Мясо

Сатору распахнул глаза. Перед ним предстало привычное зеленое полотно леса: никаких тонких веток, никаких багряных ягод, никаких рук. Кажется, он так сильно вымотался, что потерял сознание. В мгновение ока он все вспомнил. О том, как бежал от пугающего и навязчивого голоса, как прощался с жизнью, и как звал его в дремучей темноте… — Сугуру! — Сатору рывком поднял корпус и нервно огляделся. Неужели он его все-таки спас? Забрал из дикого малинника? Малинник сегодня… Малинник завтра… Меж ветвей показался едва различимый силуэт. Кто-то, в ком Сатору отчаянно старался разглядеть Сугуру, уверенно направлялся к нему. Ожидания обманулись. Он не пришел. Навстречу двигался человек, который казался Сатору смутно знакомым. Его морщинистое лицо точно было отпечатано в памяти, возможно сильнее, чем Годжо этого ожидал, но мозг отказывался вспоминать его. Мужчина же подходил все ближе. Он улыбался, но улыбка казалась слишком холодной и отстраненной, будто это была маска, за которой прячется тьма. Взгляд властный, цепкий, не дает отвернуть голову, закрыть глаза, убежать. Костлявая рука тянется к Сатору, тянется, чтобы утащить за собой. Он в недоумении попятился назад, стараясь избежать этого прикосновения. — Не дергайся резко, — спокойный голос эхом раздался в голове, будто мужчина не говорил вовсе. — У тебя был сильный шок. Я думал это… — Сатору осекся. Сознание обожгло воспоминание, что Сугуру несколько раз упоминал, что скрывается. Не стоило болтать о нем с каждым встречным. Мужчина все-таки дотянулся до белоснежных кудрей, на удивление легко потрепал по ним, как бы успокаивая. Однако в этом жесте не чувствовалось истинной заботы и нежности, он был равнодушен и сдержан, как впрочем и сам мужчина. Он совершенно холодно протянул парню руку, помогая встать, и сразу же направился прочь, вниз по лесной тропинке. Сатору неловко последовал за ним, ведь деться было некуда. — Я давно за тобой приглядываю, — произнес пожилой мужчина, не глядя на Сатору. — Правда?.. — в легком испуге выдавил парень. — И… почему?.. Мужчина остановился. Сатору прошел несколько шагов прежде чем это заметить, и теперь обернулся на него. — Как же это «почему»? — на лице добродушного дедушки на мгновение отразилась холодная и расчетливая гримаса. — Ты ведь особенный, дитя. Какое-то время они стояли молча. — Скажите… — Сатору все не давало покоя сказанное незнакомцем, — а почему вы считаете меня особенным? — Потому что ты безгрешен, — совершенно бесстрастно ответил мужчина. Так, словно объяснял что-то элементарное, пытался вдолбить в его непутевую голову истины, известные каждому — А что такое грех? — Сатору был растерян, и вопросы лились из уст сами собой. Грех — это предательство бога, — без сомнений ответил мужчина, — безгрешие — это способность сохранить истинные чувства, даденные тебе свыше. А те, кто не может сохранить эти чувства и обманываются мирскими желаниями горят в огне греха. Сатору вздрогнул. Слово «обман» сейчас сильно жгло его сердце. Возможно, ненамеренно, но этот мужчина надавил на самое больное, заставив воспоминания о том, с кем он связал все свои чувства, вновь зажечься пламенем. — Пойдем домой, — мужчина приветливо протянул руку, приглашая Сатору следовать за ним. — Но у меня нет дома, — Сатору распахнул глаза в недоумении. — Как нет… — мужчина хитро улыбнулся. — А как же монастырь?

