Мясо

Он проснулся сегодня под звон колокольни. Это, кажется, неплохая примета. Завтра будет весна, впрочем, как и сегодня. Какая разница, как называть разлуку? Пока купола разрывали небо, он почти не дышал дожидаясь встречи. Где-то там, далеко, твои глаза, как ночной светлячок для меня мерцают. Настойчивый стук в деревянную дверь покосившейся хижины заставил Сугуру нервно встрепенуться. Солнце клонилось к закату, и каждый шорох в этой тиши, предшествующей наступлению темноты, ощущался особенно остро. Он никого не ждал… (ждал лишь блеска лазурных глаз в закатных лучах) … поэтому настороженно подошел к двери и прислушался. — Сугуру, — донесся немного робкий знакомый голос снаружи, — это… я… Дверь сразу же распахнулась перед Сатору. Хозяин дома, все еще молча, приглашал его внутрь. — Как спина? — Годжо виновато заглянул в глаза парню. — Я принес мазь… Стащил из монастыря… Думаю, она должна помочь… — негромко продолжал бормотать Сатору. От холодного касания кончиков пальцев по спине Сугуру пробежали мурашки. Сатору аккуратно растирал мазь по все еще заметной ране, по краям которой расползалась сине-фиолетовая гематома. Мышцы перекатывались по широкой спине, зазывая Сатору потрогать, ощупать каждый сантиметр. Он не удержался и провел пальцем вниз по позвоночнику, чувствуя, как прогибается тело от неожиданного касания. — Уже меньше болит? — томно выдохнул Сатору в самое ухо. — Пойдем в лес, — Сугуру совершенно бесстрастным тоном сменил тему. — Хочу показать тебе кое-что. Когда они продвигались по заросшей лесной тропе, солнце уже закатилось. Сатору задумчиво вскинул голову вверх, восторженно всматриваясь в ночное полотно неба. Не знал, что именно хотел там найти, но не мог оторвать взгляда от россыпи ярких звезд. Они были так похожи на его жизнь — необъятное и темное полотно, на котором вкраплениями рассыпались самые яркие моменты. И почему он только с таким интересом вглядывался в него. Ведь тот, кто светил для него ярче всех, сейчас шагал рядом. Он наконец-то нашел мечту, с которой мог говорить. Нашел мечту, которую мог назвать своей. Сугуру тоже смотрел на звезды. На их сверкающее отражение в таких же бездонных, как небо, голубых глазах.

Был ранний час, и солнце в тверди ясной

Сопровождали те же звезды вновь,

Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

Божественная двинула Любовь.

«Божественная комедия»

