Мясо

10

— … нашей общей судьбы!.. Сугуру раздражал навязчивый голос Джаза за спиной. «Если уж решил все закончить, то нужно доделать до конца…» — осознание, что нужно повернуться, пронеслось в голове, настойчиво борясь с неистовым желанием никогда больше не отрывать взгляд от ножа, который он по рукоятку вогнал в грудь, рассекая белоснежную кожу. Он осторожно, чтобы не сделать больно вновь, придерживая Сатору за плечо, медленно вытаскивал нож из окровавленной плоти. Гето закрыл глаза, но хотелось закрыть и уши, чтобы никогда не услышать хруста сломанных костей и хлюпанья крови, хлынувшей из еще теплого тела рекой, когда лезвие наконец показалось. Грудная клетка потянулась вверх, вслед за ножом, словно еще предпринимая тщетные попытки дышать. Сугуру знал, что этот звук останется с ним навечно, что ни под ярким солнцем дня, ни под не менее яркой луной в ночи, не забудет он ощущений в собственной руке. Он наконец смог двинуться с места и направиться к Джазу, все еще действующему на нервы своим безумством. Сугуру было тошно смотреть на человека, который глядел на него с колен так отчаянно, последними словами цепляясь за свои безумные идеи. — Но твоя судьба закончится здесь, — хрипло произнес Гето. Слова звучали чуждо, словно не принадлежали они больше ни человеку, ни зверю глубоко внутри. — Ты заблуждаешься… — прохрипел Джаз, давясь собственной кровью, — жизнь заканчивается, но суть «Джаза» остается неизменной. Да… Когда-то я был тобой. И однажды ты станешь мной! А смерть, она… — Смерть не более, чем новое начало… — монотонно произнес Сугуру. Мгновенное молчание сменилось хриплым, откровенно безумным смехом. Джаз, жадно упиваясь последними глотками воздуха в легких, смеялся так, что по спине Гето пробежали мурашки. — Значит, ты тоже это слышишь?.. — сквозь хохот вопрошал проповедник. — Голос, который захватывает твой разум, заставляет тебя верить, доводит до помешательства, — казалось, мужчина окончательно потерял способность мыслить рационально. — Голос, когда-то открывший и мне судьбу, был подобен отражению луны на воде. Как ни пытайся его разобрать, оно рассыпается на осколки, что качаются в водной зыби, но в следующий миг перед тобой снова полная луна. Однако он, видимо, не поведал тебе продолжения сей фразы… — Джаз вновь тяжело вздохнул и продолжил, — «Смерть — не более, чем новое начало. Начало того, что продолжится в вечности…» — Заблуждаешься здесь ты, — Гето не собирался мириться ни с одним сказанным Джазом словом, — ведь судьбу вершит лишь тот, кто остается в живых, — Сугуру вновь вонзил нож в едва дышащего проповедника. Тишина. Мучительная и липкая, заставляющая тех живых, оставшихся в церемониальном зале, чувствовать себя давно уже мертвыми. — Г-г-господин Джаз, — несмелый голос настоятельницы и дрожащая рука на плече Сугуру, заставили ярость в сознании вспыхнуть с новой силой. Предпринявшая попытку обратиться к нему женщина в мгновение упала на дощатый пол, ведь успевший стать таким правильным в его руке кинжал вонзился в горло, отняв дыхание. Кровь лилась рекой… Даже крики паники не могли спасти настоятельниц, глубоко преданных Джазу, от участи, которую нес им их новый проповедник. Парень не щадил никого, забивая увесистым кинжалом каждую из служительниц, посмевших присутствовать на этом кровавом празднике. Его празднике. Безумная улыбка теперь играла на лице, испачканном чужой кровью, ведь…

«Но не все привыкли охотиться на других, словно на добычу. Ты так долго был охотником, что, похоже, забыл, что большинство людей не просто убивают друг друга.»

