Мясо

«Опавший лепесток уже не зацветет.

Лепесток сгорает, исполненный красотой»

1

В бараках царил переполох. Взрослые бесконечно метались по длинным коридорам, даже не замечая, как в своей спешке толкают ничего не понимающую маленькую девочку. На дворе царила весна, целыми днями заливая двор ярким и теплым солнцем, заставляя румяные щечки утонуть в пестрых веснушках. В этот ласковый весенний вечер все были охвачены слегка безумным волнением. Ведь родилась Посланница… Русая девочка с длинной косой непонимающе всматривалась во всеобщие радостные лица взглядом пронзительных серых глаз. Слух то и дело улавливал восторженные крики: «Наконец-то… Мы все… Будем спасены» «Наши грехи будут отпущены» «Кровь смоет все наши грехи» Все более гонимая любопытством, она пробиралась через бесчисленную толпу, боязливо шагая против напористого потока совершенно не замечающих её фигур. Чтобы не потерять равновесие под натиском снующих в разные стороны служителей, маленькой хрупкой ручкой она ухватилась за край приоткрытой двери, не упуская момента заглянуть внутрь такой праздничной, но такой таинственной комнаты… Главный проповедник, облаченный в черные одежды, держал на руках совсем крохотное дитя, светлое и чистое, как сам небосвод, разглядывающее заинтересованными глазами мир, в который пришло. Мужчина, державший ребенка, не был стар, но в его глазах словно отражался груз прожитых лет. А, возможно, и прожитой вины. Все присутствующие блаженно расступались перед ним, словно пред божеством. Вселенная вокруг раздувалась в надменном величии и тут же корчилась в робкой покорности и бессилии. Девочка точно не понимала происходящего, но гнетущее чувство захватило и ее юное сознание. Чувство грядущих изменений. Толпа вновь пришла в движение — по короткому взмаху руки, выразившему волю проповедника, каждый присутствующий боязливо и трепетно проходил в комнату, преклоняя голову перед младенцем — посланницей небес. Девочка больше не чувствовала, а только могла наблюдать, как собственные ноги несут ее туда же. Из ступора ее вырвало прикосновение. Холодная тяжелая рука неподъемным грузом легла на ее голову, поглаживая и похлопывая. Да только этот добродушный и заботливый жест главного проповедника припечатал к земле, заставил содрогнуться. Еще более тяжелое липкое прикосновение — огромный палец скользит по ее нежной щеке, оставляя белую полосу длинным ногтем. Девочка не может даже дернуться, когда рука щипает ее, держа за щеку, подтягивая ближе. — Возрадуйся, дитя мое… — голос проповедника прогремел, как гром на небосводе.

«Ее время началось»

2

Протяжная переливающаяся мелодия тянулась вне времени. Легкими прикосновениями к струнам, натянутым на деревянной поверхности древнего и причудливого инструмента, девушка извлекала ноту за нотой, складывая целую песнь. — Здравствуй! Русая коса резко метнулась в сторону, когда молодая девушка обернулась. Она ожидала увидеть одну из настоятельниц, которые обязательно накажут ее за то, что она дольше положенного засиделась за игрой на инструменте, но… Картина за спиной крайне удивила, а может и напугала ее так, что невозможно было вымолвить и слова. Белокурая девочка, похлопавшая ее по плечу, вглядывалась в лицо напротив широко распахнутыми глазами. — П-простите, Посланница… — наконец опомнилась русая девушка, вскакивая с места. — Стой! Не уходи, — глаза девочки округлились еще больше, и, казалось, что она вот-вот капризно расплачется, — твоя музыка была… такой красивой… — А… ну… спасибо, — девушка, мягко говоря, была растеряна. В голове сразу всплывали всеобщие истины о том, что «Это праведное дитя — маяк, что призван указать нам путь в безгрешие!», и она никак не могла расслабиться наедине с «избранной» — Научишь меня? Девушка застыла. В юном голосе не слышалось приказа или каприза. Промелькнуло лишь что-то вроде… мольбы? Да. Внезапно ее окатило волной сочувствия к маленькой, совершенно беззащитной девочке, которую избрала своим посланником судьба, и которая должна была нести эту ношу. Нести совершенно одна. — Конечно, — девушка добродушно улыбнулась, оттолкнув страх куда подальше. За игрой летели часы, так мимолетно, что обе не успели и заметить, как повечерело. Минута за минутой, нота за нотой, время вплеталось в протяжную мелодию, освобождая душу, но все же оставляя на сердце едва заметный горький осадок…