— Знаешь, Сугуру, — Сатору немного откинулся назад, прижимаясь спиной к стволу векового дерева, под которым они устроились, — я ведь… странный, да? — А кто не странный?.. — задумчиво протянул Сугуру, выпуская из легких горький дым. Парой минут ранее он ловкими и отточенными движениями завернул в большой высушенный лист какие-то пахучие травы и поджег импровизированную самокрутку. Сатору никогда не видел таких растений, однако запах, источаемый тлеющими травами, опьянял. Сугуру же чувствовал себя как никогда спокойно. Едкие клубы дыма, казалось, застлали все и в сознании так, что теперь его восприятие сузилось только до человека, сидевшего рядом, прижавшись к его левому плечу. Его учащенное дыхание в ночной прохладе обжигало шею Гето, цепляя каждый нерв. Не поворачиваясь, боковым зрением Сугуру скользнул по нервно перебирающим его волосы длинным пальцам. Не смотри! Просто не мог оторвать взгляд, когда Сатору, все еще в необъяснимом им обоим волнении, намотал на палец длинную прядь. Все тело вновь будто током прошибло от вида, как его, наверняка очень нежная, нижняя губа немного смялась под давлением зубов — Сатору, возможно, хотел что-то сказать ему, но мог лишь растерянно прикусывать губы. И все терся… терся… терся мягкой макушкой о его плечо. «Прижмись сильнее… прошу…» — он немного растерянно пытался отогнать эти мысли, но ему откровенно не хотелось, чтобы они покидали бестревожный разум. — Ну… я так ничего и не вспомнил о себе и… Сатору замер. Чужие губы слегка резко соприкоснулись с его собственными, выдыхая в чуть приоткрытый рот терпкий дым. Парень рефлекторно вдохнул, ощутив, как этот горький аромат мгновенно вытесняет все мысли из головы. Все перед глазами поплыло — то ли от дурманящей травы, то ли от внезапной близости Сугуру. Он, конечно, касался его и раньше, однако сейчас все было гораздо откровеннее. Сатору растерянно потянулся вновь к нему, когда тот немного отстранился, все еще поглаживая его щеку. — Ты не безумен, — прошептал Сугуру прямо напротив его губ, но все еще пытаясь утонуть в теперь еще шире распахнувшихся лазурных глазах, — ты просто растерян и напуган, — парень провел большим пальцем по нежной раскрасневшейся щеке, — надо хоть иногда расслабляться… Сатору теперь уже сам прильнул к самокрутке из листьев, боязливо касаясь губами пальцев Сугуру. Неумелые затяжки следовали одна за одной, неся за собой прилив странных и противоречивых эмоций. Минутное спокойствие вмиг сменялось учащенным биением сердца, когда взгляд улавливал легкую, немного хитрую улыбку Сугуру. Он растерянно взметнул взгляд вверх, чтобы убедиться, что мир перед глазами уже давно «поплыл». Лес смешивался с небом, образуя единое целое, в котором хотелось утонуть навсегда. В дыму растворился новый долгий и страстный поцелуй. Мыслей больше нет. Остались только острые ощущения, чужие руки и их ласки. Сатору хотел слиться с ним. Хотел вдыхать его вместе с дурманящим дымом. Его сладкий аромат, ведь что может быть слаще чем…

Греховных мыслей мне сладка слепая власть

Безумец, прежде я не знал, что значит страсть

… грех. «Как же хочется с ним согрешить…» — Сатору никогда особо не задумывался над тем, что такое грех. В бескрайней пустоте леса, где воздух густел от дыма, словно призрачная вуаль, их губы вновь и вновь находили друг друга, оставляя мокрые следы и ловя томные стоны. Первые касания были робкими, словно опасались спугнуть ускользающее меж звезд волшебство. Но потом, словно угольки разогреваются под пеплом, их губы смыкались крепче, требуя больше. Отравленный поцелуй, но желанный, прямо как последний глоток свежести перед жарким рассветом. Или последний глоток жизни перед алым закатом… Он берет Сатору за белоснежны кудри, Он кладет Сатору да на сыру землю. — Сугуру… я никогда раньше не… — в растерянности парень едва отыскал что-то похожее на связные мысли. — Я тоже… Затуманенное сознание растворялось в шуме ветра, в криках птиц. Сатору отчаянно цеплялся за парня, желая найти в нем спасение, растворится в нем, залезть к нему под кожу. И сейчас казалось, что это возможно. Горячая кожа обжигалась об чужую, еще больше раскаляясь в прохладном ночном воздухе. — Это грех?.. — слова, значения которых он сам сейчас почти не понимал, неумело вылетели изо рта Сатору. — Нет, — заведено ответил Сугуру, — это любовь. Все слилось воедино — плечи, руки, точеные ключицы, изгибы талии и копна черных как ночь волос. Он был идеален. Сатору знал это всегда, но сейчас мог насладиться каждым его сантиметром в своих руках. Он обвел ладонью крепкие мышцы чужой груди. Помимо разгоряченного гладкого полотна кожи почувствовал еще что-то — в одном месте кожа становилась шершавой и грубой. Сатору взглянул внимательнее, все еще разгоняя сгустившийся дым. Непонятный древний знак, казавшийся таким знакомым (уже видел! точно видел у кого-то… где?..), был словно выжжен аккурат под ключицей. Абсурд. Сатору нежно вздохнул и улыбнулся. Все, что не было понятно в этом пугающем мире сейчас его совершенно не заботило. Он не был безумен. Он просто был влюблен. Ночной воздух пронзил протяжный стон, когда чужие пальцы наконец прикоснулись к возбужденному члену, аккуратно собирая капельки смазки с влажной головки. Движения были неловкими и неумелыми, но развратными. Обнаженные, они лежали, обнявшись, на жестких еловых ветках, и с каждой минутой Сугуру все сильнее вжимался в трепещущее тело под собой. Прозрачная белоснежная кожа плавилась под его поцелуями, марающими ее, оставляющими яркие отметины.