***

Они уже спустились с небольшого холма, ступив на территорию монастыря. Сатору немного удивляло, что прихожанин собрался сопроводить его прямо до дверей, ведь был уверен, что бабушки могут и рассердиться. — Знаете, а я вас помню, — вновь нарушил молчание Сатору, направляясь в монастырь бок о бок со странным пожилым мужчиной. Внезапно на жестком лице его безымянного знакомого отразилось удивленное недоумение. Он смерял Сатору взглядом безмолвно, словно оценивая то, что он собирается сказать дальше. — Ну… я вас уже встречал в лесу, — парень старался звучать вежливо, — провожал до храма… — Ах, да, — выдохнул мужчина, — но ты немного заблуждаешься о нашей первой встрече… Как только они приблизились, в дверях деревянной постройки показалось несколько монахинь. Они долго и пристально вглядывались в мужчин, продвигающихся к ним от главных ворот. Внезапно, одна из женщин не сдержалась и бросилась им навстречу. — Господин Джаз! — раздался восторженный, но истошный крик. Крик полный незабвенной преданности. Не помня себя, монахиня бросилась на колени перед пришедшим в компании Сатору мужчиной. Преклоняла голову до самой земли, бормотала невнятные мольбы. Сатору расслышал лишь «Вернулся… он вернулся…». «Джаз?» — всплыло в мыслях парня. Что-то глубоко внутри кольнуло от этого имени, словно он где-то его уже слышал. Возможно, оно было очередной ускользнувшей частичкой его разбитого на мелкие осколки прошлого, которые он никак не мог собрать воедино. Так называемый «Господин Джаз» лишь недовольно отмахнулся от окруживших их монахинь. Те, считав на его лице раздражение, мгновенно отступили, будто бы страшась гнева за малейшую провинность. Спокойно и властно, Джаз распахнул перед собой деревянную дверь и направился вглубь.

