Мясо

Лишь легкие шаги бегущего животного разрывали мрачную и тревожную идиллию дождливого леса. Липко шуршали опавшие листья, копыта то и дело проскальзывали, а мощные еловые ветви, рассекая шкуру, хлестали по израненному телу. Сбивчивое дыхание очерчивало быстро исчезающие в прохладном воздухе клубы пара от вздохов, вырывающихся изо рта. Оно жадно хватало этот воздух, заставляя свое тело все дальше и дальше двигаться от преследования, толкая себя в неизвестность. Олень стремглав несся сквозь стихию. Дикий. Враждебный. Он теряет себя, и ему сложно найти путь обратно к своей настоящей сути. От бега было больно дышать. Сердце стучало, но адреналин разгонял его еще сильнее. И голод. Адский, скручивающий желудок и отравляющий сознание. Ведомый животными инстинктами, Сатору пробирался все глубже в лес, преследуя свою жертву. «Убей» — стучало в голове так громко, что игнорировать позыв просто не получалось. «Убей или сам умрешь».

«Стой!» — кричал собственный голос в отголосках сознания. «Он ведь тоже живой!»

«Все-таки кто-то должен умереть, чтобы другой смог жить…» — парень, может, и хотел остановиться, но не мог. Ноги будто бы обрели свою волю, неся его на встречу жажде крови утолить голод.

«Но я не хочу!» — простая человеческая гордыня взыграла в нем. «Ведь никто не должен быть лишен жизни по своей воле»

«Есть…» — одно единственное слово застилало все в его сознании. «Как же я хочу есть…» Погоня ощущалась физически, а чувства, испытываемые телом, обманывали. Чужое дыхание уже горячо било в затылок, чужие пальцы словно смыкались на мохнатой шее, но олень не мог обернуться и взглянуть в лицо опасности. Нельзя сбавлять скорость, нельзя промедлить даже пол секунды. Любое лишнее движение означало смерть. Собственный страх загнал настолько, что животное и не заметило, как все закончилось. Свист. Удар. Последний истошный крик. Мгновенно обмякшее тело с грохотом повалилось на землю, а кровавое пятно от брошенного с размаху камня расползалось между рогов. Больше не видать ему было душистых полей и тихих долин. Теперь он лишь очередная жертва…

***

Сатору в несколько больших шагов подлетел к все еще дрожащему телу распростертого между елей оленя. Руки тряслись, но страха внутри не было и в помине. Голод. Голод заставлял дрожать еще больше и тянуться к своей добыче. Безжалостный взгляд бросил он в умирающие глаза, в которых, казалось, еще теплилась искорка жизни. Тяжелые выдохи срывались с губ Сатору, сгорбившегося над давно уже мертвой тушей. Длинные пальцы намертво вцепились в окровавленный валун. «Убить…» — не помня себя, ударом он вновь раскроил череп, превращая внутренности в алое месиво. «Есть…» — снова… снова… снова… Все движения были направлены лишь на то чтобы поесть на убийство. Безжалостное и грязное. «Удовольствие…» — слюна вязко стекала с уголка рта в предвкушении того, как собственные зубы вонзятся в сырое смердящее мясо, а теплая кровь, еще недавно разгоняемая живым сердцем, утолит жажду. Тонкая рука взмывает вверх в широком и небрежном замахе. Последний удар и кровь наконец польется рекой… Так и надо. Выпей всю кровь и беги. Рука не движется. Словно скована кандалами здравого смысла. Трясущегося всем телом парня не отпускало ощущение, что сам лес остановил его. И лес злился, возмущался его осквернению. Сатору сейчас удерживала за руку необузданная стихия, но эта буря не спешит. Безмолвие. — Что ты делаешь? — отстраненный и строгий голос раздался над головой. Холодный и отрезвляющий, он прокрался в сознание, которое никак не хотело возвращаться в норму. Одичавшее тело никак не хотело подчиняться чужим прикосновениям. Сатору, не помня себя, помня только голод, рванул руку обратно к туше. — Я задал вопрос! — удерживающий его человек повысил голос и сжал окровавленное запястье сильнее. В движениях за властностью и спокойствием пряталась тревога. Сатору почувствовал, как руку сильно дернули, слегка приподнимая его, разворачивая к себе, и… Совершенно дикие голубые глаза взметнулись к лицу, которое он сейчас не узнавал. В них всполыхнула жажда плоти, глаза опаснее мечей и могут уколоть. Их не парировать, не отвести. Ладонь со свистом рассекла воздух и звонко впечаталась в щеку. Удар за ударом, приводя в чувство, Сугуру бил Сатору по лицу, пока у последнего на глазах не навернулись слезы. — Тебя бес попутал? — строгий голос, в котором все же, хоть на самую малую долю секунды, но промелькнула искренняя тревога, не оставлял попыток привести белобрысого в чувство. — Я просто хотел есть… — дрожащим голосом наконец-то отозвался Сатору. Парень в недоумении вертел головой, не понимая, действительно ли он все это натворил, оглядывал то окровавленные руки, то бездыханное тело животного. Поднял стеклянные, уже совсем человеческие, глаза на Сугуру и мгновенно упал без чувств, приземляясь на теплую грудь парня. Сугуру аккуратно взвалил обессиленное тело себе на плечи и окинул взглядом место жестокого убийства. Поляну заливала вязкая кровь, темным пятном расползяющаяся из-под тела животного. Челюсть его была неестественно вывернута, глаза вытекли, а из раздробленного черепа виднелся мозг. Острый камень — орудие безжалостного палача — безмолвно лежал посреди поляны. Воистину ужасная смерть. Сугуру не мог поверить, что это все натворил парень, которого он с легкостью смог поднять одной рукой. «Он говорил, что боится крови». Сугуру свободной рукой подхватил добычу Сатору за задние лапы и побрел в сторону дома. Кровь редкими каплями падала из раны на голове оленя, помечая небольшими алыми следами пройденную тропу. Кровавый путь, пройденный в последний раз. «Может это был вовсе и не Сатору» — парень и сам не до конца понимал, боялся ли он той нечеловеческой тьмы, которая взглянула на него из-за небесно-голубых радужек, или же боялся, что эта тьма сожрет его окончательно. Сугуру понимал как никто, что под весом всех навалившихся на парня испытаний судьбы его сознание трещало как тонкий весенний лед, под которым могло скрываться все что угодно… «Ведь раньше все было по-другому».

Сильный пожирает слабых.

Сильный тот, кто попытается подчинить судьбу.

Кровь, грязь и порок — все это свойственно человеку. И только ему.

Сейчас Сугуру не испытывал особо никаких чувств, лишь легкая усталость наваливалась после долгой ходьбы. Что же до зверя, то Сугуру было абсолютно все равно. Все-таки, кто-то должен умереть, чтобы другой смог жить…