Мясо

Все снова как обычно. Зал был не то чтобы тесным, но из-за огромного количества народу казался крохотным и душным. Через витражные окна солнце просачивалось, как будто выжигая кожу. Удушающий запах ладана и полыни царил в помещении. Если ладан прям перед тобою, просто не дыши… На небольшом парапете посреди удушающе жаркого зала возвышалась фигура мужчины, облаченного в черные одежды. Его особая ряса, с позолоченными вышивками в форме древних замысловатых знаков, тоже переливалась на солнце. Холодная и отстраненная улыбка собирала в уголках рта глубокие морщинки. — Внемлите моим речам! — раздался спокойный, но оглушительно громкий голос, так, что каждый, пребывающий ранее в смиренном безмолвии, содрогнулся. Началась проповедь. Она лилась из уст их Господина словно живая вода, орошающая черствые души и даруя просветление. «Я несу вам слово Божье. Спасен будет тот, кто пойдет с нами рука об руку. Лишь достойнейшие способны отринуть земное и отдаться вере без остатка. Черная душа отступников боится света. Так выйдите же вперед и расскажите свои секреты. Я несу вам слово Господа, и он помогает мне разглядеть все нечестивые помыслы. Так не расточайте же любви, предназначенной Ему! Идите к пламени вместе со мной. Боже, дай нам сил пройти твои испытания. Дай последний шанс войти в царство Божие!» Толпа взметнула руки вверх, превознося благие слова проповедника. Люди то и дело повторяли проповедь, пытаясь отхватить хоть малейший кусочек истины. Повторяли, затаив дыхание. Страшась греха.

