Мясо

Солнечная муть яркого утреннего сияния озаряла двор монастыря. Свет больно бил в глаза, отчего картина плыла все стремительнее — может, от недостатка сна, а может, от переизбытка эмоций. Ноги так и норовили подкоситься, клоня измотанного парня повалиться прямо посреди двора и провалиться в сон. Он уже был совсем близко ко входу в мрачную постройку, когда взор столкнулся с толпой ненавистных лиц, преграждающих ему путь. Прихожане застыли как вкопанные. Они так долго ожидали в дверях своего нового проповедника, что нетерпение то и дело вырывалось наружу в громких воскликах и вздохах. Однако тот, чья фигура вошла во двор, внушал скорее не благоговение, а животный страх. Не человек, а скорее темная субстанция, с аурой, настолько запятнанной, что желание склонить голову уже было невозможно контролировать, а дышать становилось невыносимо. Настолько черная, что, казалось, поглощала весь полуденный свет. Разъяренные и пустые глаза смеряли верующих, словно заглядывали каждому в душу, разглядывая потаенные грешки, смеясь над ними, торжествуя своей превосходностью и силой. Длинные волосы, местами спутанные в клочья, с торчащими из них ветками и листьями. Ряса, напитанная кровью, местами разорванная и задравшаяся на руках, позволяла разглядеть обожженную кожу. Наверное, она никогда не станет прежней до конца.

«Оболочка твоей души черна. В душе твоей не разглядеть и очертаний»

… и это заставляло морщиться от боли даже тех, кто ее не ощущал. Сугуру чувствовал, как кровь вновь закипает от желания убивать, но сил держать клинок больше не было, он не мог даже поднять руку. Парень оглядел свои ладони. Непривычно — ножа нет в руке. Но в то же время так легко без него. Голос Сугуру, хриплый, резкий, словно поднявшийся из глубин ада, прокатился по заполненному коридору, заставляя дрожать от страха даже вековые стены: — Идите прочь, отмаливайте свои грехи. «Может, и мои заодно отмолите…»

***

Лишь холодный лунный свет озарял ночную водную гладь. Река — черное зеркало без привычных бликов. В ней так холодно и промозгло, что мысли наконец приходят в порядок. Сугуру уже успел обжиться в этом громадном лесу и успел окончательно и безвозвратно потеряться в бескрайнем мире. И, казалось бы, можно наконец забыть, начать жить заново, но сердце все еще трепещет, в надеждах понять все самому. Водная зыбь всколыхнулась, когда парень резко обернулся, встряхнув намокшими волосами. Внимательный звериный взгляд скользнул по берегу, откуда он точно слышал шорох. Глаза округлились, когда меж кустов и деревьев скользнула высокая фигура. Гето не мог его не узнать — лик идола, высеченный в памяти годами долгих молитв и поклонений. Белая сорочка развевалась на ночном ветру, пока светловолосый парень торопливо бежал по берегу, высматривая что-то в речной воде широко распахнутыми голубыми глазами. Он словно призрак. Призрак прошлого?.. Призрак настоящего?.. Призрак вечности… — Можешь не прятаться, я тебя заметил. Теперь Сугуру смерял его внимательным взглядом, стоя так близко, что дыхание невольно учащалось. «И кто же он, черт возьми, такой, этот Сатору Годжо?» — думал Гето.

«Кто ты — ласковое солнце или мертвый белый снег?»

«Ты меня преследовал?»

«Ты ничего не помнишь?»

«Ты пришел, чтобы убить меня?»

«Ты пришел, чтобы спастись?»

«Кто ты?»

