Мясо

— Доброе утро, дитя мое! Сразу после пробуждения Годжо направился в сад на заднем дворе монастыря, чтобы подышать свежим воздухом. Там он сразу заметил Господина Джаза, устроившегося в небольшой беседке, и подошел ближе. — Как спалось? — Н-нормально… — неловко ответил парень, потирая веки. Он и сам этого не заметил, но под глазами залегли глубокие мешки после ночи, проведенной почти без сна. Джаз смерил его внимательным взглядом и едва заметно кивнул. — Ты лукавишь, Сатору, — на лице проповедника, наполовину освещенном утренним солнцем, блеснула едва заметная ухмылка, — надеюсь, это единственное, в чем ты обманываешь нас. По спине Годжо пронесся рой мурашек от леденящего душу тона проповедника. Словно необъяснимое желание поделиться правдой, которая жгла огнем его сердце, вот-вот вырвется наружу. — Я просто… — парень запнулся, — неважно себя чувствую. Полночи думал над тем, что вы сказали вчера и… — Тебе не нужно думать, — перебил его Джаз, — повинуйся судьбе. Если ты запутался в себе, я помогу тебе выйти к свету. Я укажу тебе путь. Сатору пристыженно опустил взгляд. Словно все его сомнения в людях, окружавших его здесь, выглядели в собственном сознании столь абсурдно, что хотелось смеяться над собственной глупостью. Он ведь так давно жаждал вспомнить о себе хоть что-то, ждал голоса, который вплетет его обратно в песнь мира, так почему же сознание сейчас противится человеку, который готов ему в этом помочь? Возможно, потому, что в прошлый раз, когда он приоткрыл кому-то двери своей души, все обернулось совсем не так, как он ожидал…

***

— Сатору, ты слушаешь? Годжо вздрогнул в прохладном вечернем воздухе, когда голос Сугуру обратился к нему. Парень ловил себя на мысли, что на самом деле окончательно провалился в свои размышления и совершенно не слушал, о чем говорит его собеседник, хотя сам, как обычно, наведался к нему в гости. Сугуру же сегодня говорил на удивление много — рассказывал, как провел день, и что интересного видел в лесу. В мимолетно брошенной улыбке изредка проскальзывало чувство какого-то необъяснимого облегчения — словно с его души иногда спадает огромный камень, давая вздохнуть свободно и открыться кому-либо. И Сатору эта улыбка безумно нравилась. Он не знал наверняка, но предполагал, что Сугуру не был из тех, кто разбрасывается этой беззаботной улыбкой… Однако из головы все никак не шли страшные слова из найденных сегодняшним утром писем. «Грешник?..» — гадал Сатору. «Неужели так называют его?..» — парень сомневался. «Конечно его!» — вопило истерзанное подсознание, не желая быть обманутым «Ведь в лесу-то больше никто не живет!». Вглядываясь в лицо лесного жителя, теперь слегка взволнованное, с привычной настороженностью, он осознавал, что человеческая душа темна и очень легко обращается ко злу. Даже его душа, которая казалась такой нежной и желанной… Теплая, слегка шершавая от мозолей рука легко коснулась его лица. Сугуру, все еще загадочно улыбаясь, провел пальцем по пряди его волос, заправляя за ухо. Сатору совсем не ожидал, что к нему сейчас прикоснутся так. Никогда в жизни не ощущал такого… Хотя, как он мог судить о жизни, которую совершенно не помнил? — Прости, Сугуру… — выдавил он. — Я просто… задумался о своем. Волна умиротворения медленно накрывала Сатору с головой, и он, не в силах больше ей сопротивляться, аккуратно устроился головой на плече парня, сидящего рядом, нежно уткнувшись в крепкую шею, зарываясь в пропахшие еловыми иголками волосы. Мог ли он путать поглотившее его спокойствие с опасностью, которая… «Хватит!» — осек себя Сатору, понимая, что больше подобных размышлений он не выдержит. Спрашивать он не стал. Что-то все же остановило его. Парень и сам этого не осознавал, но это был страх. Страх узнать правду, которая может разочаровать его. Ведь если поглубже зайти в эти тенистые заросли, можно весь день проблуждать в поисках пути назад. Ему не хотелось потерять то, что он обрел на этом странном и извилистом пути своего беспамятства. Он хотел верить хотя бы в то, что видел своими собственными глазами. Ведь если вы поверите, то все будет хорошо.