***

— Я не заметил тебя на последней службе? — шершавая рука легла на побледневшую щеку, с силой проводя по ней большим пальцем. В ночи тонкое хрупкое предплечье ухватили жадные пальцы, отчего молодая черноволосая девушка вскрикнула и задрожала. В вечерней тишине здание словно «жило». Сколько себя помнила, девушка всегда боялась этой «жизни». Боялась тихо, ведь тот, кто боялся здесь — умирал. Однако в полночных шорохах и скрипах ей всегда слышались слова, неразборчивые, но пробирающиеся прямо в глубины сознания. Девушка окаменела. Слышала только, как бешено сердце гоняет кровь. Вкрадчивый шепот, который вгонял в ступор, мог прибить к месту, заставлял замирать обездвиженно. Сейчас он был вполне реальным, существовал уж точно не только в ее сознании. — Где преклоняла главу? Чью проповедь слушала? — все твердил он. — П-простите… Господин Джаз… — девушка едва смогла выдавить из себя слова, немного опомнившись. — Ты вся дрожишь, а ведь лето за окном, — проповедник еще сильнее вжал в деревянную рассохшуюся стенку юное тело, — неужели от страха?.. — грубая рука скользнула по черной косе, сильно потянув на себя. Морщинистое лицо мужчины вжалось в нежную шею своей жертвы, припав сухими губами к пульсирующей вене. — Боятся лишь те, у кого на сердце грех лежит тяжким грузом, — продолжал он, все более откровенно поглаживая девушку, — а тем, кто ничего не скрывает, бояться нечего. Сквозь тонкую ткань ее одежды Господин Джаз плавно провел по недавно только округлившейся груди, слегка сжав. Девушка еще сильнее сжалась от страха и зажмурила глаза. Все сейчас казалось нереальным. Тяжелого дыхания над собственным ухом словно не существовало. Она молилась, искренне и незабвенно, чтобы все происходящее было лишь плодом ее страхов. Однако жадная рука, теперь потирающая сосок, постоянно с силой тянула обратно в реальность. Время неумолимо тянулось в этом сгущающемся полумраке, и она не знала, сколько прошло, когда рука проповедника скользнула под юбку, бесцеремонно пробираясь сквозь подол и шлепая по ягодицам. Из глаз от безвыходности и оцепенения брызнули жгучие слезы. А чужая рука, теперь рисующаяся в сознании липкими и откровенно мерзкими касаниями, все тянулась к сокровенному. Мужчина задышал еще возбужденнее, когда один его шершавый палец погрузился в нежную мягкую плоть, проталкиваясь глубже в ее нетронутое лоно. Греховное, запретное возбуждение разрывало все возможные рамки в сознании Господина Джаза, так что он дико и резко заломал тонкую руку за спину девушки. С побледневших губ слетел сдавленный всхлип, когда мужчина, обхватив ее пальцы своими, потерся о нежную кожу ее ладони пахом, заставляя почувствовать под бесформенными одеждами его горячее, обжигающее желание. Я очищу тебя от этого греха, избавлю от страха, — бесцеремонно прошипел он. Все происходящее напоминало ей туман. Да такой густой, что не разглядеть собственной руки. Все еще ощущая мощные пальцы на своем запястье, теперь она, то и дело спотыкаясь и упираясь, продвигалась в направлении какой-то душной каморки в конце коридора. Не могла издать и звука, потому что грех, потому что другая рука Господина Джаза теперь сильно зажала ей рот, а морщинистые пальцы проталкивались прямо до горла. Спиной она сильно приложилась к застеленным доскам, не удержавшись на ногах от грубого толчка, с которым Джаз швырнул ее на пол. Не успела девушка опомниться и предпринять попытки встать, как грузом на нее легло тело проповедника, вжимая в рассохшуюся под старыми простынями древесину. Дерзким рывком хлипкая ткань платья потянулась вниз, оголяя бархатную молочную кожу. Девушка сдавленно вскрикнула, когда проповедник несдержанно припал к ее груди, обводя шершавым гадким языком маленький сосок. Ее дрожь еще больше распаляла мужчину, и руки беспорядочно ощупывали юное, невинное тело, теперь задрав и юбку. — Пожалуйста… — едва слышно, сквозь всхлипы, выдавила девушка, — остановитесь… ради Бога… — Я и есть воля Божья, — покрывая бесчисленными липкими поцелуями ее тело, ответил Джаз, — так сдайся же в объятия веры. Все плыло перед ее широко распахнутыми глазами, поддетыми пеленой горячих слез, ведь сознание отказывалось воспринимать происходящее. Все застилал жгучий стыд. Каждое новое прикосновение оставляло нестираемый отпечаток греха. Каждую секунду ей хотелось захлебнуться в этой грязи. Она металась, но никак не могла скрыться от страха осуждения. Рывок. Джаз с силой раздвинул тонкие ноги, опустившись ниже, залез под уже разорванную юбку. Еще мгновение, и мужчина нетерпеливо уткнулся в нее лицом, проводя языком по самому чувствительному месту. — О Боже… — промычал мужчина, — неужели Дьявол воплотился в ней, чтоб страдал я от неслыханных страстей… — он тяжело дышал, все сильнее вжимаясь в невинную плоть лицом. — Кто этот плотский жар навек в меня вложил? Чтоб я о небе и о Боге позабыл… С еще более перепуганным вздохом она дернулась. Порицание и распутство пожирали ее душу, пока проповедник ласкал ее тело. Бешеные, совершенно растерянные глаза метнулись к дальней стене, ища хоть где-то успокоение, но… Все то, чего так страшилось ее загнанное в угол сердце, те всевидящие глаза, которые могли узреть развернувшееся в душной каморке бесстыдство, обрели облик в чарующей темноте, жадно рассматривая развернувшуюся в каморке картину. Сложно было сказать наверняка, подглядывали ли они насмешливо из щелей в рассохшихся стенах, или вовсе, как отравленные плоды, выросшие на гнилой древесине, были там всегда.