«Он весь перед тобой. Возьми его часть »

Нет. Этого мало. Тонкие кости ребер беспорядочно перекатываются под кожей от грубых, хищных прикосновений губ, теперь впивающихся в него не просто до красных засосов, а до кровоточащих укусов. Гето не мог оторвать глаз от напрягающихся просвечивающих вен, боялся сломать эту незыблемую красоту. Мечтал прикоснуться к каждому сантиметру этой красоты. Жаждал присвоить эту красоту. Хотел сломать, сравнять с землей, откровенно надругаться над той непорочностью, которую всегда ставили в пример. Возбуждение, смешавшееся с дурманом, вытесняло здравый смысл. Вообще какой-либо смысл. Осталось только тело, отзывчиво движущиеся навстречу его жадным касаниям, желающее сгореть в его пожаре. Это так дико и неловко, что хочется поскорее выплеснуть эти ощущения, сливаясь друг с другом полностью в вихре пошлости и безумия. Но каждый не до конца понимал как. Сатору мог лишь остатками мыслей цепляться за такие новые и необузданные ощущения от прикосновений кого-то, желающего почувствовать больше с такой же страстью, как и он сам. Сугуру же мог только сжимать его, царапать, кусать, уничтожать. Мечется разум боязненно, можно-нельзя? И от этой противоречивости становилось хорошо. Под ночным ветром тело Сатору дрожало, заставляя прижиматься к разгоряченному телу, нависшему над ним. Где-то в отголосках одурманенного горькой травой сознания все еще стучали стыд и страх, однако парень не мог и не хотел прислушиваться к голосу разума. Его душа хотела лишь льнуть к широкой груди, целовать обвитую венами шею, теряться пальцами в угольных волосах. Рука Сатору боязливо потянулась вниз, осторожно обхватив член Сугуру, торопливо лаская. Парень не знал, правильно ли он сейчас поступает, но ему хотелось доставить Сугуру удовольствие. Самому стать его «удовольствием». В его маленькой больной душе словно бушевала война за жизнь. Он знал, что вся тоска закончится когда… «Ты разрываешь меня в темноте» В сознании Сугуру что-то раскалилось до предела, когда он вошел в Сатору. Разгоряченная плоть сжимала его член, а взгляд широко распахнутых, совершенно безумных голубых глаз неразрывно и предано всматривался в его собственные. Зрительный контакт — это язык двоих, другими не переводим. Сатору вздрогнул всем телом, когда почувствовал, как Сугуру грубо и несдержанно входит в него. Никогда не ощущал подобного, и не думал, что возможно вообще с кем-то стать настолько близким. Его отросшие ногти с силой вцепились в спину Сугуру, склонившегося над ним и продолжающего жадно тянуться в поцелуй. Сатору вмиг почувствовал, как это жаркое прикосновение губ обернулось соленым привкусом во рту — Сугуру кусал его губу так, что пошла кровь. Теперь она вместе со слюной тонкой струйкой стекала вниз по подбородку, оплетала тонкую шею, откуда парень жадно слизывал ее, чтобы затем вновь вернуться металлическим привкусом в поцелуй. Сугуру притягивал его к себе, сильно сжимая ноги под коленками. Рывок. Сильная рука сжала ягодицы после хлесткого шлепка, от которого тело Сатору словно стало еще более чувствительным. — Сугуру… агх… больно… — несмелым шепотом выдохнул Сатору прямо в его ухо.