И правда, вернулся домой…

— Пойдем со мной, дитя, — повернувшись к Сатору вполоборота, произнес загадочный Джаз, — мне нужно многое поведать тебе… Небольшая комната, вскоре открывшаяся взору, была для Сатору незнакомой. Раньше он никогда не был в этом маленьком, но светлом помещении, больше смахивающим на кабинет. Джаз спокойно махнул рукой в сторону стула, усаживая Сатору, и сам устроился напротив, опираясь на большую деревянную столешницу. Сжимая с раздражением и нетерпением, так что вены на старых морщинистых руках напряженно вздулись. Вскоре в чуть затхлый аромат слежавшихся бумаг, царивший в комнате, вклинился новый запах. Сатору, погруженный в свои мысли, даже не заметил, как монахиня с подносом принесла душистый отвар, разлитый в аккуратные, даже изящные, чашки. И когда только в последний раз ему подносили еду?.. Он вновь непонимающе уставился на лицо учтивого Господина Джаза. Мягкая улыбка, слегка острая, так сильно стремящаяся казаться искренней, вновь расплывалась на незнакомом лице. Мужчина едва заметно кивнул на дымящуюся кружку, мол «пей, пока дают». Слегка горькое и еще не успевшее остыть пойло обожгло горло, но Сатору все равно тяжело сглотнул. Ощущения, поглотившие парня в этом помещении шли вразрез с теми, к которым он успел привыкнуть в монастыре. Необъяснимое волнение царапало горло, заставляя застрявший воздух собраться в ком. Метающиеся глаза никак не могли перестать разглядывать мужчину за столом, его жесткие строгие черты, смягченные лишь слегка улыбкой, спокойные плавные жесты, пальцы, сложенные в «замок» на столе, едва уловимо дергающееся от раздражения веко. Сатору окончательно перестал понимать испытываемые эмоции. Наверное, их можно было сравнить с желанием броситься в ноги к этому человеку, рыдая и ударяясь головой об торец, раскаяться во всех своих грехах. Парень не знал наверняка, но предчувствовал, что даже короткая фраза… «И вспомнишь ты, что сказано было тебе…» «Что?..» … могла значить для него очень многое. Как только монахиня покинула комнату, Джаз заговорил. — На самом деле наше с тобой знакомство случилось намного раньше, — Господин Джаз неторопливо отпил из своей чашки душистый отвар, — позволь начать с твоего рождения… Сатору в недоумении распахнул глаза и подскочил с места, разливая кипяток себе на колени. Короткий вздох предшествовал его очевидному вопросу, однако мужчина успел его прервать жестом руки. — Успокойся, всему свое время, мальчик мой, — мужчина сделал пару глотков. — Прошу не прерывать мой рассказ. Ты был рожден здесь, твое предназначение и судьба принадлежат этому месту. Страшная трагедия отняла у тебя память, но бог милостив, вернул тебя сюда. На протяжении всей истории немногие праведные люди уходили в лес подальше от мирских соблазнов. Мы же, их потомки, живем и трудимся в этом монастыре на милость нашего бога. Всеми действиями и помыслами мы стремимся к чистоте, но все же все мы люди, а значит все мы грешны. Человеку свойственны желания, соблазны, даже вдали от цивилизации, не каждый сможет устоять перед искушением. Мы чистим это место от скверны, но она все равно пробирается в сознание, отравляя его. Но ты другой. Ты нам был послан, чтобы нас спасти от этой скверны, чтобы помочь нам обрести рай. То, что ты ничего не помнишь, — это не проклятие. Это дар. — Неужели я прожил здесь всю жизнь?.. — несмело спросил Сатору. — Верно! — взгляд Джаза просиял. — Ты вел нас за собой. И так было всегда. Твое безгрешное существование и есть наша главная вера, главная проповедь. Глаза парня распахнулись еще шире. Он молчал, ведь ему было сложно враз представить то, о чем говорит его собеседник. Однако где-то глубоко внутри щелкнул огонек надежды, странной и противоречивой радости, проснувшейся от того, что хоть кто-то в этом холодном мире в него верил. Кто-то ждал… — И где вы были все это время?.. — Сатору несмело складывал слова. Внутри внезапно взыграла мимолетная ярость. «Где были вы все?..» Глаза Господина Джаза расширились, но лишь на мгновение. Лицо вскоре вновь вернулось к бесстрастному выражению. Все-таки он пока был готов отвечать на его вопросы. — Это неважно. Знаешь ли, я… — Почему вы мне не сказали правду?! — голос Сатору перешел на дрожащий крик. — Сразу, когда я… Парень вновь запнулся о те самые воспоминания. Воспоминания, которых нет. Он смотрел на Джаза с волнением и надеждой, что тот прояснит хотя бы что-то из той злополучной ночи. «Когда я бежал…». Бежал и больше ничего. — Потому что случилось несчастье, — все также сухо продолжил Джаз. — Мы еле-как тебя нашли, отбили от рук зверя и решили затаиться. — Это из-за… Грешника?.. — голос Годжо почти не звучал. Был скорее похож на стыдливый шепот. — Верно, — вздохнул проповедник. На лице в морщинах наконец промелькнула тревога, — это все лишь для того, чтобы уберечь тебя. Сатору молча вздохнул. — Не ты один боялся, — продолжал Джаз, — мы весь этот год жили в страхе перед ним и перед его безбожием. — А сейчас… — Сатору не думал о том, что он говорит, — вы боитесь? — Совсем скоро намечается большой праздник, — сменив тему, Джаз резко поднялся из-за стола, — мы сможем наконец отпраздновать окончание нашей разлуки. — Но… — Если Грешник до сих пор ничего не предпринял, то страха больше нет. Торжество свершится, и так должно быть, — уже не так оживленно, но не без пылающих искр в глазах произнес Джаз, — праздник в твою честь, благословенное наше дитя! — В мою?.. — Сатору едва ли нашелся, что ответить. — Конечно! Мы ждем тебя с нетерпением, — подытожил Джаз, — а сейчас отдохни, ты явно еще не восстановил силы, — мужчина мягко указал рукой на дверь. «И все в нашем доме вернется на круги своя… Он вновь станет богом, который любит всех людей и стремится исполнить заветное желание каждого человека» — с нескрываемой ухмылкой почти прошептал Джаз, когда за их юным «богом» захлопнулась дверь.