И он закрывает бесконечно глубокие глаза лишь тогда, когда уставший цветочный венок, искупавшийся в промозглой воде, ложится на голову, а ледяные капли стекают по цветущим румянцем щекам. — Ты не веришь в судьбу? — спрашивает Гето, так бессмысленно, ведь сам он уже давно не хозяин собственной судьбы. Когда Сатору так близко, дурное предчувствие сковывает в тиски. Однако он так отчаянно хочет все игнорировать, когда робкая улыбка такая манящая. «Еще раз…» — рука Сугуру медленно тянется к белоснежной щеке, жадно желая поскорее прикоснуться, однако время и расстояние между ними кажутся все бесконечнее. «В последний раз…» — собственная ладонь наконец ложится на чужое лицо. Гето выдыхает с облегчением. Он смотрел на Годжо и… Влажная щека, залитая потом, ощущалась такой обжигающе горячей под собственной ладонью. Ночной воздух пронзил протяжный стон, когда пальцы наконец прикоснулись к возбужденному члену Сатору, аккуратно собирая капельки смазки с влажной головки. Движения были неловкими и неумелыми, но развратными. Обнаженные, они лежали, обнявшись, на жестких еловых ветках, и с каждой минутой Сугуру все сильнее вжимался в трепещущее тело под собой. Прозрачная белоснежная кожа плавилась под его поцелуями, марающими ее, оставляющими яркие отметины. Гето казалось, что мозг плавится от разливающихся по телу сладостных ощущений, когда тело под ним дрожало так сильно, что хотелось поскорее согреть его, поскорее прижать и стать одним целым. Он несдержанно вошел. Рука скользнула по бедрам, Сугуру осторожно подхватил его под колени, притягивая ближе. Целовал его ласково прикасаясь к губам, а затем добавляя язык, не кусая и не раня, даже когда пальцы Сатору до боли сжимали мышцы на его спине, оставляя ногтями длинные царапины. Сугуру упивался каждым его прикосновением. «Разорви меня хоть в клочья за наш грех, но я все равно буду любить тебя…» Ведь сейчас ему казалось, что собственное сердце уже давным-давно билось и трепещало только в его руках. Они любили друг друга в еловой чаще, отринув само понятие чести, забыв о данных себе обещаниях. Возбуждение стучало в голове, заслоняя все в мыслях пеленой. Сугуру, не помня себя, вновь и вновь льнул к его груди, прижимаясь, пылко целуя, обводя языком такие твердые от холода соски. Небо сейчас принадлежало ему, и он укрывал его подобно лесу. Бедра размеренно ударялись о тело Сатору, однако наращивать темп Гето не стремился — мечтал растянуть это запретное удовольствие на подольше. А его лицо, такое искаженное похотью и страстью, хотелось насильно вырезать в памяти, чтобы возвращаться к этому образу в самых нежных и несбыточных фантазиях. Я смотрю на него…

Вся моя любовь, вся моя нежность,

Развеют наконец мрак тьмы кромешной

Я касаюсь…

И свой покой найдет мой дух мятежный в драме жизни неизбежной

Я неспешно провожу своей рукой по твоей бледной коже…

Пусть смоет мою боль волной прибрежной,

Осушит шрамы солнцем белоснежным

— Не обманывая себя, — до ушей Сугуру донесся до жути спокойный, неестественно надменный голос. Гето вздрогнул, а по телу вместо мурашек удовольствия прошлась волна ледяного, могильного холода. Он не успел опомниться, как жестокая и сильная рука обхватила его шею и притянула ближе, и Сатору прижался к нему вплотную. Кожу на щеке обожгло безжалостно холодным дыханием, когда Годжо, касаясь засохшими губами мочки уха, прошептал: — Ты ведь уже давно содрал с меня кожу. Сугуру хотелось вновь бесконечно долго всматриваться в бездонные голубые глаза, тонуть в них, однако он все никак не мог оторвать взгляд от тонких ребер, беспорядочно перекатывающихся под кожей от его влюбленных прикосновений губ, теперь впивающихся в него до красных засосов, потому что иначе он не мог. И его кости… торчащие из окровавленного мяса, выдернутые из кожи, местами сломанные и изъеденные гнилью. Кожа на его груди не была больше чистой и нетронутой… Да и кожи там не было вовсе! Ножевая рана, глубокая, пронизывающая тело насквозь, была эпицентром этого безумного зрелища.

«Нежная душа, ах, такая обнаженная, будто я совсем без кожного покрова. Надежда вылезает из плоти и крови…»

Гето хотелось отстраниться, бежать прочь от окроваленного полусгнившего тела, но крепкой хваткой длинные кости — единственное, что осталось от пальцев — ухватили его волосы, путаясь в них и прижимая голову к холодной плоти. — Ты ведь так хотел, Сугуру, — продолжал хриплым неестественным голосом Сатору, — хотел разорвать меня на куски, — костяные руки теперь сжимали его щеки, обращая к собственному лицу, усыпанному гнилостными пятнами, заставляя неотрывно смотреть в вылинявшие и потухшие голубые глаза. Вновь рывок, а за ним горький поцелуй…

«Так горек он, что смерть едва ль не слаще»

Сугуру было тошно до боли, однако страх сковал его тело невыносимыми кандалами настолько крепко, что он более не мог противиться мертвой хватке. «Это все неправда» — Гето целовал его, игнорируя тяжелый металлический привкус крови в его рту. И сам он будто бы превратился в безвольную тряпичную куклу,

«Как ни глянь, ты — безжизненный труп»

