Между двух миров

Две недели спустя…       Солнце клонилось к горизонту, окрашивая лагуну в густые оттенки меди и расплавленного золота. Каменный риф, на котором расположилась маленькая группа, был ещё тёплым от уходящего дня. Цирея сидела перед Салли, подобно терпеливому учителю перед учениками. Её голос, мягкий, но с металлическими нотками ответственности, разливался над водой.       Она объясняет им, как важно чувствовать воду, подстраиваться под течение. Она показывает им, как правильно дышать, чтобы расслабиться и довериться воде.       Нетейам внимательно слушал, что говорит их юная наставница, пытаясь успокоить сердце и настроиться на нужный лад.       Их учили, словно детей: дышать, плавать, потом снова дышать и снова плавать, потому как на лету все схватывает одна только Кири, а остальные чувствуют что они не в своей стихии.       — Ло’ак. — Цирея мягко, но точно коснулась кончиками пальцев груди младшего брата, туда, где пульсировала смущённая, горячая кровь. — Сердце не успокоилось.       Ло’ак вздрогнул от её прикосновения, как от удара током. Его уши, длинные и подвижные, виновато опали, прижавшись к черепу.       — Прости… — выдохнул он так тихо, что это скорее было движением губ, чем звуком.       Нетейам, наблюдавший эту сцену краем глаза, почувствовал, как впервые за эти долгие, тягучие дни в груди шевельнулось что-то тёплое и живое — усмешка. Брат попался. И как же смешно он опустил уши!       Перехватив взгляд Прийи, сидевшей справа, и подмигивающего Ротто, Нетейам позволил себе редкую роскошь — открытую, чуть ехидную улыбку. Одна лишь Кири театрально закатила глаза.       Ло’ак, ощутив на себе их взгляды, вскинул смущённые глаза, и старший брат лишь шире растянул губы, мол: «Я всё вижу, братишка». Хорошо, что хоть что-то в этом мире ещё могло его рассмешить.       Прийа поймала его взгляд. Её бровь выгнулась дугой, а затем она так забавно, так по-заговорщицки поиграла бровями, что Нетейам не выдержал — короткий смешок вырвался из его груди. Он не разорвал зрительного контакта, наслаждаясь этой немой, тёплой игрой. Она была другой. Ученица тсахик никогда не смотрела на «лесных» свысока. Её забота была не наигранной — она обволакивала, как туман над океаном. С той самой случайной встречи на пляже, когда слова заканчивались, а понимание только начиналось, Прийа стала его тенью, его опорой.       Они проводили часы в тренировках. Рифовая терпеливо показывала, как скользить по течению, не тратя силы. А когда мышцы ныли, а лёгкие горели — они просто сидели на берегу, говорили обо всем что только можно.       Нетейам, никогда не плакал при ней больше — только сжимал челюсти так, что скрипели зубы. Но она видела. И молчала. Её присутствие, как живой бальзам, затягивало края рваных ран. Груз утраты стал чуть легче. Не потому, что боль ушла — она въелась в душу навсегда, — а потому что рядом оказалась та, кто держала этот груз с другой стороны.       — Ты неправильно вдыхаешь, Тей, — голос Прийи прозвучал тихо, почти по-дружески мягко, но от последнего слова внутри что-то ёкнуло.       Она вдруг приблизилась — так быстро и естественно, что Нетейам не успел ни отшатнуться, ни подготовиться. Её пальцы, тёплые и чуть влажные от морской воды, легли ему на живот, прямо в область диафрагмы. Лёгкое, почти невесомое касание.       Салли вздрогнул.       Не от прикосновения даже — от того, как больно, остро, неожиданно полоснуло по сердцу прозвище. «Тей». Всего лишь слово, а за ним — целая жизнь. В памяти мгновенно, как при вспышке молнии, всколыхнулись старые воспоминания. Голос, который произносил это имя иначе — с теплотой, с любовью, с той особой интонацией, что принадлежит только самым близким. Лицо, которое он старался забыть. Руки, которые он больше никогда не сожмёт, не ощутит их прикосновения на себе.       Всё это нахлынуло разом — и горьким комом встало в горле.       — Что? — Нетейам уставился на неё оторопело, моргая, словно только что очнулся ото сна. Зрачки его расширились, дыхание сбилось. Он тяжело сглотнул — ком не проходил, царапая изнутри.       Прийа, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид. Её лицо оставалось спокойным, сосредоточенным — она всё ещё была в роли учителя, не замечая, какую рану задела случайным словом.       — Дышать нужно животом, — продолжила она, и в её тоне звучала терпеливая настойчивость. Пальцы слегка надавили на его диафрагму, показывая точку опоры. — Так больше воздуха вдохнёшь. Попробуй.       Молодой На’ви проморгался — раз, другой, третий, словно прогоняя наваждение. Глубоко вдохнул, чувствуя, как пальцы Прийи следуют за движением его живота. Потом выдохнул — шумно, сбивчиво, но стараясь взять себя в руки.       — Да… да, хорошо, — выдавил он, и голос его звучал хрипловато, неуверенно.       Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую паутину прошлого. Потом посмотрел на Прийу — прямо, серьёзно, и в этом взгляде была просьба, почти мольба.       — Только… не называй меня так больше, ладно?       Его хвост замер, потом дёрнулся нервно, затарабаня по песку дробью — верный признак волнения, которое он так старался скрыть. Он проникновенно заглянул в глаза девушки, надеясь, что она не спросит «почему». Не сейчас. Не сегодня. Может быть, никогда.       Прийа замерла на секунду. В её взгляде мелькнуло понимание — не полное, но достаточное, чтобы не лезть с расспросами. Она мягко кивнула и убрала руку с его живота.       — Я поняла. Извини, — сказала она тихо, и в этом «извини» было больше, чем просто вежливость. Было признание его боли и обещание больше не касаться этих ран.       Нетейам выдохнул — с облегчением, с благодарностью, которую сложно выразить словами.       — Давайте продолжим, — сказал он уже твёрже, встряхнув головой, отбрасывая назад упавшие на лоб косички.       Ещё около часа они провели на суше. Сначала просто дышали — глубоко, животом, как учила Прийа. Нетейам закрывал глаза, пытаясь наполнить лёгкие не просто воздухом, а спокойствием. Получалось с трудом — мысли то и дело возвращали его туда, куда не нужно. Но       Прийа была рядом, и её присутствие действовало лучше любых слов. Она не торопила, не одёргивала — просто дышала вместе с ним, иногда поправляя его позу лёгким касанием.       Потом перешли к задержке дыхания — считали про себя, соревновались молча, улыбались краешками губ, когда кто-то сдавался первым.       Кожа успела высохнуть и покрыться тонкой солью, когда Цирея, наконец, встала, отряхнула песок с бёдер и подошла к краю воды. Она сложила ладони рупором и издала клич — высокий, певучий, пронзительный. Через несколько мгновений из глубины показались гладкие спины илу, послушно подплывших к ним.       Пока Цирея стояла спиной ко всем, рассматривая созданий, Ло’ак замер. Его взгляд приклеился к ней — жадно, без стеснения. Он рассматривал её фигуру, изгиб спины, ленивое движение хвоста, блестящую на солнце кожу. Его собственный хвост ожил — мягко, игриво завилял за спиной, а в глазах загорелся тот самый огонёк, который невозможно спутать ни с чем.       — Слюни подбери, братец, — раздался насмешливый шёпот прямо над ухом.       Кири стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением кошки, только что поймавшей особенно жирную рыбу. Она пихнула его локтем — легко, но достаточно ощутимо, чтобы вывести из транса.       Ло’ак вздрогнул, потом обиженно фыркнул, вскидывая брови с таким видом, будто его обвинили в страшном преступлении.       — Что ты несёшь? — протянул он, стараясь придать голосу равнодушие. Но слишком поздно — уши уже предательски покраснели на кончиках.       — Да ты только на неё и смотрел, — вступил в разговор Нетейам, подходя с другой стороны. Он развёл руками — широко, театрально, словно представлял неопровержимое доказательство.       Ло’ак поморщился, как от кислого фрукта, и отмахнулся — мол, ничего подобного не было, вы всё придумали, отстаньте. Но хвост его вильнул ещё раз, выдавая смущение.       Нетейам не стал давить. Он лишь бросил вдогонку насмешливую улыбку — ту самую, которая означает «ну-ну, конечно, я тебе верю». В этой улыбке не было злорадства — только лёгкое, братское поддразнивание.       — А сам-то? — Ло’ак внезапно остановился, повернулся и красноречиво изогнул бровь — с вызовом, с намёком, с тем особым выражением, которое бывает только у младших братьев, нашедших слабое место старшего. Он кивнул в сторону Прийи, которая уже спрыгнула в воду и теперь подплывала к илу, ловко перебирая руками по воде. — Ничего сказать не хочешь нам?       Нетейам удивлённо вскинул брови. Потом медленно перевёл взгляд на Прийу. Смотрел несколько секунд — как со стороны, оценивающе, будто видел её впервые. Тёплая вода доходила ей до пояса, мокрые волосы прилипли к спине, она запрокинула голову, смеясь чему-то, что сказала Цирея, и в этом смехе было что-то открытое, солнечное. Красивая. Умная. Сильная.       Нетейам задумался.       На несколько секунд — не больше. В голове одно за другим прокрутились воспоминания: их первая встреча — настороженная, почти враждебная; потом — тренировки, когда она была строгой, но справедливой; потом — разговоры под звёздами, когда они делились самым сокровенным; потом — её рука на его плече в моменты отчаяния, её улыбка, когда у него что-то получалось, её тихое «молодец» после особенно трудного дня. Он перебрал всё это — честно, придирчиво, безжалостно — и понял, что Ло’ак просто ищет оправдание самому себе.       — Мы только друзья, — ответил Нетейам уверенно, покачав головой. Так, что косички заколыхались. Голос его был спокойным — без сомнений, без сожалений. И внутри было так же спокойно.       