***

Привычный монастырь теперь заиграл новыми красками… Сатору вернулся в свою комнату, когда уже стемнело. Собственное тело сейчас казалось грузом, и хотелось поскорее упасть на свою постель. Парень не знал, сколько времени занял его разговор с проповедником, однако сейчас ему казалось, что прошла целая вечность с тех пор, когда он последний раз был в своей комнате. Он оглядывал дощатые стены, скомканные одеяла и обшарпанную мебель — все это почему-то более не казалось чужим. Словно «дом», который он так долго искал на самом деле всегда был здесь. От противоречивости ощущений хотелось то ли рыдать, то ли смеяться, ведь еще вчера он был здесь чужим, а сейчас был центром этого мира. Неужели ему больше не надо ничего искать?.. Все на его недолгом пути закончилось, не успев начаться.

«Ты вел нас за собой. И так было всегда. Твое безгрешное существование и есть наша главная вера, главная проповедь.»

По телу прокатилась новая волна дрожи, ведь ему удалось выхватить фразу из сегодняшнего разговора с таинственным проповедником. Джаз стал ключом к его воспоминаниям, но Сатору не удавалось отыскать в них его самого. Как бы ни старался, но он не мог вспомнить испещренного морщинами лица проповедника, наблюдающего за ним отовсюду вместе с остальными. Он знал о Сатору все, тогда как самому парню не досталось ни крупицы воспоминаний, ни малейшего образа. Лишь смутное видение таилось в глубине подсозниния и никак не хотело вылезать наружу. Что-то в этом хорошо спланированном сценарии было не так, но парень никак не мог понять, что именно, не мог отделить несуществующие детали от реальности. Будто бы даже само понятие «воспоминание» не могло с полной уверенностью быть отнесено к настоящему. Словно «вспоминал» он лишь то, к чему его очень любезно, внезапно и, возможно, небескорыстно подвели. Сатору не мог перестать размышлять обо всем сказанном Джазом этим странным вечером. Вся эта информация свалилась на него грузом, словно его огрели чем-то тяжелым по голове. Ведь он сам почти год пытался вспомнить свое прошлое, искал по крупицам свои воспоминания, выхватывал из подсознания растерянные мысли, пытаясь хоть на миг собрать воедино картину своей жизни, но, кажется, все было безуспешным. Сегодня все его стенания должны были закончиться в один миг, ведь то, что он так долго искал, совершенно просто и откровенно преподнесли ему. Однако от этого на душе стало еще тяжелее и противнее. Словно та забытая жизнь, к которой он так долго тянулся, вовсе не имела никакого смысла. Будто бы того «Сатору», которого он вспоминал, никогда и не существовало вовсе. Он запутался. Теперь не знал, нужны ли ему вообще воспоминания о том человеке, которого он так и не смог сопоставить с собой… «Ты особенный!» — теперь эта фраза откликалась не только в сегодняшнем рассказе Джаза. Сатору чувствовал, что она всегда была настолько обыденной из уст окружающих, что даже не вызывала удивления, когда проступала в воспоминаниях о его «прошлой» жизни. «В момент моего рождения народ воскликнул «Смотрите: глаза подобны лунному приливу, рога словно полумесяц, и кровь, сверкающая серебром, будто отражение луны» — сейчас он осознавал, что именно так было всегда.

Я видел все перед собой яркими пятнами: сменяющиеся силуэты, бесконечные руки и выразительные отблески солнца в витражном оконце. Видел словно сверху. («И почему я только это помню?») Монотонно тянувшаяся проповедь быстро сменилась восторженными криками прихожан:

«Родился Посланник!»

«Души спасены!»

«Грехи отпущены!»

Сатору встряхнул головой. Неужели, в воспоминаниях сейчас он видел собственное рождение?

«Первыми словами, которые я выучил, были молитвы. Первыми жестами — жесты наших священных ритуалов.» Неудобные длинные рукава белых одежд, слишком больших для маленького меня, тянулись почти до пола. Огромный алтарь, расположившийся в одном из залов монастыря, манил своим величием.

«Молись усерднее» — сверху донесся голос монахини. «Даже Посланникам не должно быть чуждо смирение!»

