Мясо

Темная ночь. Только ветер сквозил через рассохшиеся бревна, занося в комнату запах полевых цветов, растущих где-то на отдаленных лесных опушках, и горькой полыни, терпкой ноткой врывающейся в цветочный аккорд. Свежие ароматы перебивал навязчивый, казалось, въедшийся намертво в древесные стены, запах талого воска. Тонкое стеклянное окно подрагивало от ночных порывов, то и дело заставляя испуганно оборачиваться, в страхе, как бы ветер его не выбил. Однако взгляд, случайно упавший на причудливые тени, отбрасываемые деревьями за окном в лунном свете, то и дело выхватывал небывало страшные образы. Облаченные в лунную дымку ели и березы словно кружились в неистовом танце, навевали так некстати подкрадывающееся чувство легкого помешательства. В ужасающий вой стихии внезапно стал тонкой и протяжной волной вклиниваться новый звук. Разыгравшаяся за окном буря все завывала, вскоре преобразуясь во вкрадчивый женский голос, существующий, казалось, только в его измученном сознании. Однако под аккомпанемент ураганного ветра теперь все настойчивей пел голос, чисто, но слишком уж неспокойно, а моментами даже жутко, проползая по полутонам и складываясь в незнакомую церковную мелодию. Теперь невозможно было не оглядываться, не вертеться и не прислушиваться. Невозможно было разобрать слова звучавшей молитвы, но звук все настойчивее бил по ушам, заставляя подсознание работать усерднее и придумывать пугающие сценарии. Вскоре еще более зловещее партесное пение накладывалось на уже успевшую назойливо вгрызться в память высокую партию, до этого одиноко подпевавшую ночному бризу. Гипнотизирующие звуки сливались в чарующее многоголосье, завораживая и приводя в транс. Голоса отрывали от бытия, унося сознание в далекие пустоши. Парень уже окончательно перестал воспринимать реальность, ведь даже не мог осознать, спит он сейчас или бодрствует. В незнакомых рифмующихся речах начинали проскальзывать слова, вероятно, имеющие смысл, но постигнуть его он не мог. Как бы странно ни звучала эта мысль в собственном сознании, но долетавшая до ушей какофония, сливающаяся воедино, все меньше и меньше походила на молитву. Звуковой ряд с каждой секундой приобретал все более беспокоящие, колко щекочущие нервы, обороты. Он сам был эпицентром этого торжества безумия, которое будто бы гнало его отсюда, гнало ото всюду кроме собственных мыслей. Как лишний гость, случайно зашедший, но вынужденный остаться там до самого конца… Безумно хотелось спрятаться, но было некуда. Парень неосознанно свернулся в клубок, закрывая уши руками, тщетно пытаясь вернуть в помещение тишину. Сейчас он бы отдал все, чтобы не слышать этого. Страх застилал мысленный взор, и, не помня себя, юноша пробормотал первое, что пришло в голову: «Господи, помоги мне… Пускай все закончится… Господи… Хватит…» Он не помнил, кем был раньше, но точно был уверен, что никогда не молился никакому богу. Однако сейчас сознание было в агонии. Вскрик невольно вырвался изо рта. Испуг достиг предела, когда чей-то кулак мощными ударами ложился на полусгнившую дверь, выбивая щепки из старого дерева. Этот звук, также как и остальные, сливался с ветром, превращаясь в полноценную зловещую симфонию. Дрожь во всем теле усилилась, не давая сдвинуться с места и словно впечатывая в твердую постель.

«Молись, не молись… Но тебе отсюда не уйти…»

Громкий голос, не принадлежавший кому-то конкретному, расползался по мыслям, окончательно лишая происходящее здравого смысла.

«Ну молись-молись!»

Кажется, голос смеялся.

***

Стеклянные голубые глаза распахнулись навстречу теплым лучам света, украдкой пробирающихся в его небольшое оконце. Не осталось ни следа напоминания о ночных кошмарных видениях. Парень тяжело дышал, ведь не осознавал, сколько проспал, измученный столь изощренными кошмарами. Видимо, его ослабленная психика, пострадавшая от потери памяти и еще невесть от каких приключений, сейчас давала о себе знать, рисуя несуществующие картины, омрачающие это святое место. Все, что ранее казалось реальным как день, сейчас плавно утекало на задворки сознания. Нужно было осваиваться, ведь ему сейчас было совершенно не до необоснованных страхов. Солнечный свет действовал благотворно и разгонял сгустившуюся над ним тьму. Однако зерно тревоги все же поселилось в его душе. Несмотря на то, что юноша попытался как можно скорее запихнуть эти воспоминания в дальний ящик, спрятать так глубоко внутри себя, чтобы они не мешали ему здесь существовать, кое-что не давало ему покоя еще долго. Он и сам не сразу это осознал, но фразы в ночи, насмешливо брошенные кем-то, стучавшим в его дверь в сгустившемся сумраке, не были пустым звуком. Словно голос этот обращался не только к нему, а ко всему этому бренному миру…