Как бы Прийа ни нравилась ему — а она нравилась, спору нет — в том смысле, о котором говорил Ло’ак, ей не было места в его сердце. То место… оно всё ещё болело. И будет болеть, наверное, очень долго. Может быть, всегда.       Он чувствовал в ней родственную душу. Друга, который как никто другой понимал его сейчас — эту странную, щемящую тоску по несбывшемуся, боль от потери, от невозможности вернуть прошлое. Прийа знала эту боль не понаслышке — в её сердце навсегда остался погибший возлюбленный, о котором она почти не говорила, но который присутствовал в каждом её тихом вздохе, в каждом моменте, когда она замолкала и смотрела вдаль.       Вместе они залечивали душевные раны. Не словами — просто присутствием. Пониманием на каком-то глубоком, духовном уровне. С ней было легко и хорошо рядом. И он точно знал — она не ждёт от него ничего большего. Потому что сама не могла дать.       Между ними была особая связь. Глубокая, редкая, настоящая.       Но это не была любовь. — Эй! Ну чего вы там? — раздался звонкий голос Циреи. Она уже сидела верхом на илу, упряжь в руке, и в её тоне слышалось лёгкое весёлое нетерпение. — Поплыли за нами!       Все трое — Нетейам, Ло’ак и Кири — переглянулись и в один миг нырнули. Вода приняла их в свои прохладные объятия, смывая песок, тревоги, неловкость. Под водой мир становился другим — приглушённым, текучим, почти волшебным.       — Нетейам. — Голос Прийи раздался сзади, тихий и чуть обеспокоенный. Она подплыла ближе, оказавшись у его плеча, и он почувствовал её взгляд — внимательный, изучающий, заботливый. — Ты точно в порядке?       Он повернул голову. Их лица оказались близко — так, что он видел каждую биолюминесцентную веснушку на её носу, каждую радужную искру в её глазах.       — Да… — выдохнул он, и на этот раз в голосе не было сомнений. — В полном.       Она не стала проверять. Просто кивнула — и улыбнулась краешком губ, той самой улыбкой, которая говорила: «Хорошо, я тебе верю».       — Догоняйте! — крикнул откуда-то спереди Ротто, уже сидевший на илу и нетерпеливо хлопавший его по боку. Он озорно подмигнул всем и, не дожидаясь ответа, первым нырнул в глубину, растворившись в бирюзовой воде.       Нетейам покрепче ухватился за упряжь оседланного илу — кожаные ремни приятно легли в ладонь. Он сжал одной ногой плавник животного, чувствуя упругую, скользкую кожу. Тело напряглось в ожидании.       — Помнишь, что я говорила? — сказала Прийа, поправляя собственную упряжь. Её голос теперь был спокойным, даже чуть отстранённым — как у наставника, который готовится вести ученика в первое серьёзное испытание. — Дыши отсюда. — Она коснулась своего живота, показывая пример. — И главное — отпусти все мысли. Не дай волнению охватить твой разум.       Нетейам кивнул. Сделал глубокий вдох — животом, как учили. Воздух наполнил лёгкие, и вместе с ним пришло странное, почти забытое чувство покоя.       — Хорошо, — сказал он, и в этом слове была готовность. К воде. К глубине. К тому, что ждало впереди.       Прийа одарила его последней улыбкой — тёплой, лукавой, чуть дерзкой — и хлопнула по воде ладонью, давая илу сигнал.       — Поплыли, лесной мальчик.       Они нырнули вместе, рассекая воду, как стрелы.

***

      Солнце висело высоко в небе, щедро рассыпая золотые искры по водной глади. День был в самом разгаре — жаркий, ленивый, напоённый покоем. Волны с шелестом накатывали на песок, оставляя на нём кружева пены, которые таяли на глазах, словно утренний сон.       — Уже лучше получается, — резюмировала Прийа, улыбнувшись уголком губ. В её голосе звучало одобрение — сдержанное, как и полагается учителю, но глаза выдавали искреннюю радость.       Нетейам фыркнул, смахивая с лица солёные брызги. Мышцы приятно ныли после тренировки, но в груди разливалось тёплое, с лёгкой горчинкой чувство — почти гордость.       — Спасибо, — вернул он улыбку, и в ней не было обычной его сдержанности. Только тихое, искреннее «я старался».       Они подплыли к загону для илу — вода здесь была спокойнее, тенистее. Нетейам похлопал своего ездового по шее, что-то шепнул на прощание, и животное, довольно гагоча, скрылось в глубине, взметнув хвостом веер брызг. Прийа спрыгнула на помост первой, ловко, как кошка, и протянула ему руку. Он принял её — ладонь оказалась тёплой, чуть шершавой от постоянного контакта с солёной водой.       — Завтра попробуем… — начала было Прийа, но договорить не успела.       Со стороны деревни донёсся шум — резкий, неприятный, с металлическими нотками ссоры. Кто-то повысил голос, кто-то ответил, и в этом переплетении звуков Нетейам отчётливо различил знакомый, дрожащий от злости тембр.       Кири.       Его сердце пропустило удар. Переглянувшись с Прийей — в её глазах уже зажглась та самая искра, что всегда вспыхивала перед бурей, — они одновременно сорвались с места.