… когда мертвец скинул его с себя, укладывая на промозглую землю и карабкаясь сверху. Болезненное, такое неуместное возбуждение разлилось по телу Сугуру, когда он почувствовал, как-то, что он когда-то называл Сатору, наигранно медленно, с намеком на лживую нежность, двигает бедрами вверх-вниз, насаживаясь на него все глубже. Пальцы Сатору… (не пальцы, а кости!!!) … чуть надавливая, скользят по коже груди вверх, рука обводит шею, которая так безупречно напрягается и… Воздух теперь с усилием пробивался в легкие, ведь шею сжимали мертвой хваткой. Все дикое и необузданное все стремительнее в голове Сугуру становилось до жути неправильным, но кричать он не мог, а лишь крепко вжался пальцами в сырую землю, оставляя длинные борозды. Вся эта жуткая грязь, которую его кожа впитывала вместе с отвратительными прикосновениями. Пот крупными каплями катился со лба, еловые ветки мучительно впивались в нежную кожу ягодиц, колко оставляя отпечатки, а беспощадные руки все сильнее вжимали его в грязный и влажный подлесок. Все, что занимало сознание — это сила в чужих руках. Они ласкали его и оскорбляли. — Ты все знал… — голос, уже давно переставший походить на человеческий, тот, что смерть изменила до неузнаваемости, — делал это со мной… — «Сатору» все двигался на нем сверху, — и обманул! Знал, что убьешь! Ты все знал!!! — Неправда… — едва слышно взмолился Сугуру, а по щеке стекала такая контрастно-горячая слеза. По лесной чаще, скрытой от глаз людских, разнесся леденящий душу, совершенно безумный хохот. Сжимая его шею, страстно желая задушить, мертвец смеялся над его мольбами, над его болью и страхом, смешивая его отчаяние с грязью. И этот остервенелый и яростный взгляд налитых кровью голубых глаз делал всё вокруг невыносимым. «Не смотри на меня этими глазами! Которые меня ослепляют… Которые меня разрушают…» «Не смотри на меня! Я отдаю тебе всё, ничего не могу поделать…» «Не смотри на меня глазами, которые меня плавят, заставляют чувствовать стыд солнца…» «Которое в своем сиянии меркнет рядом с тобой…» — Ты врешь… — сквозь дикий душераздирающий смех твердил голос. — Меня нет из-за тебя! Но я все равно…

«Я люблю тебя до смерти»