***

Прошло пару недель. Мрачный монастырь, в котором юноша оказался по воле судьбы, уже не так сильно пугал. Его, конечно, немного раздражало, что все местные считают его, мягко сказать, дурачком, но ничего поделать с этим парень не мог. Все-таки, местные монахини здорово его выручили, и он был им благодарен. К тому же, моментами, лояльное отношение даже забавляло. Он догадывался, что его нестандартная внешность постоянно привлекала внимание окружающих: его знакомые добродушные бабушки то и дело трепали копну белоснежных волос, сетовали на его слишком бледную, казалось, прозрачную кожу и заглядывались в небесно-голубые глаза. Парень в ответ лишь мило улыбался. От этого выражение его лица становилось еще более беспечным — едва заметные морщинки собирались в уголках глаз, сияющих на солнце словно два самых правильно ограненных сапфира. Однако было в его простоте и что-то особенное, не поддающееся словам. Женщин забавляла и даже умиляла его неуклюжесть, ведь теперь по двору их монастыря то и дело суетливо носился долговязый худощавый парень с откровенно потерянным выражением лица. Сам же Сатору больше обращал внимание на окружающую природу. Работы в монастыре действительно было много, и он проводил почти все время на свежем воздухе. Как он понял, монахинями здесь служили одни лишь женщины, поэтому помощник в физическом труде им уж точно был не лишним: Сатору помогал колоть дрова, выносить мусор и что-либо ремонтировать. Было непросто, но ему нравилось оглядываться по сторонам, пристально изучая живописную местность. Бескрайний смешанный лес раскинулся густой рябью по местным просторам. Сатору не раз заходил в него: монахини брали его с собой собирать грибы и ягоды, старательно пытаясь объяснить ему, какие из них можно есть. Несмотря на густые заросли, все время норовившие зацепиться за длинные одежды, лес манил парня своей таинственностью. Он каждый раз уходил оттуда слегка расстроенным, ведь лес будто бы принимал его за своего. В этом хаосе ветвей, кустов и листьев, зеленым куполом укрывающих все под собой, чувствовалось необъяснимое спокойствие. Хотелось остаться в теплых объятиях солнца, игриво пробивающегося сквозь свод густой зеленой россыпи над головой, хотелось затеряться в круговороте загадочной непостижимости.