***

      На берегу уже собралась небольшая толпа. Аонунг, наследник вождя Меткайина, возвышался над Ло’аком и Кири с ленивым, сытым превосходством на лице. Его приятели — вечные тени, готовые и поддержать, и подначить — стояли чуть поодаль, поигрывая копьями и пересмеиваясь.       — Оставьте нас в покое уже! — голос Кири звенел от едва сдерживаемой ярости.       Её глаза метали молнии, пальцы сжались в кулаки, а хвост нервно хлестал по воздуху, как рассерженная змея.       Ло’ак стоял прямо напротив Аонунга и с каждой секундой становился всё более похожим на сжатую пружину. Его губы были плотно сжаты, ноздри раздувались, а руки дрожали от желания вцепиться в наглую физиономию Аонунга. Тот, словно дразня, лениво протянул руку, норовя ухватить его за хвост.       — Ну чего ты, малыш? — протянул Аонунг, и его дружки захихикали. — Покажи, какие у тебя смешные ручки. Мы же просто играем.       — В чём дело?       Голос Прийи разрубил воздух, как нож. В нём не было громкости — только ледяная, звенящая сталь, от которой всем присутствующим стало неуютно.       Все взгляды разом метнулись в её сторону. Рифовая девушка шла вперёд быстрым, чеканным шагом, её глаза сузились в щёлки, а губы превратились в тонкую линию. Рядом — Нетейам. Он не бежал, не спешил — он шёл плавно, как хищник, и в каждом его движении читалась опасность.       — Не вмешивайся, Прийа, — бросил Аонунг, не глядя не неё. Он всё ещё пытался сохранить маску безразличия, но в его голосе проскользнула первая, едва заметная нота неуверенности. — Ничего не случилось.       — Я всё видела, — отрезала Прийа, подходя вплотную. Её рост был почти такой же, как у него, и она пользовалась этим, глядя прямо в глаза — без страха, без тени сомнения. — Руки не распускай! Не смей вести себя так с ними!       Аонунг закатил глаза — театрально, демонстративно, показывая, как ему всё это надоело.       Но Нетейам уже не слушал. Одним плавным, неуловимым движением он оказался между Аонунгом и своими братом с сестрой. Его ладонь легла на грудь наследника и грубо, без лишних церемоний, отпихнула его на шаг назад. Аонунг пошатнулся, едва устояв на ногах.       — Вы что, не слышали её? — голос Нетейама звучал низко, негромко, но в нем было больше веса, чем в чьём-либо крике. — Оставьте их в покое.       Дружки Аонунга переглянулись, неуверенно переступая с ноги на ногу. Но сам наследник быстро пришёл в себя. Он расправил плечи, вскинул подбородок, и на губах его расцвела мерзкая, провокационная ухмылка.       — Аа… Старший брат пришел, — протянул один из дружков Аонунга, смакуя каждую букву. — Ну конечно. Демонстрация силы.       — Отвяжитесь. Сейчас же! — прорычал Нетейам, и в этом рыке было нечто первобытное, животное — то, что заставляет даже самых смелых замереть на мгновение. Его хвост замер неподвижно, тело напряглось, готовое к любому движению.       Аонунг поморщился. Его глаза сверкнули ненавистью, челюсть сжалась — было видно, что он буквально кипит изнутри, готовый выплеснуть всё наружу. Но он промолчал. Лишь дёрнул плечом и отвернулся, всем видом показывая: «Ты этого не стоишь».       Его дружки, секунду поколебавшись, последовали за ним.       — Так-то лучше, — произнёс Нетейам, провожая их взглядом. Голос его ещё не остыл, но напряжение в плечах начало спадать. — И впредь попрошу уважительнее общаться с моей семьёй. — Он повернулся к Прийе: — Пошли?       — Вы идите, — ответила она, и в её голосе уже не было прежней стали — только усталость и тяжёлое разочарование. — Я догоню.       Нетейам кивнул, взял Ло’ака за плечо и повёл их с Кири прочь — подальше от этого места.       Но Прийа осталась.       — У вас что, совсем мозгов нет?! — накинулась она на Аонунга, едва Салли отошли на безопасное расстояние. Она двигалась между его дружками, как акула между рыбешками — быстрая, неуловимая, опасная.       Не дожидаясь ответа, она резко схватила одного из них за ухо — сильными, умелыми пальцами, безжалостно выкручивая. Парень взвизгнул:       — Ай, больно! Пусти, ухо! Прийа!       — Как вам не стыдно? — продолжала она, не отпуская жертву. Глаза её метали молнии. Затем перевела взгляд на Аонунга, который сделал было шаг назад, но не успел — её палец уже уткнулся ему в грудь.       — А ты? Ты — будущий оло’эйктан. Ты должен пример подавать! А вместо этого… — она задохнулась от возмущения, не находя слов.       — Тебе больше всех надо? — огрызнулся Аонунг, отмахиваясь от неё, как от назойливой мухи. — Сама посмотри на них. Все уродцы. Эти их руки…       — Ло’ак! — неожиданно крикнула Кири, оборачиваясь, но было поздно.       Ло’ак, который всё это время стоял с каменным лицом и слушал в отдалении, вдруг шагнул вперёд, вырываясь из руки Нетейама. Усмешка Аонунга стала последней каплей.       — Спокойно, брат, — сказал Ло’ак, и в его голосе появилось странное, пугающее спокойствие. Он поднял свою пятипалую руку, повертел ею перед глазами, будто впервые видел. — Да руки у нас неправильные. Я уродец, страшилище. — Он говорил медленно, растягивая слова, и от этого становилось ещё страшнее. — Но этой рукой можно делать классную штуку. Смотри.       Он подошёл к Аонунгу вплотную. Тот, усмехаясь, даже не заподозрил ничего — слишком уверенный в своей безнаказанности.       — Собираешь вместе все пальчики, — продолжал Ло’ак, демонстрируя, как складывает ладонь в кулак, — и потом…       — Не над… — начал было Нетейам, стоя в стороне.       Звук удара был влажным, глухим. Кулак Ло’ака впечатался прямо в лицо наследника — с такой силой, что тот не просто пошатнулся, а рухнул на песок, взметнув облачко пыли.       — Называется кулак, урод! — прорычал Ло’ак, нависая над поверженным врагом. Голос его дрожал от ярости и ликования одновременно. — Чтобы больше не подходил к сестре!       Аонунг вскочил, как ужаленный. Лицо его превратилось в маску чистой, белой ненависти — он был вне себя от боли и унижения.       — Давай, Аонунг! — заорали его дружки, и в их глазах загорелся тот самый нездоровый азарт.       Аонунг бросился на Ло’ака с рёвом рассержанного зверя. Они сцепились, покатились по песку — клубок из мышц, злости и хвостов, которыми хлестали друг друга. Тут же подскочили его приятели — кто-то схватил Ло’ака за ногу, кто-то попытался заломить руку.       — Давай! Бей его!       Клубок из четырёх парней катался по берегу, поднимая тучи песка. Где-то рядом испуганно кричала Кири, пытаясь разнять дерущихся, но её просто никто не слышал.       Нетейам усмехнулся, почесав затылок.       Стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на эту кутерьму с выражением человека, который уже всё видел и не удивлён. Потом закатил глаза, тяжело вздохнул — и шагнул в самую гущу.       — Нетейам! — возмущённо крикнула Прийа, когда он, недолго думая, влепил точный удар одному из дружков Аонунга. Тот отлетел в сторону, взвыв от неожиданности.       — Хватит! Что за глупости? — Кири метался между дерущимися, недовольно виляя хвостом, но её никто не слушал.              На пляже царил хаос.       Кири и Прийа переглянулись, понимая что словами их не разнять, а вмешиваться в драку не особо хотелось.       — Скауны, — сказали они в унисон.       В их голосах не было злости. Только усталая, почти материнская нежность, с которой смотрят на нашкодивших, но всё равно любимых щенков.       — Точно дети малые, — добавила Прийа, качая головой.       Они стояли рядом, с легкими улыбками, наблюдая за тем, как парни — уже все в песке, с разбитыми губами, и сбитыми хвостами — тянули друг друга за уши, раздавали тумаки и катались по песку, не в силах остановиться.