3

Сегодняшним вечером жизнь в их замкнутом, цикличном мире закипела. Молельный зал мерцал, словно вырезанный из самой души дремучего леса, в сумрачном сердце монастыря, где шепот молитв сплетался с тишиной веков. Деревянные стены в ночи словно хранили в себе аромат солнечных дней. Здесь, вопреки аскетичной строгости обители, возвышались зеркала. Огромные, старинные, в резных причудливых рамах, словно чьи-то застывшие сны. Они стояли вдоль стен, образуя таинственный и бесконечный сказочный коридор, путая заглянувших в него в лабиринте отражений. В их потускневшей глубине множились отблески свечей, создавая завораживающий мир. Или просто приоткрывая завесу в иной. Казалось, в каждом зеркале отражалась какая-то своя история, запечатленная в неуловимых тенях и бликах. Они отражали исхудалые, осунувшиеся и сосредоточенные лица служителей. Смотря в их глаза, глядишь в пустые зеркала.

Словно призрачная тень, промелькнуло в отражениях лезвие ножа. Не здесь, где-то далеко за стенами молельни, где-то в забытом измерении, вне пространства и времени, развернулся кошмар, который зеркала приносили сюда.

Они улавливали даже редкий свет луны, пробивающийся сквозь густой лес и боязливо заглядывающий в вытянутые окна. Одна лишь тревожная деталь не позволяла этому месту стать пристанищем странного и противоречивого покоя. На рамах и стеклах, словно змеи, оплетающие свою жертву, вились красные руны.

Рука в струящемся черном одеянии возносилась к мнимому кроваво-красному небу. Бледная, молочная и нежная кожа, такая юная и невинная, контрастировала с багряным полотном, на котором она покоилась.

Вовсе не те, что были выведены аккуратно, с почетом и трепетом к древним Богам. Эти же были словно выцарапаны в спешке безумцем, дрожащей рукой, которую так и норовит искусить жадная тьма. Линии на рамах, неровные, перекошенные, словно крик застывший в дереве. Формы рун напоминали знакомые символы, но сломанные, извращенные, перевернутые кем-то со зловещей усмешкой, вызывающие неясный зуд в глубине сознания, как будто память о чем-то запретном, давно навеки стертом.

Медленно часы разрезают ночь.

(А окровавленный древний кинжал с такой же неспешной педантичностью разрезает плоть)

Утро не придет, сердцу не помочь.

(Ведь совсем скоро оно замолчит навсегда)

Если долго всматриваться в их надломленный хаос, то могло показаться, что они шепчут. Почти безмолвно, но все же настойчиво, произносят несуществующие, но такие пугающие слова, от которых просыпается то ли животный страх, то ли самое чистое и незабвенное благоговение, заставляющее припасть к земле и молиться до беспамятства. И говорили они в унисон с ненавязчивой мелодией… Она вновь лилась протяжно, выходя из-под умелых рук, натренированных годами игры. Уставшее лицо, обрамленное русыми прядями, теперь подели нередкие морщинки. Длинная коса с едва ли заметной проседью покоилась на плече, пока женщина усердно аккомпанировала торжеству. С каждым собственным движением дышать становилось все сложнее, ведь то, что она лишь мимолетно смогла уловить краем глаза, наводило на мысль, что ее музыка стала сопровождением для чего-то ужасного…

В мелодию вплетались звуки безумного крика. Чужая кровь брызнула на лицо властного и жестокого человека, носившего маску глубочайшей преданности своему безумию. Этот стон, казалось, остался рваным отпечатком на самом полотне времени. Все быстрее в отблесках свечей, как в жутком танце, мелькали лица послушников. Их движения были не такими резкими и фанатичными, скорее механическими, словно они — лишь инструменты в руках невидимого дирижера.