Ритуал начался, а я все еще не понимал, зачем он нужен. Слова церковной песни…

«Молись, не молись… Но тебе отсюда не уйти…»

… то и дело ускользали из памяти. Терпкий запах ладана казался удушающим в этом на первый взгляд светлом и просторном для моих глаз зале. Он словно намеренно дурманил, проникал в голову, околдовывая мысли. Повсюду были страшные внимательные глаза, наблюдавшие со строгостью и трепетом каждое мое движение. Помнились только чьи-то голоса, едва известные слова и…

Бессмысленность. Все здешние жители вкладывали в него какой-то смысл. Но он не понимал, как бы не старался… «Праздник в твою честь, благословенное наше дитя!» — Сатору никак не мог перестать прокручивать в голове слова Господина Джаза. Неужели всё, что он видел здесь, на самом деле всегда было в его честь…

Я снова в центре. Все снова смотрят только на меня. Мои руки словно толкают тысячи чужих рук, и тянутся они к жертвенному мясу. И вкушаю сакральную плоть из посуды в крови…

«Неужели ты будешь царствовать над нами? Неужели мы будем у тебя в подчинении?» — то были голоса растений, леса, небесных светил, голоса монахинь и каждого человека на земле.

Я — это «всё»

Воспоминания валились неясным комом, да так, что парень уже и не понимал, какие из них были реальными.

Заготовленные для костра дрова… Высокий деревянный столб… Запах цветов… Развевающиеся в ночном ветру кроваво-черные полосы, праздничные ленты… Пугающий череп на верхушке, словно видящий душу насквозь…

Он сам был центром непонятного лесного торжества. Не сразу тогда понял это, но сейчас воспоминания отчетливо рисовало атмосферу исключительного к нему отношения.

«Не мешай! Посиди лучше в центре.»

Тишина тогда чуть не поглотила меня насовсем. И лишь лениво и зловеще лилась, переходя из полутона в полутон, печальная, усыпляющая песня. Ритуальная атмосфера, монотонное, вязко вползающее в мои уши пение — все погружалось в необъяснимый транс. Фигуры… Голоса… Лица…

Лишь после Сатору узнал, что то были жители деревни, тоже «зашедшие на огонек». И тем огоньком был он сам. В сознании эти силуэты скорее были похожи на несуществующие, вычерченные неокрепшим сознанием в отблесках, которые бросало на деревья жадное пламя. А что вообще было реальным?..

Вихрь дикого необузданного праздника словно подхватывал меня, унося с собой в далекие дали. Я отчетливо ощущал многочисленные ладони, все более настойчиво толкающие меня в спину. Круговорот непонятных слов, из которых состояла молитвенная песня, постепенно начинал приобретать смысл. Мой слух то и дело выхватывал простые и четкие приказы: Пой… Прыгай… Молись…

Он пел, прыгал через костер и молился, как велела ему воля всех, пришедших на это празднество, чтобы почитать его. Потому что должен. Потому что он для них — всё. Языки пламени обдали жаром босые ступни, еще мгновение, и казалось Сатору утянет в огненное чрево, нежную кожу охватит пламя, и он, как тонкая спичка, сгорит, превратится в пепел, будто его никогда и не существовало на земле. На секунду помешкав, Сатору опустил взгляд вниз, на трещащие, шепчущие под ним ветки…

Мой прыжок был легким, почти невесомым, и быстрым, но даже доли секунды, даже мимолетного взгляда в бездушное пламя хватило, чтобы разглядеть… Стволы… Ветки… Кости… Тонкие и слегка почерневшие от грязи и старости… Кости животных и птиц, изъеденные коррозией… Человеческие кости… Человеческий череп…

«Сгори дотла, моя вселенная»

Горячие пары хватали одежду, уже дотягиваясь до кожи. Я чувствовал смертельное дыхание огня. Оно уже нацелилось на меня. И вскоре не будет ни страхов ни опасений. НЕТ! Я не хочу гореть! Я не хочу умирать!

Агония пламени обхватывала и тело, и разум. Оно жадно кусало, отрывая куски плоти, нападая словно дикие звери на беззащитную плоть, разрывая ее в клочья и нещадно расплавляя. Сладостные звуки пения, утопающие в ночной дымке, сменились криком боли и отчаяния.