Nun, liebe Kind, gebt fein Acht

Голос, такой вездесущий и пустой, донесся прямо до глубин сознания. Он все видел. Он смотрел. Он осуждал. Расшатанная психика не выдерживала, и девушка с силой метнулась в сторону, с тихими рыданиями утыкаясь в подушку…

Ich bin die Stimme aus dem Kissen

Она не хотела видеть, не хотела слышать и чувствовать, но не могла. Чье-то присутствие тяжестью давило на израненную душу. — Жалкое создание… — почти что с состраданием произнес чуть запыхавшийся Джаз, теперь сильно сжимая ноги девчонки и глядя на измученное молодое лицо сверху вниз, — да очистится твое тело! Адская боль пронзила чрево. И Боже упаси, горит всё, и молитвы напрасны. Сердце лихорадочно забилось от омерзительных ощущений, как что-то проникает глубоко, буквально продираясь внутрь нее. Она кричала, но теперь беззвучно, задыхаясь под натиском морщинистой руки, зажавшей ее рот. От боли и отвращения хотелось вывернуть себя наизнанку, выдернуть все внутренности, так чтобы…

Ich hab' euch etwas mitgebracht

Hab' es aus meiner Brust gerissen

… ничего больше не чувствовать. — Неблагодарное отродье, — сильная рука грубо сжала растрепавшиеся черные волосы, — лишь познав боль, ты сможешь очиститься! — он грубо ругал и отчитывал свою жертву. Помимо едкого запаха пота, по комнате быстро распространился железный аромат крови. Она чувствовала, как под ягодицами, хлюпая, растекалась горячая алая лужица. Девушка чувствовала опутывающую ее грязь каждой клеткой своего трясущегося тела. Не отдавая себе отчета, она несмело провела рукой по внутренней стороне бедра — как и ожидалось, рука сразу испачкалась в яркой жидкой крови. — Кровь смоет все твои грехи! — тяжело кряхтя, произнес мужчина, торопливо вбиваясь членом в ее оскверненное лоно. Казалось, что мучение длилось вечно. И лишь один только настойчивый голос глубоко в сознании был неизменным. Хотелось просто закрыть глаза. Сомкнуть тяжелые веки…

Mit diesem Herz hab' ich die Macht

Die Augenlider zu erpressen

… чтобы наконец…

Ich singe, bis der Tag erwacht

… наступил день. Девочка, изрезанная вся изнутри, она больше не ищет ответа. Она уже не чувствовала, как все внутри наполнилось вязким семенем, не осознавала боли, пронзающей низ живота. И слезы леденеют на щеках. Он забрал ее душу, забравши невинность. Внезапно в душе затеплилась надежда. Небольшой туманный шанс на то, что поглотившее ее безумие скоро закончится, ведь в небольшом оконце засияли кроткие отблески утренней зари. Прямо как…

Ein heller Schein am Firmament

Mein Herz brennt!

Стук. Едва уловимый под кожей, отдавался эхом по всему ее телу. Девушка застыла в немом ступоре посреди коридора, от удивления моментально вскинув руки к давно уже округлившемуся животу. Сердце. Маленькое и хрупкое, мерно билось оно внутри нее. Чужое сердце. Насильно созданная жизнь. В последние месяцы ее жизнь стала похожа на ад на земле. Каждый ее шаг теперь сопровождался всеобщим осуждением: за спиной перешептывались, отовсюду гнали и даже еду заставляли готовить отдельно. А дело было в том, что она теперь «грязная». Девушка никому не рассказала о том мучительном вечере. Молчала бы даже, если б к горлу приставили нож. Потому стыд за собственный позор был гораздо более жгучим, истязал сердце даже сильнее, чем страх за свою никчемную жизнь. «Позор» — слышалось отовсюду. «Она породит дьявола» — судачили монахини. «Это дитя погубит всех нас» — ее остерегались. Как бы она ни старалась абстрагироваться от жужжащих назойливых суждений, животрепещущая ненависть растекалась в мыслях, добираясь и до когда-то наивной души. Она втайне ото всех ненавидела Джаза, вогнавшего ее в эту агонию. Она ненавидела себя за трусость и страх перед гнетущей всех здесь верой. Она ненавидела этого ребенка. И боялась той жизни, что росла внутри нее.

