Мясо

«Малина не растет на живой земле!»

Сатору неспешно продирался через тернистые заросли помрачневшего, грустного и порой жестокого леса. Один. Сегодняшним вечером бабушки из монастыря надоумили его собрать лесной малины, заросли которой расположились в северной части леса. Он нехотя покинул свое пристанище и направился в чащу. Хотя последние дни все шло словно наперекосяк, ведь мысли то и дело заволакивал уже знакомый непроглядный туман…

Замерзшее избитое тело, казалось, невозможно снова собрать воедино. Каждая кровоточащая ссадина отдавала жгучей болью, словно осколок стекла, застрявший прямо в сердце. Хриплые вздохи срывались с пересохших губ, растворяясь в предрассветной дымке. Вязкая сперма стекала по бедрам, липким ощущением возвращая в реальность. Хрустальные слезы безмолвно замерли на ресницах, а на бледном лице, испачканном в грязи и тронутом багряными мазками побоев, застыло выражение немой агонии. В синих, как зимнее небо, глазах отражалась ускользающая тень. Затуманенный взгляд, полный невысказанной мольбы, провожал удаляющуюся фигуру сквозь сплетение ветвей.

Сатору растерянно потер глаза и огляделся. Сам и не заметил, как тяжелые шаги, гонимые неприятными мыслями, сами привели его сюда. Последний солнечный луч, пробиваясь сквозь изумрудную листву, очертил в глубине леса «алое видение». Перед юношей предстал исполинский малинник. Стебли, пытаясь извилистыми изгибами дотянуться до неба, были усеяны рубиновыми ягодами. «Не забудь помолиться, перед тем как войти!» — где-то на задворках сознания всплыли наказы бабушек о том, что малинник — место обманчивое и опасное. Но сейчас ему было все равно и на молитвы, и на раскаяния. Ведь от того, что они сделали той ночью, не отмолишься.

«Как противно…» — собственное тело ныло и кричало, все еще испытывая страх перед тем, кто вогнал его в такое состояние.

Боязливо он ступил внутрь, раздвигая пахучие, но такие колкие ветки. Первое прикосновение листвы сразу оцарапало щеку. Прямо как… «Ненавижу тебя!» — гневные слова так и не смогли сорваться с губ, оставшись алой пеленой в сознании. С силой сжав деревянную палку, парень рывком хлестнул по распускавшим руки кустам малины. Еще и еще, сбив пару ярких гроздьев, вымещал он свою злость на безмолвном растении, пока силы не иссякли. Сатору опустился на колени. «Почему ты ушел?..» — слезы горячим потоком вновь хлынули из глаз, ведь теперь свое одиночество он ощущал физически. Вместо тепла остались лишь ледяная пустота и шепот безжалостного леса… Тень, словно когтистый зверь, накрыла малиновые дебри. Непроглядная тьма, сотканная из сплетенных стеблей, жадно поглощала последние лучи угасающего в этой глуши солнца. Колючие, словно стальные шипы, ветви сжимали Сатору в своих объятиях, алые ягоды, как кровавые глаза, жадно следили за каждым его шагом. Он вскинул голову и больше не мог разглядеть небо. Заходит в свои мысли так же глубоко как в малинник, запутывается в них так же, как в малиннике. Эти мысли цепляются за него, как колючки… Пока Сугуру был рядом, он не думал о боли. Несмотря на все, с ним было тепло. Он боялся его, но мечтал, чтобы он вернулся. Он ненавидел его, но хотел, чтобы он его защитил. «Ты хочешь кусок от меня — вот я весь» Мысли лабиринтом закручивались в сознании, доводя до истерики. Выхода нет. Сатору уже сам не понимал, чего хочет, готов был отдать все за еще одну встречу, за еще один разговор. «Я бы отдал все и даже боле Чтобы ты хоть на день меня полюбил» Рука отвлеченно, словно не по его воле, потянулась к грозди ягод. Тишина, качаются лишь ветки, которые он сам задевал. Рука ягоду сорвала и исчезла в листве.