Сугуру рывком поднял корпус, распахнув перепуганные глаза. Руки все еще с силой сжимали мокрую землю под собой, ведь он… «Нет…» — Гето ничего не понимающим взглядом огляделся по сторонам. Пальцы на самом деле сжимали жесткое одеяло. Взгляд постепенно привыкал к приглушенному свету одинокой свечи. «Неужели я… дома?..» — парень все еще не до конца верил, что одинокая избушка на лесной опушке вновь укрыла его от давящего отовсюду страха. Все вновь было на своих местах — и рассохшаяся деревянная мебель, и утварь, приставленная к дальней стене, и теплая волчья шкура, висевшая на двери, и дымящаяся теплая печь, и… — Тебе приснился плохой сон? — в дальнем углу раздался мягкий, слегка обеспокоенный голос. Сугуру резко повернул голову, и дыхание, и сердце сразу же застыли в немом ступоре. В дальнем углу, перебирая какие-то тряпки и посуду, стоял Сатору. Заметив, что Гето проснулся, он перевел на него взгляд, глаза поблескивали в тусклом свете как два ярких живых огонька. — Сугуру, все хорошо? — Годжо слегка нахмурился, когда Гето ничего ему не ответил, а лишь продолжал завороженно глазеть на него, так, словно увидел призрака на яву. В несколько шагов Сатору приблизился к кровати, не отрывая взволнованных глаз от Гето, чье лицо сейчас заливал пот. Парень аккуратно устроился на краю кровати и протянул руку, осторожно поглаживая волосы Сугуру. — Да… — выдохнул Гето, — просто сон… — он все еще не мог прийти в себя, однако ласковые и теплые прикосновения возвращали в реальность, и жестокий кошмар стремительно растворялся в полночом мраке. — Ну и хорошо, — Сатору расплылся в широкой улыбке, а на щеках зарделся румянец. Он, все заливаясь краской, то ли от нагретого паром воздуха в избушке, то ли от резко приливших чувств, потянулся ближе к Сугуру и оставил на щеке хрупкий, слегка влажный поцелуй. Отстранившись, он все продолжал завороженно и влюбленно разглядывать озадаченного Гето. — Ой! — Годжо удивленно вскинул руки и хлопнул себя по голове. — Я совсем забыл про суп! — парень вскочил и вновь направился к печи, вызволять их уже подгорающий ужин из объятий огня. Сугуру вновь тяжело вздохнул и поднялся, потирая веки. Легкие сразу наполнил приятный аромат готовящейся еды. «Приснится же…» — думал он, оглядывая их уютное жилище. Толком уже и не мог вспомнить, что именно так сильно напугало его во сне, но сейчас все это было далеко. Ничего сейчас не нависало зловещей угрозой над их хрупким миром здесь, где-то на отшибе этого леса, а зудящее предчувствие он пытался затолкать все глубже. Наверное, он и правда слишком устал… — Ты не голоден? Сугуру оторвал взгляд от тарелки с супом, к которому так и не притронулся, а лишь задумчиво помешивал деревянной ложкой. Сатору сидел за столом напротив него, жадно уплетая ужин. — Да… как-то не хочется… — Ну и зря, — Сатору вновь улыбнулся, так завораживающе и приветливо, — у меня ведь все лучше и лучше получается готовить, — теперь Годжо поднялся и подошел к Сугуру сзади, обнимая за плечи. — Но, конечно, мне все еще не сравниться с тобой, — парень слегка нервно рассмеялся. — Ты ведь таким вкусным супом меня накормил в нашу первую встречу, помнишь? Сугуру отстраненно кивнул. Казалось, что все это было так давно… — Эх… лес такой огромный… — все продолжал Сатору, — здорово все-таки, что я тебя нашел. Ну… тогда на речке, помнишь? И он помнил. Переливающиеся в лучах полуденного солнца брызки на растрепавшихся белоснежных волосах, освежающая, прохладная вода и собственный звонкий смех. Сейчас Сугуру тоже пытался заставить себя улыбнуться, но все это казалось лишь тщетной наигранной попыткой скрыть подкатывающее к горлу тошнотворное волнение. Он напряженно вздрогнул, когда ладонь Сатору скользнула по спине, осторожно потирая место между лопаток. — Спина больше не болит? — виновато протянул Годжо. — Я ведь тогда так сильно ударил тебя… ну… ночью, в сарае. Я… я просто сильно испугался! — Сатору говорил сбивчиво и торопливо. — А потом мы пошли к тебе… Мне было так тепло, когда ты накрыл меня своей шкурой, помнишь? «Все это давно в прошлом…» — пронеслось в голове Гето. Мысль, за которую сложно ухватиться и заставить сознание поверить в нее, однако висела между ними. — И когда ты пришел ко мне ночью… — Сатору нетерпеливо сжимал его плечи, — предложил уйти, и я пошел за тобой… Мы бежали так долго по этому страшному лесу… Жутко было… А потом я устал, и ты нес меня на руках, помнишь, Сугуру? Конечно… — едва слышно произнес Гето, пряча прокравшуюся в голос дрожь. И здесь нас никто не найдет! — воскликнул Сатору, так торжествующе, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Однако Сугуру не улыбнулся. Спокойствие их тихой обители казалось теперь удушающе-тревожным: остывший суп, беспорядочно танцующий огонек свечи и руки на его плечах, так лихорадочно сжимающие, что вот-вот терпеть станет невыносимо. — «И мое будущее, несомненно, там, где лес целует небо», — произнес Годжо, медленно, словно пробуя эту фразу на вкус, — наверное это здесь! Вдали от всех… с тобой… только вдвоем! Мы могли бы провести вот так целую жизнь… Это так долго, но так прекрасно! Эх… как жаль, что ты меня убил… — Что?.. — Сугуру рывком обернулся, испуганно всматриваясь в озаренное меркнущим светом бледное лицо. — Неужели ты забыл? — монотонный голос пробирался к самому сердцу, колкими возмущенными интонациями впиваясь в него, словно острыми когтями. — Или, может, ты думал, что меня задрал дикий зверь? Сугуру попытался вырваться из цепкой хватки, однако все было тщетно. Руки вновь усаживали его на место, мол «смотри, что в одночасье стало с твоим миром». И он смотрел. Оглядывал разлитый суп на столе, источавший зловонный смрад, охваченное огнем жилище, с треском разваливающиеся на части бревна, запах сожженной древесины, терпких трав и гнилой плоти. Неудивительно, ведь собственную кожу тоже охватило огнем, однако Гето это не заботило. Взглядом впился он в безжизненное лицо: нечеловечески распахнутые голубые глаза, в которых отражалось пламя, истлевшие волосы и обнаженная грудь — месиво из крови, мяса и костей. — Нет, Сугуру… — задыхаясь, произнес мертвец, — это сделал ты! — кровь из покореженного рта брызнула прямо на лицо Гето. — Потому что ты жесток… Но я все равно… — костлявые руки «Сатору» безжизненно тянулись к нему

«Я всегда буду с тобой»