***

      Прийя сидела на циновке в маруи целителей, сердито растерая травы в ступе.       Нетейам чуть пристыжено опустив уши, поглядывал осторожно на нее. Почему-то было перед ней стыдно за ту драку на берегу и то, что теперь ей приходится залечивать его синяки и ссадины, пусть это она сама и предложила, а не он.       — Зачем ты только полез? — голос Прийи звучал резко, но в нём сквозило совсем не злое беспокойство. Она сердито виляла хвостом, хмуриоась с ещё не остывшим румянцем на скулах. — Неужели нельзя словами всё решить? Конечно, нет. Нужно устроить драку.       Она повела плечом, сбрасывая невидимую тяжесть, и покачала головой, добавляя немного воды в мазь.       Нетейам провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, посмотрел на алую полосу, оставшуюся на коже, и усмехнулся краешком рта — там, где не болело. Давненько он не дрался. Но всё-таки рифовых они потрепали больше.       — Ло’ак был в беде, — сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Голос его звучал ровно, без хвастовства, но с той спокойной уверенностью, которая не требует доказательств. Он на секунду задержал на Прийе взгляд и добавил чуть тише: — И я обычно не начинаю драки. Я их заканчиваю.       Прийа фыркнула — то ли не веря, то ли подавляя улыбку. Она приблизилась, чтобы обматать его плечо с садинами небольшой повязкой, на которую немного выложила мази.       — Я скажу вашему отцу, что это Аонунг всё начал, — произнесла она твёрдо, будто собралась немедленно исполнять задуманное.       — Не надо. — Нетейам мотнул головой, отбрасывая упавшую на лоб прядь. — Мы сами справимся. — Он помолчал, глядя в сторону, а потом перевёл взгляд обратно, и этот взгляд был тёплым, чуть уставшим, но благодарным. — Спасибо, что вступилась. Опять.       Прийа просто пожала плечами, беря пальцами немного мази и коснулась ими разбитой губы парня. Тот чуть зашипел, морщась.       — Не люблю, когда моих друзей задевают, — выдавила она, не глядя на него. Голос чуть сел, потерял прежнюю твёрдость. Салли вновь шикнул, когда мазь защипала. — Прости, — Прийа машинально подула на его губы, приблизившись к лицу.       И на несколько секунд они замерли, уставившись друг на друга, осознав в какой близости их лица сейчас.       Тишина между ними стала вдруг плотной, почти осязаемой — как воздух перед грозой или вода в самом глубоком месте лагуны. Прийа медленно подняла глаза. Нетейам уже смотрел на неё — не мигая, не отводя взгляда.       Он всматривался в её лицо. В эти милые, такие живые черты. Свет от очага падал сбоку, выхватывая из полумрака плавную линию её шеи, ключицы, влажную прядь, упавшую на плечо.       Его взгляд ненароком опустился ниже. К её губам — чуть приоткрытым, с едва заметной трещинкой посередине нижней. И там, в этом взгляде, на секунду мелькнуло что-то тёплое, смутное, почти неоформленное.       Но сердце не сбилось с ритма.       Ни одного лишнего удара. Ни одной пропущенной доли. Оно отбивало спокойный, размеренный пульс — тук-тук, тук-тук — как будто не замечало того, что заметили глаза. И когда Нетейам понял это, когда внутренне прислушался к себе и не услышал ничего, кроме ровного, мирного стука, он почти неслышно выдохнул с облегчением.       Нет.       Всё же нет.       Ло’ак ошибается.       Той самой любви — той, что заставляет мир опрокидываться, а сердце — биться в горле, как у пойманной птицы, — между ними нет.       И от этого осознания стало почему-то немного грустно. Но и очень спокойно.       Нетейам моргнул, первым разрывая зрительный контакт, и неловко кашлянул в кулак. Прийа, словно очнувшись, одёрнула руку от его губы и отступила на полшага, делая вид, что поправляет волосы.       — Ладно, — сказала она, глядя куда-то в стену. — Я, наверное, пойду.       — Да, — кивнул Нетейам. — Спасибо ещё раз.       Она лишь махнула рукой, не оборачиваясь, и выскользнула в проём двери — быстрая, гибкая, как рыба. Снаружи тут же послышались её шаги по мосту, а затем — тишина.       Нетейам остался один. Провёл ладонью по лицу, растёр усталые глаза, и на губах его застыло странное выражение — не сожаление, не разочарование. Просто лёгкое «так, значит».       Он вздохнул, поправил сползшую повязку на плече и вышел следом — в вечернюю синеву, где над водой уже загорались первые звёзды, а в груди по-прежнему ровно и спокойно стучало сердце.

