Мясо

Купальня давно остыла…

«Как и когда-то горячо любимое тело»

… однако в ней все еще стоял плотный аромат благовоний и цветов. Сугуру поспешил закрыть дверь, чтобы никто не посмел потревожить омовение. Медленно, аккуратно поддерживая голову, он опустил запятнанное высохшими алыми пятнами тело Годжо в холодную воду наполненной доверху купели. Ароматные цветки лилий, уже давно размокшие в каменной купели, но не потерявшие своей первозданной и непорочной красоты, всколыхнулись, когда средь них оказался еще один цветок — холодный и увядший, но все еще прекрасный. Гето, тяжело вздохнув, опустился на колени, облокотившись на холодный каменный край резервуара, наполненного не менее ледяной водой. Запустив в нее руку, он ощутил, как кожу обожгло бесчувственно-враждебным укусом холода.

«Неужели ты хочешь почувствовать себя им?»

Однако он продолжал прикасаться к кровавой ране на груди, стремясь скорее очистить любимое тело, игнорируя этот ненавистный, проклятый, жестокий голос, звучавший гораздо громче, чем раньше. — Без греха ты подобен солнцу, — тихо прошептал он, запуская ладонь в белоснежные волосы, такие же чистые, как эти злые, безмолвные лилии. Взгляд скользнул по шее. Такой яркой на бледном теле сейчас представлялась россыпь алых отметин, синяков и укусов, оставленных им самим. Как бы ни хотелось сейчас цепляться взором за первозданную красоту, иллюзии о чистоте все стремительнее рассыпались в прах. Особенно, когда прозрачная вода окрашивалась в красный. Белые лилии уже давно были запятнаны его кровью, а тело, утонувшее в этом алом море, холодело все быстрее. — Даже несмотря на грехи ты сияешь… — и собственный голос дрожал вовсе не от пронизывающего его обладателя насквозь ядовитого холода. Ведь не был он никогда непорочным, а поэтому святым и безгрешным. Сугуру сам сделал его таким. Грязь, кровь и порок — все это свойственно лишь человеку, и в глазах Гето он наконец стал таковым. Но только когда не осталось жестокого Бога, Сугуру наконец смог полюбить несчастного человека. Но иначе быть не могло…

«Ответь, для чьей любви нет места милосердию?»

— Хватит! — взревел Сугуру, нервно оглядываясь по сторонам, ища в темных, еще не озаренных рассветным солнцем углах того, кто всегда стоял в тени его греха. — Ты ведь сам вел меня по этому пути! — кричал парень, вскинув голову вверх. «Но что же теперь станет со мной?» — Сугуру, окончательно забывшись, хлестал бездыханного Сатору по холодным щекам, лишь бы только тот снова, хоть раз, взглянул на него. И не мог он более не злиться на судьбу, несправедливой жертвой которой стал сам, ведь…

«Ответь мне, кто умрет под водой?»

… ведь ничего в этом беспощадном мире не могло быть хуже осознания, что вместе с Богом умер в его руках человек, которого он полюбил. Люди навсегда сохраняют в памяти поступки, отдаляющие их от праведного…

«… но забывают, что любовь — тоже форма греха.»

Закат дышал жизнью только в его воспоминаниях. Рассвет же дышал вечным покоем. И вот он вновь перед ним, совсем как живой. Кровавая вода в резервуаре забрала с собой все следы его боли. И рваная рана на груди будто вот-вот затянется. И посиневшие пальцы вот-вот разогнутся и протянутся к нему. И сомкнутые веки вот-вот откроют взгляду незабываемые глаза… Однако сейчас он устал, и поэтому глаза все никак не открывались. Спал, так нежно и крепко, что хотелось укрыть его собой, лишь бы только не потревожить… — Я знаю, что наш мир полон опасностей. Я сделаю все, чтобы защитить тебя от них. Ведь я столь же страшен, как каждая из бед нашего мира, — прошептал Сугуру, оборачивая любимое тело в белоснежное полотно. Омовение закончено, а значит им пора. Гето вновь прижимал его к своей груди, когда торопливо шагал по теперь опустевшим коридорам, когда распахивал старинные рассохшиеся двери ворот и уходил прочь от монастыря, навстречу уже успевшей расцвести, но все еще алой заре. Нес подальше от людских глаз, чтобы никто больше не сделал ему больно. Нес в объятья леса. Вдоль реки протянулся каменистый берег. Здесь, под старой ивой, что плакала, роняя листву на воду, где земля вздымалась особенно круто, расположился вход в заросшую пещеру. Зев земли, проход, обведенный каймой влажного мха, был пропитан вековой сыростью. Ступив внутрь, Сугуру, вместе с телом на руках, погрузился в полную, бархатную тьму, которая обволакивала. Каменные стены были испещрены трещинами, похожими на морщины самого бытия, и от них веяло холодом, который проникал под кожу, словно невидимый укор. Звуки мира остались снаружи. Здесь царила тишина, тяжелая и звенящая, как погребальный колокол в пустом храме, там, где Бог больше не живет. Лишь чистые, прозрачные капли сбегали по каменным стенам, звучно ударяясь о землю. Рукам стало легче,

«Но стало ли легче твоей душе?»

… когда Сугуру, осторожно поддерживая голову, опустил его тело на промозглую землю. — Подожди еще немного, — прошептал он, вновь проводя рукой по снежно-белым волосам. Гето в спешке собирал в охапку влажные листья возле пещеры. Они переливались и шелестели в руках, их шепот звучал почти молитвенно. Теперь его тело — не более чем оболочка Бога — лежало на этом символическом пристанище. Лицо, оставленное в тени, казалось спокойным, как водная гладь перед бурей. Лесной покров стал его постелью. Не церемония для глаз мира, а тихое обещание, что здесь был кто-то, кому положено быть замеченным. В ледяные руки Сугуру вложил цветы, сорванные все там же, у входа в эту богом забытую пещеру. Даже в этой безжизненной темноте россыпь ромашек и васильков, «таких же, как…», казалась яркой, прямо как образ в его памяти.

«Давно ждет, как постель,

Трон из шипов, колыбель из костей»

Сугуру устало поднялся и оглядел усыпальницу. В этом уголке, где тьма и мох устроили свое царство, все казалось законченным: ложе из листьев, наверняка такое мягкое, любезно принимающее в свои объятия, лесные цветы, пока еще живые, и тишина, ставшая священнее любых слов. Но молиться Гето и не думал, ведь то, что он на самом деле хотел ему дать, было вовсе не почестями и воспеваниями, а ласковым прощанием.