Инструмент, коим стала и она. Она не хотела понимать то, что так внезапно осознала. Хотела навсегда забыть кровавые капли и беспорядочные отблески. Вскоре от пугающей картины в зеркальном измерении не осталось ничего. Лишь время по ветру полощится кудрями. И тихий голос женщины, в потрясывающихся руках которой теперь уже безмолвно покоится деревянный инструмент, тихо произносит: «Прощай, сестра…» И по побледневшей щеке неспешно катится горячая слеза. Потому что… Даже Жестокий Ангел Заплачет

4

Эйфория после торжества не спадала еще долго. Неизвестно, сколько еще лет люди продолжали передавать из уст в уста невероятные чудеса «зеркального праздника». Каждый, безусловно, добавлял в увиденное в тот вечер что-то свое: «Все наши грехи были отпущены посланницей. Теперь мы также чисты…» «Мы станем жить вечно, точно вам говорю!» «Теперь даже еда у нас будет самая вкусная!» «Не будет больше страха…» Все продолжали верить в неведомое чудо, первоначальную суть которого уже никто припомнить не мог. Она безжалостно стиралась прожитыми годами и новыми поколениями. Постепенно все те, кого женщина с давно уже поседевшей косой когда-то знала, ушли. Бесследно исчез даже проповедник. В один из дней на смену ему пришел новый — другой человек, но с такими же безумно пылающими вылинявшими глазами. И все продолжали верить, потому что время здесь становилось забвением. Она осталась одна. В безмолвном зале, в котором меж деревянными стенами лишь кружилась пыль, не было ни души — только пожилая женщина напротив одного единственного уцелевшего старинного зеркала. Ранним утром она пришла сюда, словно в чистилище, вспоминая о былом. А вспоминать было что, ведь сейчас в их общине она была последним человеком, заставшим предыдущую посланницу. Хотя, какое это сейчас имело значение, если древнее колесо времени вновь совершило полный оборот, оставив все прошлое позади, словно выжженную засохшую колею? Ведь появился он — новый посланник. Ей лишь раз удалось взглянуть на новорожденного светловолосого мальчика с бездонными, словно синие потрескавшиеся льды, глазами — того, чье рождение вновь обещало всем «спасение». Все вокруг ликовали, а она лишь безмолвно наблюдала, как замыкается порочный круг и гадала, возможно ли этого избежать?

Победить меня. Победить время и вечное увядание жизни.

Голос?.. Женщина усмехнулась. Какое только бессчетное количество раз она слышала его в щелях стен и в сквозящем в них ветре. Боялась, впрочем, как и все, но старалась не обращать внимания. Этот жестокий голос времени не способен был утешить, а мог лишь свести с ума. Глаза под морщинистыми веками вновь обратились к вытянутой зеркальной поверхности.

Смотри, для тебя все пропало,

Но ты еще в силах смотреть

Почувствовала, как глазные яблоки дрогнули от дряхлости собственного образа. Сейчас она боялась того, как собственная жизнь пролетела за считанные мгновения. Ведь, оглядываясь назад, она могла разглядеть лишь одно — окропленный кровью образ в лабиринте зеркал. Могла расслышать лишь истошный крик молодой девушки, дальше за которым — ничего. Женщина не верила в то, что время способно залечивать раны, как не верила и в то, что оно способно вогнать в еще большее отчаяние. Знала лишь, что неумолимое время способно вгонять в истинный страх, ведь над ним никто не властен… «Время не властно только над ним» «Над кем?..» Сознание металось между тягостным прошлым и назойливо что-то нашептывающим настоящим.

Закрой глаза, это все, чем ты стала

И все, чем становишься впредь

Ноги больше были не в силах удерживать тело, в котором уже не было души, которое было лишь очередной незримой песчинкой в песках времени…