***

За деревянными бараками в густой и колкой траве в муках корчилось юное тело. На светлой юбке, теперь перепачканной землей и прилипшими листьями, расплывалось огромное алое пятно. Девушка кричала, запрокинув голову, обратив взгляд к темному небу, затянутому ночной дымком. Никто не мог или не хотел услышать ее истошные вопли. А внутри все разрывалось в клочья… Она не до конца понимала, что с ней происходит, но, по всей видимости, ребенку пришло время появиться на свет. Боль. Красной пеленой она застлала все в сознании. Казалось, что все собственные кости сейчас были переломаны, а то, что было внутри, так и хотело вывернуть ее наизнанку. Слезы отчаяния градом лились с раскрасневшегося, всего залитого потом лица. «Боже… Да за что мне это наказание?..» — кричало уставшее сознание. Казалось, само пространство вокруг сжалось, и она могла чувствовать лишь собственные муки, видеть во тьме перед собой лишь море своей горячей крови. Бесконечно тянулось проклятое время в стенаниях. Так мучительно появлялась… Жизнь?.. Надрывный плач ребенка эхом разнесся по ночному лесу. Обессиленная девушка в последний раз выдохнула с облегчением. Как будто бы шторм резко прекратился. Вся боль, мучения и страдания закончились навсегда. Трясущаяся окровавленная рука потянулась к беззащитному существу, истошно кричавшему между ее ног, оповещающему о своем рождении. «Даже страх меркнет перед светом жизни…»

***

«Жизнь и смерть — единое целое»

Тяжелые шаги одиноко ступали в ночи навстречу далеким крикам. Шаги, которые должны решить судьбу этого дитя, мерно, словно глухие удары в ритуальный барабан, с нарастающей громкостью продвигались, приближая неизбежное. Мужчина безразлично посмотрел на бездыханное, окровавленное, такое измученное и израненное тело рядом, а затем перевел оценивающий взгляд на ребенка. Тишина. Не раздавались более ни крики ночных птиц, ни порывы ветра, даже дитя прекратило свой плач. Казалось, само время остановило свой ход в ожидании. — Дитя мое, зачатое во грехе и рожденное в муках, твоя судьба сейчас в моих руках, — тихо произнес Джаз, продвигаясь в сторону бараков с новорожденным ребенком на руках. Он и сам толком не знал, почему дал шанс этому несчастному существу. «Наверное, потому что вера должна жить вечно»

***

Прошло некоторое время. Монахини успели значительно выходить внезапно появившегося в их общине ребенка. Однако их заботу нельзя было назвать по-настоящему материнской, смотрели лишь, чтобы был сыт и не плакал.

***

Истошные крики совсем юных детей разрывали темную комнату, когда раскаленный инструмент оставлял круглые отметины с древними руническими символами по центру. Лица монахинь, освященные лишь отблесками свечей оставались бесстрастными — это жестокое клеймление должен был пройти каждый, и не было в нем по их мнению ничего бесчеловечного, была только искренняя преданность вере. Клеймо в основном оставляли на спинах и ногах, удерживая буйных детей вдвоем, а то и втроем. Однако одного мальчика, которому не было и года, наградили особым «подарком» — легким и отточенным движением монахиня выжигала ему руну прямо на груди. — Перт… Руна «предназначения», — прошипела старая настоятельница, с презрением глядя на женщину, выжигавшую клеймо, — ты вообще знаешь, что она для нас означает?! — женщина не кричала, но в голос проникали нотки истинного гнева. — Я… — монахиня помоложе запнулась, — не виновата я, матушка, — взмолилась она, — так распорядился сам господин Джаз…