***

Why have you forsaken me?

In your eyes forsaken me

In your thoughts forsaken me

In your heart forsaken me…

Слегка затуманенный взгляд упал на лес, который более не бушевал, а хранил благородное молчание. После утреннего разговора с Джазом Сатору несколько часов бесцельно бродил по территории монастыря. Несколько раз подолгу заглядывался на лесную чащу, но наведываться в нее откровенно не хотелось. Сейчас этот лес казался ему пустым, словно небо без Бога… Что-то глубоко в его душе больно кольнуло, нарушая безмолвие. Для Сатору реальность испещрила небо словами, которые он не мог понять. Он не хотел читать ложную версию, хотел перестать стараться и вернуться домой наконец в теплые объятия кого-то, кто больше всех был ему нужен, чтобы он, возможно, в порыве страсти, нежно на ушко прошептал ему смысл его жизни. А затем они снова растворились в этом сложном и непонятном мире. Вместе… «А как же он? Он ведь остался один в лесу…» — подумал Сатору, вновь не в силах выгнать из головы образ Сугуру. О чем бы он не думал, где бы не находился, тот, с кем он познакомился в этом самом лесу, всегда обитал где-то в его мыслях… «Мы чистим это место от скверны» — слова Господина Джаза вновь пронеслись в голове. Неужели Сугуру и был той самой «скверной». «Меня выгнали из монастыря» — он всегда говорил так, не посвящал в детали. Да и Сатору сам не лез с расспросами, потому что боялся не хотел спугнуть его.

Ана́фема (от греч. ἀνάθεμα — «отлучение», от ἀνατίθημι — «возлагать, накладывать») — изгнание, отлучение от церковного общения.

Сейчас Сатору размышлял над тем, насколько жестоко было со стороны служителей выгонять Сугуру одного в дремучую чащу, бросать на произвол судьбы. Он сравнивал это с той заботой, которую проявляли к нему монахини, и не понимал до конца, почему один должен страдать ради блага других лишь только потому, что он хочет выжить? Ведь что такого ужасного мог сделать юный парень, отчего его обрекли на одиночество?.. «Я пиздец как хочу разорвать тебя на куски…» По коже пробежали мурашки, когда в воспоминаниях вновь проступили кровавые образы. Он вновь видел перед собой сильные руки, разрывающие плоть распростертого в сарае мертвого оленя. Безжалостные напряженные движения, в которых нет ничего кроме голода. Вновь обо всем вспомнив, Сатору рывком снял рубаху и оглядел собственную грудь, все еще «украшенную» синяками, ссадинами, отметинами от царапающих ногтей и вгрызающихся зубов. Да, в ту ночь эти пугающие руки коснулись и его… Он сам зашел в этот капкан и не заметил, как он сомкнулся на его шее. Ведь с самого начала что-то в нем было не так… Внезапно собственные глаза встретились с чужими, такими далекими, почти не различимыми в темнеющей лесной дали. Черные, словно поглощающие весь свет, они хищно всматривались в каждую деталь. Тогда, в лесу, Сатору впервые испугался его. Все время старался не думать о жадном и жестоком блеске в глазах, но сейчас все острее ощущал, что не стоило беспечно забывать этот блеск. «Кровь смоет все наши грехи…» — он пугал Сатору даже тогда, когда вроде бы пытался защитить. «Неужели, он говорил о моей крови?..»