***

Жаркое полуденное солнце обжигало лицо. Сатору с самого утра коротал время за физическим трудом: помогал наколоть дрова, покормить скот и выполнял иные обязанности, порученные ему монахинями. Сейчас он стоял посреди двора, напротив массивного бетонного колодца, с жестяными ведрами, которые ему предстояло наполнить. Когда взгляд упал внутрь, парень оторопел. Палящее полуденное солнце, пылающим диском зависшее прямо над головой, отражалось от воды и от мокрых стен, делая колодец по-настоящему бездонным. Невозможно было толком ничего разглядеть, всматриваясь в бескрайнюю зеркальную поверхность, словно зажимающую юношу между мирами. В реальность вернул громкий крик. Сатору растерянно поднял глаза на небо, сильно хмурясь от пробивающих насквозь солнечных лучей, и всматриваясь в источник звука. Большая дикая птица пролетела высоко над ним, свободно размахивая крыльями и продолжая выкрикивать свой настойчивый клич. Сатору завороженно всматривался в эти крылья, свободно несущие птицу в сторону леса, такого манящего и уже успевшего стать родным. Парень невольно сделал торопливый шаг вслед этому красивому, ничем не ограниченному полету. Тяжелый шаг, ступающий во что-то вязкое, тягучее, размазывая по земле непонятную скользкую субстанцию. Даже эта свободная как ветер птица летела вглубь густого зеленого леса с какой-то целью. Скорее всего, там ее ждало гнездо или стая. Годжо был будто очарован прекрасными взмахами, которые, казалось, могли даже разогнать сгустившиеся облака. Однако было и кое-что еще в круговороте его чувств. Тоска по собственной жизни, которую он бесповоротно забыл, начинала подкрадываться из самых глубин сознания. Сатору не знал, были ли у него семья, друзья, любимые, но мечтал вернуть утраченное. Сколько бы времени Годжо тут ни провел, он навсегда останется чужим. Где-то в глубине души парень испытывал страх, что сейчас не чувствует ничего — не было ни боли, ни злости, и даже чуть заметная тоска легко развеивалась красотой окружающего его мира. Нехотя Годжо оторвал взгляд от приковавшей его картины, опустил голову и… Под собственной ногой расплывалась кровавая плоть. Мертвая птица, ровно такая же, как только что непринужденно парила в небесах, была раздавлена, сломлена. Каша из перьев и внутренностей испускала тошнотворный гнилостный запах. Стеклянные глазницы были пусты, съедены какими-то насекомыми, кишившими в них. Потрескавшийся от удара о землю клюв приводил в ужас, обнажая рассохшийся язык. И во всей этой жуткой картине была еще одна леденящая деталь — птица будто улыбалась, радовалась своей кончине. Сатору в испуге отступил на несколько шагов от ужасающей картины. Тяжелые ведра, наполненные водой, выскользнули из трясущихся рук. С грохотом ударяющихся о землю жестяных сосудов, из них полилась вода, которая… … стремительно окрашивала в красный высушенную солнцем растрескавшуюся землю. Густая алая кровь растекалась вокруг, заполняя собой все под ногами. Страх комом подкатывал к горлу. Дыхание сбилось окончательно, и парень беспокойно метался, не зная, куда убежать, как скрыться от жутких образов, настигнувших его посреди дня. Второпях переставляя наровившие подкоситься ноги, он оперся на бетонную поверхность колодца, желая удержаться. Быстрый взгляд вниз, и Годжо отпрянул, падая на землю в нескольких шагах от сооружения. Внутри он увидел отражение солнца, все также нещадно палящего в полдень, на поверхности воды. Отражение в кровавой глади сопровождалось вязкими красными каплями, стекающими по стенкам колодца. Капли, цвета кровавого огня, струились вниз, наполняя собой бетонный резервуар, в котором воды не было и в помине. «Бежать…» — голос разума вырывал из оцепенения. «Нужно бежать!» — пальцы, до этого намертво вцепившиеся в сухую землю, разомкнулись, оставляя после себя длинные рваные борозды. Сатору с силой толкал остолбеневшее тело прочь от этого ужасного места. Понимая, что идти больше некуда, он, тяжело дыша, бежал в сторону жилых бараков. — А вода где? — спросила монахиня, на которую парень второпях налетел. — Там… там… а… я… — Сатору не мог связать слова воедино. В голове у него все мешались увиденные пугающие образы. Сознание тщетно тянулось к попыткам все рассказать, объяснить произошедшее в деталях, но что-то все же останавливало Годжо. Ведь как о таком расскажешь? Не хватало, еще чтобы его сочли за сумасшедшего и выгнали из единственного места, где у него был кров. — П-принесу… — заикаясь, ответил он, опустив глаза. — Давай живее, — поторопила его монахиня, — все уже закончилось… — голос, холодный и отстраненный, эгоистичный приказ, не терпящий возражений. Конечности все еще тряслись, не желая возвращаться в озаренный, теперь уже не таким приветливым, палящим солнцем двор. Шаг за шагом парень ступал, озираясь на каждый шорох, выхватывая испуганным взглядом каждый отблеск. Ноги все же подвели его, когда он добрался до злополучного колодца и изнеможденно свалился на колени, оглядывая уже чистый двор. Никакой крови. Никакой сгнившей плоти. Лишь оставленные им самим ведра. «Как же так…» — радость того, что все ему привиделось, что… (все уже закончилось) … однако была с привкусом горечи. Сатору не мог поверить, что все произошедшее с ним в этот «кровавый» полдень на самом деле было лишь иллюзией, обманом собственного подсознания. Годжо тяжело встал и, все-таки набрав воды, вернулся в барак.

***

Весь оставшийся день Сатору был сам не свой. «Показалось…» — твердил ему здравый смысл, прокручивая в голове кровавые полуденные иллюзии. То и дело пытающиеся нагнать его тревожные предзнаменования старательно игнорировались, зарывались поглубже. Годжо не хотелось верить в то, что он сходит с ума в этой глуши, так и не успев понять, кто он есть на самом деле. Ближе к вечеру все настигнувшие его видения были почти что забыты. Заперты на замок в дальнем ящике подсознания, впрочем, как и всегда. Они, возможно, вернутся чуть позже, проникая в смутные кошмарные сны, но парень пока что об этом не думал. Лишь мимолетный взгляд, брошенный на собственные ноги, заставил сердце вновь беспокойно затрепетать. Почему ему никто не сказал? Как он сам не заметил, что проходил так целый день? Ведь ноги были в крови…