***

      Глаза Нетейама едва успели открыться — мир ещё не приобрёл чёткости, расплываясь в мягких послеутренних бликах, — как внезапно тишину разорвал горн. Низкий, протяжный, грудной звук прокатился над водой, заставив вздрогнуть даже листья на ближайших деревьях.       — Тулкуны вернулись! — Голос, полный счастливого изумления, взлетел над деревней. — Эй! Наши братья и сёстры вернулись!       Словно удар тока прошёл по Меткайина. В одно мгновение всё задвигалось, зашумело, задышало радостью. Люди выскакивали из маруи — кто с повизгиванием, кто со смехом, кто с влажными от слёз глазами.       Преодолев барьерный риф, огромные китообразные существа вплыли в бухту. Их тела, гладкие и мерцающие в утреннем свете, разрезали воду с грацией, которая казалась невозможной для такой мощи. Они выпрыгивали из воды — целые горы мышц взлетали к небу, на секунду зависая в воздухе, чтобы с грохотом рухнуть обратно, подняв фонтаны брызг. Их песни зазвучали над водой — глубокие, вибрирующие мелодии, от которых в груди начинало звенеть, а сердце биться чаще.       Меткайина радостно заулюлюкали — этот первобытный, гортанный крик радости смешался с плеском волн. Люди с разбега прыгали в воду — кто солдатиком, кто кубарем, кто с диким восторженным воплем. Они плыли наперегонки, рассекая тёплую гладь, чтобы первыми добраться до своих духовных близких, обнять их огромные головы, прижаться щекой к шершавой, пахнущей морем коже.       Семейство Салли замерло на помосте перед своим маруи.       Они стояли плотной группой — Джейк с рукой на плече рНейтири, которая благоговейно улыбалась, Кири с восторгом на лице, прижимающая руки к сердцу, Ло’ак, шокировано приокрыв рот, Тук, вцепившаяся в материнскую руку, и Нетейам, чуть поодаль с милой радостью в глазах. Они смотрели на этот праздник жизни — на воссоединение после долгой, изнурительной разлуки, и в глазах каждого читалось что-то своё.       — Давайте к нам! — раздался знакомый, задорный голос.       Все опустили взгляды к воде. Прямо под помостом, покачиваясь на небольших волнах, ждали всадники — дети вождя Меткайина на спинах илу, а рядом с ними улыбающиеся во весь рот Прийа и Ротто. На лицах их сияла такая заразительная радость, что невозможно было устоять.       — Поплыли, Нетейам! — крикнула Прийа. — Я познакомлю тебя со своей духовной сестрой!       Она помахала ему рукой, приглашая, подзывая — нет, не рукой — всем телом, всей своей открытой, сияющей душой.       Нетейам замер на секунду. Внутри что-то ёкнуло — и любопытство, и странное, щекочущее предвкушение. Он бросил быстрый взгляд на отца — тот лишь кивнул, едва заметно улыбнувшись краем губ. И тогда Нетейам сделал шаг вперёд, с разбега прыгнул в воду — и мир исчез в упругом, прохладном объятии.       Вынырнув, он отфыркался, отбросил мокрые волосы с лица и коротко, по-своему, свистнул. Из глубины тут же вынырнул илу — молодой, но крепкий, с любопытными чёрными глазами. Нетейам ухватился за его плавник, взлетел на спину — и рванул вперёд, рассекая водную гладь.       Следом, один за другим, в воду прыгнули и остальные Салли. Тук — с визгом и брызгами, Ло’ак — с серьёзным лицом, но с горящими глазами, Кири — чуть медленнее, осторожно, но с лёгкой улыбкой на губах. Даже Нейтири спустилась по лестнице и мягко, грациозно соскользнула в воду, а Джейк, нырнул следом, тут же подзывая к себе своего цурака.       Вокруг творилось невообразимое столпотворение. Тулкуны и илу, люди и дети — всё смешалось в калейдоскопе тел, голосов, песен, брызг. Кто-то обнимал гигантских зверей за плавники, кто-то танцевал на их спинах, кто-то просто плыл рядом, касаясь рукой шершавой кожи и смеясь. Это была суматоха, хаос, но не раздражающий — а живой, дышащий, такой настоящий, что у Нетейама на секунду перехватило дыхание.       Все спешили. Все хотели поскорее увидеть своих духовных братьев и сестёр, прижаться к ним, поделиться новостями, рассказать о том, как скучали, подарить тепло — не словами, а касаниями, взглядами, всей своей открытой душой.       — Вон она! — воскликнула Прийа, резко выбросив руку вперёд. Её голос звенел, как натянутая тетива, лицо горело восхищением.       Нетейам перехватил плавник илу, привстал, выглядывая из-за плеча девушки. Впереди, разрезая воду плавными, текучими движениями, плыла небольшая самка тулкуна. Её кожа отливала тёмным серебром, а на спине и боках были замысловатые татуированные символы — наследие клана Меткайина, знак избранной связи. Она двигалась размеренно, но в каждом её движении чувствовалась грация и невероятная сила — спящая, но готовая проснуться в любой момент.       — Я тебя Вижу, сестра! — Прийа заговорила жестами — быстрыми, точными, похожими на танец пальцев, и одновременно проговорила вслух, чтобы Нетейам тоже слышал. — Как ты?       Тулкун остановилась. Её большой, умный глаз с влажной поволокой уставился на девушку, а затем она издала клекот — звонкий, переливчатый, похожий на радостную песню. Голос её вибрировал в воде, и Нетейам почувствовал эти вибрации всем телом — глубоко, до костей.       — Да, понимаю, — рассмеялась Прийа, и смех её был полон такого счастья, что Нетейам невольно улыбнулся. — Я тоже скучала. — Рифовая обернулась к Салли, оставшемуся в стороне. — Эй, ты чего? Плыви сюда. Малу не съест тебя.       Она поманила тулкуна пальцами — мягко, как подзывают пугливого зверька. Та сделала несколько осторожных движений плавниками, приближаясь и Нетейам тоже подплыл ближе. Тулкун посмотрела на него своими огромными глазами и что-то пропела на своем языке.       — Что она сказала? — спросил парень, не сводя глаз с тулкуна.       Прийа повернулась к нему. В её глазах плясали лукавые искры, а лицо сияло так, будто она знала какой-то чудесный секрет.       — Ты ей нравишься, — сказала она просто, будто речь шла о погоде. — И она хочет прокатить тебя.       — Чего?       Нетейам не успел опомниться — только вскинул брови, а Прийа уже схватила его за запястье, влажное, теплое, и потянула вперёд.       — Хватайся за плавник, — велела она, не отпуская его руки. — Держись крепче, лесной мальчик, — ухмыльнулась рифовая.       Она усмехнулась — дерзко, задорно, но в этой усмешке не было насмешки. Было приглашение. Испытание. И обещание чего-то удивительного, что случается лишь раз в жизни, когда ты в первый раз касаешься древней магии этого мира.       Нетейам сделал глубокий вдох, сжал зубы — и протянул руку к плавнику тулкуна. Кожа под пальцами оказалась тёплой, чуть шершавой, с тонкими, едва ощутимыми бороздками. И когда его ладонь легла на неё, он вдруг почувствовал, как зверь вздохнул — глубоко, всем телом, и в этом вздохе было согласие.       Он переглянулся с Прийей. Та кивнула с веселой улыбкой. И тулкун сорвался с места, тут же развивая огромную скорость.

***

      Вечерний праздник в честь возвращения тулкунов был наполнен яркими огнями и живой музыкой. Меткайина собрались на берегу лагуны, где костры весело плясали в ночи, а теплые языки пламени освещали радостные лица людей, наполняя воздух звуками смеха и песен. Тулкуны подплывали близко к берегу, объединяясь со своими братьями и сестрами.       У кромки воды, хохотали люди. Кто-то с разбегу прыгнул в бирюзовую вспышку светящегося планктона, и брызги рассыпались искрами, похожими на слёзы.       Праздник жизни гудел, переливался барабанами и смехом, но для Нетейама все эти звуки доносились сквозь толщу воды — глухие, искажённые, не имеющие к нему никакого отношения. В тени, вдалеке от всей этой феерии, одинокий На’ви оставался в своих мыслях, погруженный в темные воды своей души.       Он сидел на чёрном базальтовом валуне, там, где кончались факелы и начиналась тишина. Ноги его утопали в прохладном песке, а руки — безвольные, тяжёлые — лежали на коленях. В правой ладони он машинально перебирал песенную нить. Пальцы жили своей жизнью: скользили по узлам, задерживались на бусинах, возвращались к одной и той же — шершавой, тёплой от долгого касания, цвета высохшей крови. Эта бусина помнила её пальцы. Той чье имя он пытался забыть.       Он даже не заметил, как Прийа подошла. Она ступала неслышно, как ночная рысь, и только когда рядом с ним на песок мягко опустилась её тень, Нетейам вздрогнул, но не поднял головы.       — Почему ты здесь один, лесной мальчик? — прошептала она.       Этот голос был как ветер — тёплый, ласковый, обещающий покой. Прийа не села прямо перед ним, не заглянула в лицо. Она опустилась рядом, сбоку, давая ему пространство, но сократив расстояние ровно настолько, чтобы он чувствовал тепло её плеча.       — Пойдём на праздник, — сказала она, не глядя на него, а куда-то в воду, где резвились дети. — Нечего здесь быть одному в такой день.       Салли молчал. Его пальцы замерли на той самой бусине. Он сжал её — сильно, до хруста в суставах. Камень впился в кожу, но боль была приятной. Настоящей. Не той, что столько времени жила под рёбрами.       Увидев танцующие пары на празднике, в каждой ему чудилось отражение того, что было у него.       Когда-то он тоже вёл свою девушку в круг танцующих. Помнил, как её пальцы сжимали его запястье, как она смеялась ему прямо в губы. На этом воспоминании Нетейам физически сгорбился, будто кто-то невидимый опустил ему на спину каменную плиту. Груз прожитых без неё ночей. Груз слёз, которые он выплакал, пока никто не видел.       Раны, которые он считал зажившими, сейчас вскрылись. Нет, не вскрылись — их распороли заново, грубо, по живому. Грудная клетка ныла. Сердце колотилось где-то в горле.       — Нет настроения, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал так, будто камень упал в сухой колодец — глухо, с обречённым эхом.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые. Прийа сделала то, что редко кому удавалось: она просто помолчала. Не лезла с утешениями, не говорила «всё пройдёт». Она просто была рядом, и этого почему-то оказалось почти достаточно.       — Может… расскажешь? — спросила она чуть позже, когда шум праздника стал чуть тише и вокруг воцарилась та особенная ночная тишина. — Что всё же случилось с ней?       Она не давила. Её голос тёк мягко, как тягучий мёд — сладкий, обволакивающий. Но в этом меде была сталь: Прийа не отступила бы. Нетейам это знал. Он резко повернул голову и встретился с ней взглядом.       