«Я хочу до тебя дотронуться, дитя»

Не его рука. Парень отпрянул. Испуг мелкой дрожью бежал по спине. Он отчетливо видел, как костлявая рука тянулась к его собственной, но сейчас малинник лишь оплетала безмятежность. Хотелось бежать без оглядки. Заросли, достигшие человеческого роста, предстали перед ним исполинским чудовищем. Листья, бархатные на ощупь, но смертельно безмолвные, шептали зловещие секреты, убаюкивая в смертельном танце. Воздух, сгустившийся от сладкого, приторного аромата гниющих ягод, сдавливал горло, лишая надежды на спасение. Сознание было в агонии. Куда бы он ни метнулся, все равно сталкивался с тернистой стеной яркой гниющей малины. Первоначальное очарование малинником сменилось липким страхом. Багряные стены ягод сомкнулись вокруг, превратившись в зловещий лабиринт. Рваный, прерывистый вдох — и поток бессвязных слов — захлебывающихся рыданий — вырвался из его уст. Руки, исцарапанные колючими ветвями, судорожно цеплялись за стебли, пытаясь найти выход. Длинные отметины от веток на лице жгло, а кровь, сочившаяся из этих маленьких царапин, смешивалась с соком ягод. Глаза, расширенные от ужаса, метались по сторонам, тщетно выискивая просвет в этом малиновом кошмаре. А листья все колыхались, словно тщательно перебираемые кем-то незримым. Сатору не понимал, сколько прошло времени. Кусты оплетали и душили. Воздух застревал в легких, ведь горло, кажется, хватали извилистые ветви. Само пространство сужалось, не выпуская из тесных объятий ужаса, а каждая минута жизни становилась невыносимой. В этом сумрачном царстве, где малиновые стебли переплелись в липкую сеть, парень казался маленькой, беззащитной жертвой. Каждый шаг давался с трудом, колючки рвали одежду и кожу, оставляя на ней кровавые следы. А дикий страх, ледяным когтем вцепившись в сердце, нашептывал страшные сказки о том, что выхода нет, что эти заросли — его могила.

«Почему ты не смотришь на меня, мой мальчик?»

— Сугуру! — не помня себя, парень прокричал изо всех сил. «Он должен прийти. Он спасет меня!» — вымотанное тело и израненная душа сейчас звали его в унисон. Но он не отвечал. Чем дольше предательски тянулись минуты, тем прозрачнее становился голос, эхом отразившийся от вековых стволов. Годжо больше не мог мыслить рационально, ведь отчаяние имеет свойство продолжать само себя. — Сугуру… — он вложил в этот крик всю свою боль, — прости меня! Он вновь был в грязи. Острые колени упирались в землю, испещренную корнями, на которую скупо капали слезы, а пальцы отчаянно скребли почву, вырывая траву. Истерика сотрясала его плечи. «Мир может тебя никогда не простить. Ну и пусть! Какая разница? Зато я прощаю!» — сознание не могло подобрать слов для всего испытанного унижения, равно как и не могло перестать вымаливать его прощение. А сердце в это время жгли обида и непонимание.

«Расплатись за грехи, начни новую жизнь!»

Его разрывали собственные чувства. Ни крик, ни плач, ни молитвы не могли унять той бури, что терзала его изнутри. Он хотел, чтобы Сугуру стал тем, кто объяснит ему, как жить дальше, кто распутает клубок его эмоций и сомнений нежно и постепенно, не тяня в разные стороны. Ведь с ним было легко. С ним был простор.

«Ведь тем, кто любит во всем простор!»

Он упал. Холодная почва под ним сейчас была мягкой и спокойной. Но тишина не дарит покоя. Сейчас она норовила поглотить его. Парень боялся, но не видел иного выхода, кроме как стать частью влажной земли, порасти травой, покрыться мягким мхом, стать частью бесконечного цикла разложения. А все земные чувства так и останутся его давно забытым сном. А любовь, как сон, стороной прошла. Сатору вздрогнул в последний раз. Образ, который глаза так сильно хотели разглядеть среди злых кустов, вновь больно кольнул память. Парень был готов умереть прямо здесь и сейчас, но одна мысль все еще удерживала его сознание: «Если я здесь умру, ” — размышлял он с полузакрытыми подрагивающими веками, — «то из меня точно прорастет куст малины, ” — Сатору сморгнул слезу, все еще являющую собой его жизнь, — “ и я хочу, чтобы съел ее ты…»