… ведь его путь наконец-то стал полностью правильным. «Ни Бога, ни тех, кто готов был отнять ради него невинные жизни» — сладкая месть, вперемешку с горечью победы…

***

Ночь темнее всего перед рассветом. И тише всего… Лишь одна единственная свеча, пламя которой уцелело во всем этом переполохе, освещала зал, который уже невозможно было назвать местом проведения священного празднования. Сугуру наконец смог разжать руку, выпустив кинжал, с грохотом повалившийся на пол. «Багадалан… свершился…» — подумал он, оглядывая зал… Изуродованные тела пытавшихся убежать от судьбы служительниц культа Джаза… Стены измазаны их кровью, а последние крики, казалось, застыли в воздухе… Сам проповедник, сидевший посреди комнаты, склонив голову… Склонив навечно, найдя покой в своем безумстве… Жертвенный алтарь… Каменный стол, залитый кровью Посланника, успевшей местами засохнуть, однако все еще контрастно-яркой на белоснежной, полупрозрачной коже… И, конечно же, он… Тот, в чьих руках сейчас покоилась судьба… Кто прочертил свой путь кинжалом, с которого еще вязко стекали алые капли… Кто все еще был живым… Он шагнул к алтарю. Дышал с облегчением, ведь мог наконец снова обратить взгляд к тому, кого спас. «Надо же, его кровь так похожа на кровь людей, которые его обманули, что они могут слиться воедино. Просто тошнотворно…» — пронеслось в мыслях. Но тошноты не было. Казалось, у Сугуру было для этого недостаточно сил. Он и пальцем шевельнуть не мог. Мысли покинули его вместе с теплом, и в голове остался один лишь туман — в его жизни не было ничего, о чём стоило бы помнить! Собственная рука дрожала, однако не могла не тянуться к лицу, холодному, но теперь навечно спокойному.

«Даже смерть может быть согласием и потому нравственным поступком. Животное издыхает, человек же должен вручить свою душу ее Создателю.»

Никто из них не хотел остаться жертвой, и теперь, глядя на Сатору, такого красивого, ведь погасшего навсегда, Гето понимал, что наконец освободил их обоих. И мое будущее, несомненно…

«Там, где лес целует небо»

Губы соприкоснулись с чужими, такими мертвенно-ледяными и уже посиневшими. А горячая слеза, стекая по собственной щеке, падала на безжизненное лицо Бога…

***

Кровавым пожаром зарделась заря… Алые отблески уже озаряли своими лучами коридор, когда дверь церемониального зала наконец распахнулась. Измученная ожиданием толпа прихожан оживилась. Верующие, до этого не решавшиеся вмешаться в священное таинство, даже когда до ушей доносились неистовые крики и мольбы настоятельниц, зная, что за любой неверный шаг в их общине следует суровое наказание, сейчас в страхе расступались перед человеком, показавшимся в дверях. Грешник, чье бесстрастное и мрачное лицо сейчас было обращено лишь к бездыханному телу на его руках, шел вперед, не обращая ни малейшего внимания на людей вокруг. Лишь когда ему преградили путь окончательно, Сугуру заговорил: — Пошли прочь! — рявкнул он на безликую толпу людей. — Ведь Багадалан… свершился… Никто не посмел проронить ни слова, теперь смиренно расступаясь перед ним — молодым парнем в крови, на руках у которого покоился их Бог. Все стремительнее в душу каждого из присутствующих проникало понимание, что свершилось то, что должно было. Все эти годы они так самозабвенно молились именно на этот день… Сугуру остановился лишь на мгновение, когда за спиной начали раздаваться одинокие хлопки. «Неужели кто-то… аплодировал…». Все быстрее навязчивые аплодисменты распространялись среди прихожан — они хлопали, сначала несмело, а затем восторженно, добавляя к безумным ударам рук еще и радостные крики и молитвы.

“Обман гремит в небесах

В сердце звучит мелодия”

Гето смотрел в эти лица и… ненавидел. Едва ли можно простить людей, которые радуются невинной жертве. Он вновь двинулся прочь, оставляя за собой тянущийся от церемониального зала кровавый след. Уже не знал, чьей кровью омыта сейчас его дорога. Хотел лишь поскорее вновь остаться одному…

«Теперь навечно»

… наедине с тем, кого освободил от оков Бога. «Эх… вот бы убить еще и его…» — Сугуру в последний раз оглядел рукоплескающую толпу и оставшийся позади кровавый зал и нервно усмехнулся. «Того, кто стал дирижером этого кровавого спектакля…»