Чувствую кровь в твоих снах

Как они истощают и упускают

Как они строят дом из золота

Как они вдохновляют и уничтожают

«Откуда ты знаешь мое имя?» «А, ты про это… от местных слышал, что в монастыре новый житель. Ты здесь по-своему популярен, знаешь ли…» Теперь Сатору не сомневался, что тогда он врал. Ведь он был далеко не «новым жителем». Сугуру знал его всегда и намерено недоговаривал. Но почему?.. Этого Сатору понять не мог. Мог только ощутить, как с каждым новым воспоминанием о нем злость и обида жгли все внутри. «Приходи когда захочешь. Я буду ждать.» — Сатору хотел открыть ему сердце, ведь его так настойчиво приглашали зайти в чужие объятия, которые на самом деле оказались удушающими.

Почувствуй гнев в твоих слезах

Как они признаются и парализуют меня

Как они проникают в мою душу

Требовательно заставляя меня преклонить колени

«Беги отсюда!» — он никогда не говорил ему этого на самом деле, но Сатору часто ощущал, как собственный разум подталкивал его унестись прочь от мест, в которых он ничего не понимал. «А может, следовало бежать именно от него?» — ведь Сугуру даже не пытался помочь ему пролить свет на все странное и неизведанное, лишь наблюдал за тем, как Сатору, сравни птенцу, выпавшему из гнезда, корчится в муках, пытаясь взлететь, корчится до тех пор, пока не умрет. Он наблюдал жестоко и бесстрастно…

Почувствуй страх в своих глазах,

Как они ищут меня и грабят,

Как они очаровывают, освобождают меня,

Как они презирают и обнажают.

«Что касается Грешника… реки безвинной крови готов он пролить… объявится в самый сокровенный момент… утаить замыслы… чтобы снова не повторилось безбожие… Сатору старался восстановить в памяти найденное когда-то письмо Джаза. Сейчас у него не осталось сомнений в том, что речь шла про Сугуру, но парень все еще не понимал, что за «безбожие» пугало жителей монастыря. Знал только, что зря решил несмотря на прочитанное доверять ему… Тогда ему казалось, что то солнце, что зажгло грудь любовью, открыло ему лик прекрасной правды. Но он заблуждался.

Почувствуй боль в своих словах,

Как они ласкают и убивают меня.

Как они нежно объясняют мне мир

Как они ранят и пожирают

Сатору с трудом, но признавал, что его противоречивость, поначалу такая пугающая и настораживающая, стала его зависимостью. Он боялся его, но тянулся к нему. Он так устал быть обманутым.

Чувствую блеск в твоих взглядах

Как они развязывают и душат

Как они безмолвно говорят мне так много

Как она убивает и хоронит меня

«Я больше не верю ни человеку, ни зверю» — как бы наивное сердце не тянулось к тому самому образу, он больше не мог беспечно доверять тому, кто, как оказалось, ни разу не сказал ему правду. Ни тот Сугуру, которого его сознание нарисовало как таинственного, но такого сильного и надежного защитника, ни тот порой робкий Сугуру с заливистым смехом, ни тот Сугуру, что словно зверь накинулся на его невинное тело, забирая все без остатка… Ни один из них не мог больше стать для него по-настоящему близким. Хотя и вечная страсть, неизвестно зачем и кому?, все еще теплилась в воспоминаниях, звериная хватка была сильнее нее. Все-таки, Сатору всегда боялся диких зверей. Боялся волка, и не знал, что он может жить и в человеческом обличии… «О, с каким удовольствием я утопился бы, не будь вода такой холодной…». Сугуру бросил его, и именно поэтому сердце жгла неведомая ранее обида и леденящее душу одиночество. Чувства разгонялись до предела, пролетая мимо с неистовой скоростью, так что ни одно из них не задерживалось в сознании надолго. Он больше его не боялся.

А ведь зверя не боится только тот, перед кем все звери, люди, да и всё живое склоняет голову. Ведь тому, кого нарекли «особенным», не страшны клыки и когти.

Он больше не чувствовал перед ним смущения.

Ведь смущение — чувство человеческое и слабое. Может ли быть смущен тот, перед кем склонили головы?..

Он не мог его понять.