«Терпи! Потому что Господь с тобой еще не закончил…»

«Страшно… Как страшно…» — пронеслось в сознании Гето. «Не говори так больше… А то мне тоже станет больно…» «Вкусно…» — Лишь боль… — тяжело дыша, прошептал Сугуру, склоняясь над ним, — настоящее чувство. — Мне нравится, — всхлипывая, но все еще с остервенелой и сумашедшей улыбкой, говорил Сатору, — я хочу быть настоящим. Парень медленно ощутил, как боль от растяжения перетопилась в сладость. Сатору и не думал раньше, что это приятно — ощущать кого-то желанного внутри себя. Он держался за эту сладость, но вскоре сдался в громкие протяжные стоны. Они любили друг друга в еловой чаще, отринув само понятие чести, забыв о данных себе обещаниях. Он вскрикивал снова и снова, думая, что не может быть столько боли и наслаждения в мире смертных одновременно. Парень понимал, что все время хотел стать ближе к Сугуру, но не знал как. Однако сейчас все их соприкосновения наконец видились ему правильными, такими как нужно, чтобы Сугуру мог тоже хотеть впустить его в свой мир. Я смотрю на него…

А зверь внутри неистовствует, рвет и мою душу в клочья…

Я касаюсь…

Зверь воет дурниной, скрипит зубами и скалится, сковывая меня по рукам и ногам…

Я неспешно провожу своей рукой по твоей бледной коже…

Я запираю проклятое чудовище внутри на замок, я гоню его прочь и сам почти забываю, но…

Он все еще смотрит на тебя моими глазами…

Я сдираю кожу с тонких костей…

Зверь лишь довольно урчит, напившись крови…

Он бы давно съел тебя, если бы я разрешил…

Все дикое и необузданное постепенно в голове Сугуру становилось правильным. Вся эта жуткая грязь, которую уже не почувствовать кожей. Пот крупными каплями катился со лба, падая на белоснежное лицо под ним. Устлавшие землю еловые ветки впивались в нежную кожу ягодиц Сатору, колко оставляя отпечатки. Он то вскидывал голову, то сильнее вжимался в грязный и влажный подлесок, отчего светлые волосы превратились в липкие угвазданные пряди. Ему было все равно. Все, что занимало сознание — это сила в чужих руках. Они ласкали его и оскорбляли. Они защищали и били его. Падающие с деревьев редкие иголки и гонимые ветром листья липли к разгоряченному телу Сугуру, путаясь в волосах. Моё тело — это храм. Твоё тело — город. Даже в этих двух местах, увы, нет ничего Святого. Не было в их движениях и позах больше ничего человеческого. Теперь обоим жизни не казались скучными и бесцельными. Так, в беспорядочных толчках, стонах и укусах уже и не было соблазна, но они, увы, с улыбкой рады были согрешить. Сугуру упивался каждым его прикосновением. Так, словно хотел, чтобы он, став его грехом, сам же и покарал его. «Давай, расцарапай мне спину…» — мысленно взмолился он, ощущая, как Сатору впивается в него, «да так, чтобы достать до сердца…» Ведь сейчас ему казалось, что собственное сердце уже давным давно билось и трепещало только в его руках. Сатору нужно было лишь сжать посильнее, чтобы уничтожить его совсем. «Убей меня… пока я не убил тебя…» «Если я стану твоим лесом и укрою тебя от всех опасностей, станешь ли ты моим небом?..» — размышлял Гето. Он хотел укрыть собой это небо, чтобы сделать его своим. «Если я согрешу за тебя или с тобой, останешься ли ты таким же безгрешным и будешь ли ты со мной?». В искаженном похотью и страстью лице Сатору он мечтал увидеть ту беззаботную и чистую улыбку. «Я люблю, но я умру за улыбку твою…» «НЕТ!» — что-то мятежное вклинилось в сознание. «Я не хочу умирать!» Никогда не хотел, и никакая лживая улыбка не могла этого изменить. И все же, как красиво… Пальцы Сугуру нежно проводят по чужому возбужденному члену, рука, чуть надавливая, скользит по фарфоровой коже груди вверх, рука обводит шею, которая так безупречно напрягается и… Шея ломается с приятным треском, который становится симфонией для воспаленного сознания. Кости с хрустом становятся прахом. Его кровь, такая горячая, что хочется окунуть себя в нее полностью. Утопиться в ней, захлебнуться, ведь она такая святая… такая необходимая… такая вкусная… Что-то было не так. Сатору с силой продирался сквозь туман своих мыслей, ведь дышать стало труднее. Крепкие руки сдавливали его шею мертвой хваткой, хваткой хищника, который если вцепился, то больше не отпустит. С каждым толчком внутрь Сугуру сжимал его шею, выдавливая остатки воздуха из горла. Сил кричать не осталось, а картина перед глазами все сильнее заволакивалась темной пеленой. Глаза слезились в непонимании и боли, и… блаженстве?.. "Ах да," — Сатору собрал остатки сил чтобы, захлебываясь слезами, едва заметно улыбнуться, «это блаженство — умереть под взглядом его глаз.» Гето озверел. «Хочу прижать твою кожу к себе…» «Не двигайся, закрой глаза…» «Это так красиво… Так правильно…» «Я хочу прижать ближе… Твое мягкое дыхание и трепещущее сердце» Сугуру наклонился прямо к его уху и обжигающе прошептал: «Я пиздец как хочу разорвать тебя на куски…» Ноги Сатору тряслись еще сильнее, когда он изливался себе на живот. Воздух с болью хлынул в легкие, когда крепкая звериная хватка разжалась на его шее. Поток слез из глаз с новой силой полился по щекам, смешиваясь со слюной, потом и кровью. Грудь сдавил страх, заставляющий балансировать на грани истерики. Истощение. Ни тело, ни сознание сейчас не были с ним заодно, катились из него как непонятный ком испытанных эмоций. Сугуру не слышал ни диких всхлипов, ни сбившегося дыхания, все звуки затмило биение собственного сердца. Он рывком перевернул обмякшее тело, которое теперь безвольно поддавалось любыми манипуляциям. Сатору, не в силах удержать себя, рухнул на землю. Гето было наплевать. Он не давал ни секунды, ни мгновения перерыва, безжалостным натиском яростно продолжая вдалбливаться в невинное тело. Тяжелыми шлепками оставлял красные очертания ладони на мягких ягодицах. А затем снова бил в тоже место, доводя этой болью до исступления, задевая каждый нерв, словно сдирал с него кожу. С каждым ударом Сатору бессильно вздрагивал, и все больше захлебывался в слезах. Неразборчивое бормотание теперь превратилось в тихий животный скулеж. Сильнее. Сугуру навалился всем весом, вдавливая белокурую голову глубже в грязь и мокрые ветки. Они царапали нежные щеки, забивались в рот, кололи глаза. Сатору с силой зажмурился, спасаясь от острых иголок и от жуткой картины над ним — безумного горящего страстью взора и от чужого голоса.

