — он усадил Ваню перед гримерным зеркалом, окруженным яркими лампочками, и критически оглядел отражение. Зрелище было... красноречивым. Волосы, которые с утра были аккуратно уложены, теперь торчали в разные стороны, взъерошенные пальцами Сергея. Тон на лице поплыл пятнами, стертый поцелуями и слезами. Но хуже всего дело обстояло с губами — они припухли, налились вишневым цветом и блестели, словно Ваня только что съел килограмм острой паприки. А нижняя губа, которую он сам прикусывал в порыве страсти, и вовсе была слегка надорвана. — М-да… — протянул Сергей, качая головой, но в его глазах в зеркальном отражении плясали теплые искры. — Визажисты меня убьют. Скажут, я тебя в перерыве бил, а не успокаивал. — Скажем, что у меня аллергия, — хрипло выдохнул Ваня, глядя на мужчину через зеркало донельзя влюбленными глазами. — На... на воздух. — На мою щетину у тебя аллергия, — усмехнулся Лазарев, беря со стола расческу и банку с гелем. Его движения были уверенными, профессиональными — сказывались годы, проведенные в гримерках. Сергей встал за спиной Вани, его пальцы зарылись в светлые волосы, укрощая хаос, возвращая прядям форму. Это было невероятно интимно. Ваня сидел, прикрыв глаза, и млел от того, как бережно сильные мужские руки касаются его головы, как расческа скользит по волосам, как Сергей, сосредоточенно нахмурившись, создает идеальную картинку. — Теперь лицо, — скомандовал Лазарев, разворачивая кресло к себе. Он взял спонж, макнул его в остатки тонального крема на палитре и наклонился к Ване. — Не дергайся. Сергей аккуратно, точечными движениями начал вбивать тон в покрасневшую кожу под глазами, вокруг рта и на подбородке, маскируя следы своей же несдержанности. Он работал сосредоточенно, покусывая кончик языка от усердия, и Ваня, глядя на него снизу вверх — такого близкого, такого заботливого — чувствовал, как сердце снова начинает таять. — Губы мы не спрячем, — констатировал Сергей, откладывая спонж и проводя большим пальцем по нижней губе Вани, стирая лишний крем. — Они... слишком очевидные. Придется тебе поменьше улыбаться в кадре, чтобы не тянуть кожу. — Я постараюсь, — прошептал Ваня, ловя этот палец губами и быстро целуя его. Сергей замер на секунду, а потом его взгляд потемнел. — Не провоцируй, — тихо предупредил он, но руку не убрал. — Иначе мы опоздаем, и Басков придумает про нас такую шутку, что нам придется жениться, чтобы спасти репутацию. Он последний раз окинул Ваню взглядом — строгим, оценивающим взглядом перфекциониста. Поправил воротник его пиджака-худи, убедившись, что тот надежно скрывает засос на шее сзади, стряхнул невидимую пылинку с плеча. — Ну вот. Почти как новенький. Только глаза выдают. — А что с глазами-то? — испугался Ваня. — Они светятся, — улыбнулся Сергей, наклоняясь и оставляя быстрый, невесомый поцелуй на лбу парня. — Пошли, артист, стена ждет. И постарайся не смотреть на меня так, будто хочешь съесть, хотя бы первые пятнадцать минут.

***

Возвращение на стену ощущалось как выход в открытый космос, только скафандр теперь сидел идеально, а страховочный трос держала самая надежная рука в мире. Ваня поднялся на свой третий ярус уже не как приговоренный к электрическому стулу, а как человек, который только что выиграл этот чертов павильон в лотерею. Зажимы в плечах исчезли, постоянное желание спрятать шею в воротник растворилось. Он плюхнулся в кресло, привычно поправил микрофон и, перехватив взгляд Баскова снизу, подмигнул ему с такой искренней, мальчишеской наглостью, что Император даже поперхнулся своей очередной подводкой. Съемки покатились дальше, но для Вани мир расцвел новыми красками. Куда-то подевалась та удушающая серьезность и страх ляпнуть глупость. Теперь он шутил — легко, метко, впопад, заставляя смеяться не только сотню, но и зрительный зал. Он спорил с фониатром с верхнего ряда, защищая участницу, которая спела мимо нот, но с душой. Он пританцовывал на месте, подпевал, искренне кайфуя от музыки и атмосферы праздника, которой, оказывается, был пропитан этот проект, если перестать трястись от ужаса. И всё это время он чувствовал Его — Сергей был рядом в каждом моменте. Он больше не казался недосягаемым монументом.  В моменты, когда камеры брали общий план или переключались на участника, под столом происходила своя, тайная жизнь. Рука Лазарева — та самая, что недавно доводила до исступления — находила колено Вани в своеобразных сигналах. Тяжелое, уверенное сжатие чуть выше коленной чашечки: «Я здесь. Я с тобой». Легкое поглаживание большим пальцем по джинсе во время лирической баллады: «Мне нравится, как ты слушаешь». Или короткий, собственнический щипок, когда Ваня, увлекшись, слишком широко улыбнулся кому-то из экспертов: «Не забывайся, Котенок». От каждого такого знака внимания по телу Вани разливалось жидкое золото. Он смотрел на сцену, но видел не конкурсантов. В голове, на фоне музыки, крутилась одна-единственная, ослепительно ясная мысль: всё закончилось. Или, точнее, всё только начиналось. Его самый большой кошмар — быть разоблаченным, отвергнутым, осмеянным кумиром — обернулся самым сильным, самым заветным желанием. Реальность превзошла любые фантазии. Человек, о котором он раньше мог только фантазировать, представляя разные пошлые сценарии в голове, сейчас сидел рядом, грел его своим теплом и, черт возьми, хотел его так же сильно. — Стоп! Перерыв на донастройку! — прокричал режиссер спустя несколько часов, когда потребовалось подправить звук. В зале зажегся общий свет, сотня загомонила, поднимаясь с мест. Ваня повернул голову, не в силах сдержать улыбку от того, что Сергей уже смотрел на него и в его карих глазах плясали те самые чертики, которые обещали очень, очень интересное продолжение. — Ну что, коллега из другого филиала, — тихо, только для него, произнес Лазарев, и уголок его губ дрогнул в улыбке. — Отработаем программу — и домой? Детей сбагрю маме, если что, она рада будет. Домой. Это слово ударило в сердце осознанием, что сегодня он поедет не в свою холодную, пустую квартиру, чтобы пялиться в потолок и прокручивать в голове варианты «а что, если бы». Сегодня он сядет в машину к Сергею. Они будут ехать по ночной Москве, и рука Лазарева будет лежать на его бедре уже открыто. А потом будет настоящий дом, где не нужны ни маски, ни поддельные имена, ни дешевые драмы. Где будет только Лазарев, Ваня и целая ночь, чтобы доказать друг другу, что реальность круче любых ролевых игр.