Но мог попробовать простить… Ведь Бог прощает всё, так говорят те, кто верит в него. Раз он стал Богом по воле окруживших его людей, так почему бы не даровать и ему свое прощение?..

Он больше не сомневался. Не слышал голос разума, а, может, лишь принимал за него голос обиды. «Конечно, я прощу, ведь…»

«Ведь даже зверь живет эту жизнь в первый раз»

***

Вечером должна была проходить проповедь. Перед дверьми храма, прямо перед лицом леса, собрались, казалось, все прихожане, ведь Господин Джаз намеревался объявить о завтрашнем празднике. Утопающие в алых лучах заката лица, прямо как в самом ярком и противоречивом сне, мелькали перед взором Сатору, стоявшему на ступенях вместе с Джазом. Однако парень более не оглядывал их со смущением и нерешительностью, когда толпа погрузила молчаливый двор монастыря в овации в его честь. Девять десятых его самолюбия под действием народного восхищения достигли таких удивительных размеров, что совершенно придушили собой ту неприметную молекулу страха. — Приветствую вас, брятья наши и сестры! Толпа в ответ Джазу лишь продолжила восторженно рукоплескать. — Завтра мы с вами вновь станем дружной семьей, объединенной нашей незыблемой целью, — проповедник рьяно махал руками, демонстрируя искреннюю, почти болезненную веру в свои слова, — ведь по велению божьему свершится Багадалан! Сейчас в сознании Сатору все встало на свои места. Он более не сопоставлял обращенные к нему взгляды с пугающими образами из снов и видений, которые преследовали его постоянно. Парень смог наконец разглядеть в них благоговение. Оно пьянило, заставляло упиваться бесчисленными возгласами радости и преданности. Ведь все они здесь, чтобы почитать и любить его — их незабвенного Бога. Но лишь одно чувство не давало ему покоя: «Бога должны любить все! Так где же…» — Внемлите же моим словам! — Годжо взошел на ступень повыше, обходя и приближенных настоятельниц и даже самого Джаза. Сейчас он хотел отчетливо видеть этот мир, так чтобы его не загораживали головы тех, кто их перед ним не склонил. — В праведный день в сердце Бога найдется место для каждого, — парень оглядел толпу, зная, что каждый сейчас готов выслушать его, — даже для того, кто однажды мог предать… Среди прихожан пробежал неуверенный шепот, в котором, однако, отчетливо складывалось одно слово — «Грешник». — Послушай, дитя мое… — полушепотом, Джаз обратился к Сатору, не ожидав, что парень сам решит обратиться ко всем присутствующим, но Годжо и не думал прислушиваться к проповеднику. — Знайте, что я прощаю Грешника и хочу, чтобы он разделил с нами радость завтрашнего торжества, — почти прокричал Сатору и чуть более рассудительно добавил: — такова моя воля! Мгновение по двору вновь разлилась тишина, лишь тяжелое дыхание их «юного Бога», не слишком терпеливо ожидавшего, что сказанные им слова дойдут до ушей последователей, слышалось в душном июньском воздухе. — И правда, — наконец подал голос Джаз. В нем больше не было тревоги и раздражения. Видимо в мыслях проповедник тоже принял очень важное для самого себя решение. — Давайте же отыщем Грешника! Ведь души всех будут спасены в день священного Багадалана. Толпа наконец опомнилась и вновь радостно зааплодировала, превознося доброту их «Бога» — Он живет в лесу, — начал объяснять Сатору, — найдите поляну в северной части, — и, повернувшись к Джазу, едва слышно пояснил, — я… видел… Парень более не обращал внимания на прихожан, которые увлеченно планировали, кто из них сегодняшней ночью должен будет привести Грешника в их общину. В сознании еще долго эхом отдавалась собственная фраза: «Такова моя воля…» «Этой фразой тебя я прощаю, ну или пойму» Он не жалел о сказанном, ведь предчувствовал, как душа наполнится волнительной радостью от встречи с ним. Ведь все здесь на самом деле любили Сатору. «Может, полюбит и он?..» А если не полюбит, то он заставит его полюбить себя.