«Я рад, что стал частью вашего delectation morose»

Последний глубокий толчок. Так больно, что терпеть практически невозможно. Внутри вдруг стало тепло и липко. Так хорошо, что хочется сдохнуть. Цепкие пальцы наконец отпустили Сатору, и он плашмя рухнул на сырую землю. Влажное тело нещадно обдувал холодный ветер, заставляя мурашки бешено носиться от макушки до кончиков пальцев. Он чувствовал как семя вязкими каплями стекало между ног, чтобы затем впитаться в почву. Сатору пробила еще большая истерика. Он беспомощно поджал колени к груди, пытаясь то ли согреться, то ли защититься. Горячие слезы обжигали замерзшее лицо и почти мгновенно испарялись в промозглой ночи. Его протяжный вой переплетался с ветром. И не было больше ни боли, ни страха, ни удовольствия, ни чужих пальцев, ни самого Сатору. Пустое тело и пустой разум — блаженное состояние небытия. Твоею похотью распят… Твоею страстью опорочен… Сугуру, тяжело дыша, возвышался над сжавшимся комком у его ног. Что-то внутри тянулось собрать по кусочкам то, что он собственноручно сломал, но он не решался больше прикоснуться, боясь сделать еще хуже. Парень спешно подобрал разбросанную одежду, аккуратно, стараясь не задеть, укрыл Сатору рубашкой, надеясь, что ему станет хоть немного теплее. Светало. Первые лучи солнца, словно ножи, резали кожу, оставляя розовые полосы, смешивались с кровоподтеками на теле. Сугуру же последний раз окинул взглядом опушку и поспешил скрыться в темноте леса. «Я заберу с собой твою боль. Но если ты последуешь за мной, она вернется к тебе сполна.»