Я вновь стою твердо на земле, нервно оглядываюсь, в попытках потушить одежду, которая даже и не начинала гореть. Я всматривался в обожженную до кости руку, кожа на которой так и осталась гладкой и нетронутой. Но руки были… Они были в огне…

Прямо из жадного пламени, тянулись они ко мне. Руки, обожженная кожа с которых свисала лохмотьями, обнажая такую тонкую и изящную кость. Растерянный и дикий взгляд бросил я на столб посреди поляны, к которому приковано извивающееся тело. Воздух комом собрался в горле от немого крика. Крика на всю эту вереницу людей, не замечающих очевидного и ужасного. После каждого нового прыжка людей через костер, взору моему открывалось все больше: тлеющие в огне волосы, несущиеся вместе с ночным ветром прочь от жертвенного пламени, молодое лицо, все менее напоминающее человеческое, костлявые руки, обращенные к солнцу, давно закатившемуся за горизонт.

Ночь была долгой, не спешила. Сатору все стоял на поляне, вглядываясь в истлевшие бревна, на которых не было ничего — ни обожженных кусков плоти, ни раскиданных костей, ни обуглившихся кусков одежды. «Снова ничего…» — здесь ему часто казалось то, что нельзя было до конца признать существующим. Но он не мог не верить, ведь в носу, кажется навсегда, застрял удушающий запах горелой плоти.

«Обернись же!»

Внезапно ветер на опушке, на которой народ толпился к ночному празднику, усилился, настойчивее неся с собой древесные ароматы, стремительно смешивающиеся с горелым хворостом. Я все еще тяжело дышу, глядя в враждебные незнакомые лица, но кто-то словно тянет меня назад к полурассохшемуся столбу. Этот кто-то незримо хватается за свободную сорочку, то шепчет, а то кричит…

«Ну же! Смотри на себя!»

Взгляд сотни тысяч глаз (Таких же как у меня!) пронизывал насквозь. Взгляд вне пространства и времени. В них нет ни страха (Но он был, я видел!), ни тоски. Безмолвие.

Словно призрачная тень, промелькнуло в отражениях лезвие ножа. Не здесь, где-то далеко за стенами молельни, где-то в забытом измерении вне пространства и времени, развернулся кошмар, который зеркала приносили сюда. Рука в струящемся черном одеянии возносилась к мнимому кроваво-красному небу. Бледная, молочная и нежная кожа, такая юная и невинная, контрастировала с багряным полотном, на котором она покоилась. Музыка стала сопровождением для чего-то ужасного…

Тысячи фигур слились в одну, тысячи событий, исходов сейчас стояли перед Сатору. Хрупкая девушка, словно далекий отголосок прошлого, словно призрачное знамение будущего. Он ее знал, хотя до этого никогда не видел. Он ее не помнил, хотя встречался с ней каждый день. Это их первая из тысячи встреч. — Это ты там была? — немного рассеянно спросил парень, не понимая, имеет ли он право сейчас нарушить звенящую тишину. — Это была я… — девушка смотрела сквозь Сатору, словно обращалась вовсе не к нему. Он неосознанно обернулся, чтобы разглядеть их третьего незримого собеседника. — Это был ты…

«Я?» — Сатору в недоумении вернул взор обратно к собеседнице, но девушка более не стояла подле него. Лишь голос эхом продолжал раздаваться в голове: «Это было до тебя и будет после».

Сатору свернулся клубком в постели, закрывая голову руками, словно ограждая сознание от ринувших в него воспоминаний и связей. Грудь распирало от тревоги и переживаний, а сердце готово было выпрыгнуть, лишь бы только не разгонять кровь по трясущемуся телу. Все эти чувства заставляли мысли нестись с бешеной скоростью. Хотелось и самому двигаться, но не получалось. Его окончательно пригвоздило к месту, мышцы отказывались слушаться истерзанного разума. С усилием заставив себя подняться, Сатору в несколько торопливых шагов приблизился к окну и распахнул хлипкую ставню. Глоток свежего воздуха, который должен был хоть как-то отрезвить его сознание, оказался отравляющим, и парня вырвало. Тошнит воспоминаниями. Тошнит правдой, которую он смог постичь. Или хотел верить, что смог. Он запутался. Он устал.