Мясо

Ноги ступали по мягкому темно-красному ковролину, растянувшемуся на протяжении всего длинного коридора. Вычурные картины, негармонично нагроможденные на деревянные стены, то и дело привлекали рассеянное внимание своими замысловатыми, нечеткими образами. Он делает шаг… Пугающие надписи на стенах то и дело впивались в сознание: «Даже будь видимы слова, Ты бы не узрел их, Ведь стоишь во тьме» Он спешит отсюда прочь… План процветания: миссия жизни предназначение область инновации непреложные законы сообщество Он почти бежит… Хотелось, чтобы путь по этому сжимающему в тиски коридору поскорее закончился. Сугуру не знал, куда мог направляться в этом проклятом месте, в стенах которого никогда и не было бога, однако продолжал идти. Бесцельно, быстро, спасаясь от вглядывающихся в него стен… Он выдохнул, когда старые двери из почерневшего дерева распахнулись перед ним. А внутри зала собраний все привычно. Здесь так было всегда. Вокруг небольшой сцены полно людей: прихожане, служители, охрана и… …тот, кто всегда стоял в тени… кого глаза выхватывали ни один раз… чей голос был ничьим… ни высокий, ни низкий, ни мужской и ни женский… словно ветер, сквозящий в стенах меж старых сложенных бревен… кто знал все, и кого знали все, но лицо его, прямое и слегка вытянутое, без конкретных отличительных черт, невозможно было запомнить… всегда оно ускользало, словно его и не видели никогда… … и конечно же «грешник» — тот, чьи поступки были пороком. Совсем юный парень стоял на сцене, и Сугуру знал — сейчас будет время наказания. На сцену поднимается монахиня, в руке ее покоится ритуальный кинжал, тускло поблескивающий в приглушенном свете свечей. «Она смотрит прямо на меня…» — думает Сугуру, и все внутри сразу сжимается от ужаса, а сердце готово выпрыгнуть наружу от необъяснимого волнения. Но почему-то он кивает. Без слов и лишних эмоций. Сам не знает, что означает этот жест, но…

«Быстрее!»

… собственная рука слегка взмывает вверх во все еще продолжающемся немом диалоге с монахиней. «Кто сказал ‘быстрее’?» — не мог понять он, ведь в затхлом полумраке царила тишина. Сдавленный крик заполняет пространство зала, а на груди дрожащего на сцене парнишки расплывается красное пятно от длинного, но неглубокого пореза. И Сугуру тоже гулко вздыхает, рывком впуская воздух в замершие легкие. «Красная… Такая красная…» — он упивается видом, упивается звуком, не может понять, почему же он так далеко от сцены. Не может насытиться…

«Глубже!»

Глаза горели. В них больше не проглядывало и искры человеческой души. Блестящая рукоятка манила. Хотелось ухватиться за нее самому и уже скорее, скорее со слезами вонзить по рукоятку этот проклятый нож в хилое тельце. Его внутреннее «я» хотело стремглав броситься туда. Однако когда он говорил «я», ему было больно.

«Я рад, что тебе нравится представление!»

«Да послушайте же вы!» — его рот был открыт, но голос не звучал. «Я так больше не могу!» А кровь на сцене уже лилась рекой. Крик звенел в ушах все настойчивее. Не в силах держаться на месте, Сугуру сделал шаг.

«Ты рад, что все правильно?»

Ноги отдавались свинцом, когда он с силой продирался через ревущую толпу. «Он здесь, потому что не нашел в себе смирения и самодисциплины…» «Он не захотел подчиниться…» «За это платят душевным здоровьем…» «В этом месте не бывает мучений…» Их крики сливались воедино, все вторя их идеологии, порицая того, кого, скорее всего, несправедливо и необдуманно нарекли «грешником». Очередного из тысячи таких же безвинных, задавленных под тяжестью собственных грехов. Руки толкали бесчисленных людей (людей без лица), и вот он уже вплотную прижимается к сцене, как вдруг…

«Ты хочешь еще крови?»

Вокруг повисла безмолвная, холодная и мрачная тишина. Все оборвалось так резко, что тяжелые вздохи с его губ, вздохи волнения и страха, так некстати мешавшихся внутри с глубинным наслаждением, сейчас гулко отдавались от стен. Прямо перед ним, упав на колени на той самой сцене, лежал «грешник». Монахиня, проводившая наказание, уже удалилась со сцены. Все было кончено. Парень дикими, совершенно загнанными глазами озирался по сторонам, как будто выискивая вновь своего мучителя. Парень не опасался, что его могут тронуть вновь. Наоборот. Не понимал, почему наказание закончилось. Хотел, чтобы оно принесло результат. Верил, что так все должно быть. Его более не удерживали, но он и не пытался сбежать. Все вокруг знали — окончательное, необходимое исцеление совершилось лишь сейчас. Из дрожащих глаз по раскрасневшимся щекам неистово бежали жгучие слезы. С высохших от крика губ срывался лишь сдавленный ненормальный тихий смех. И улыбка — преданная и покорная, обращенная прямо к Сугуру. — Спасибо, что открыли мне истину моего страшного греха, — сквозь хохот и слезы выдавил он. — Хватит, — лишь смог произнести Сугуру в ответ на стенания окровавленного «грешника» «Кровь… Он весь в крови… Еще… Больше крови… Кровь смоет все наши грехи!!!» Трясущееся истерзанное тело протянуло к нему тонкую, запачканную в алой крови руку. — Прошу… Убейте меня… — улыбка стала шире, и он прошептал, — Господин… Долгая Жизнь Адом Запятнана…

***

Сугуру вскочил с кровати. Его сбившееся дыхание разрывало ночную тишь. Парень нервно озирался по сторонам, стараясь понять, где сейчас находится. Все как обычно. Привычная аскетично обставленная деревянная избушка, погруженная в полуночный мрак. Ни криков, ни толпы людей, ни крови, ни грешника… Тишина. «Это неправда!» — ужас сна постепенно начинал уходить, а сознание все никак не хотело принимать случившееся. «Это был не я!»

«Но ты же хотел крови?»

В собственные мысли вмешался чужой голос.

«Грешники должны быть наказаны!»

Сугуру все не мог отдышаться. То, от чего он все время бежал, сейчас накрывало его с головой. Жестокость, поднявшаяся где-то глубоко внутри его истерзанной души. Жестокость, которой он боялся. Жестокость, принявшая его собственный облик…

«Что будешь делать?»

Он не знал, как быть дальше. Даже самые истинные чувства, на которые он обычно опирался, сейчас казались ненастоящими. «А что если я на самом деле…» — пронеслось у него в голове. По какой-то причине в его сознании эта мысль была неразрывно связана с… «Сатору…» — подумал он, прямо перед тем, как снова заснуть.