И обмер.       В её глазах не было пустого женского любопытства — того, от которого хочется закрыться руками. Там была боль. Своя? Его? Он не понял. Но это знание чужой беды, этот готовый к принятию блеск сломили его внутреннюю стену.       — Ты о ней ведь сейчас думаешь, — не спросила, а утвердила Прийа, и в её устах это прозвучало почти как «я знаю тебя насквозь».       — Это неважно, — буркнул он, но даже сам не поверил своим словам.       — Важно, — возразила девушка, и вдруг её ладонь легла на его сжатый кулак. Бережно. Она вложила свою руку в его, как когда-то, много циклов назад, когда они были ещё детьми и он учил её бить копьём. Только тогда его ладонь была сверху. Сейчас всё перевернулось. — Важно, если это так сильно гложет тебя. Облегчи сердце. Выскажи.       Она сжала его пальцы. Сильно. Ободряюще. Как будто хотела передать через кожу часть своей силы.       — Прийа…       — Мы это уже проходили, помнишь? — она чуть наклонила голову, и прядь волос упала ей на щёку, скрыв лукавую, мягкую улыбку. — Не отгораживайся. Ты мой друг, и я не отстану, пока не буду уверена, что ты в порядке.       Она не отпускала его руку.       — Ты парой такая…       — Зануда? — перебила Прийа, и уголок её губ пополз вверх. Она игриво изогнула бровь — жест такой живой, такой непосредственный, что Нетейам на секунду забыл о грусти. На мгновение.       — Не совсем то, что я хотел сказать… — он помолчал, и тонкая, почти прозрачная улыбка тронула его бледные губы. — Но подходит.       — Ну вот, — выдохнула Прийа, заметив эту улыбку. — Хотя бы улыбнулся. Уже хорошо.       Она вздохнула — глубоко, с облегчением, как после долгого погружения на глубину. И заглянула ему в глаза. Близко-близко. На расстоянии, которое не терпит лжи.       — Так расскажешь?       Нетейам судорожно вздохнул. Ноздри раздулись. Он снова посмотрел на рифовую даль. Ему казалось, что он видит её силуэт вдалеке, гуляющий по рифу.       Мысли о ней в последнее время стали вновь незваными гостями — они врывались в его сны, в его тишину, в его вдохи. Прятаться было бесполезно. И всё равно, произнести это вслух… Это было страшнее, чем выйти против акулы с голыми руками.       — Она предала меня, — выдохнул он одними губами. Каждое слово вылетало вместе с хриплым, рваным звуком, будто он выплёвывал осколки битого стекла. — Притворялась, что любит… только чтобы втереться в доверие. Она оказалась нашим врагом и лгала нам всем всё время.       Он понурил голову, и подбородок коснулся груди. В лунном свете его кожа казалось такой темной. Чёрные волосы упали на лицо, скрыв глаза.       — Я не понимаю одного… — голос сломался, — как Эйва могла допустить нашу связь? Зачем обручила меня с ложью?       Он не плакал. Но его голос дрожал, как струна.       Прийа долго молчала. Она не торопилась с ответом, собирая слова — не любые, а те самые, нужные. Потом её пальцы легли ему на затылок. Легко, почти неосязаемо — как мать гладит ребёнка.       — Значит, так было надо. Великая Мать не ошибается, — произнесла она, и голос её вдруг стал глубже. Словно сама Эйва говорила через неё. — Быть может, её чувства были настоящими, Нетейам. Постарайся понять… и простить.       — Простить? — он вскинул голову. В глазах — кровь. Он повторил это слово, смакуя его как яд: — Простить?!       Смех — короткий, жестокий, без единой ноты радости — вырвался из его горла. Он говорил, и каждое слово падало в песок тяжёлым камнем.       — Ты просишь меня простить ту, кто вырвала моё сердце и показала мне, что оно было ей не нужно? Простить женщину, которая смотрела в мои глаза и клялась в вечности… и при этом врала?       Он сорвался на крик. Никто не услышал — праздник гремел на другой стороне лагуны. Но Прийа услышала. И не отшатнулась.       — Нет, — сказал он тише, яростнее, чеканя каждое слово. — Никогда!       Прийа медленно выдохнула. Она не стала спорить. Вместо этого она взяла его лицо в свои ладони — нежно, но твёрдо — и повернула к себе. Лоб ко лбу. Их дыхание смешалось.       — Это лучше, чем жить с вечной обидой и ненавистью, — произнесла она, и каждое её слово было тёплым, как утреннее солнце, пробивающееся сквозь свинцовые тучи. — Нельзя так, Нетейам. Ты ведь что-то ещё чувствуешь к ней. Правда?       Он дёрнулся, хотел отстраниться, но она не отпустила. Её руки были мягкими и непоколебимыми. Парень вздохнул.       — Я не понимаю, что чувствую, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что у Прийи защемило сердце. Его глаза — мутные, покрасневшие, полные отчаяния — метались по её лицу в поисках спасения.       — Сердце спроси, — сказала она тихо. — Оно всё знает.       — Оно кровоточит, Прийа, — ответил он, и этот образ — живая, дышащая рана внутри него — повис между ними, как запах крови в воде. — До сих пор…       Она погладила большим пальцем его скулу. Жест был настолько интимным, настолько полным безмолвного принятия, что у него перехватило горло.       — Вижу, — прошептала Прийа. — Ты и впрямь любил её.       — Люблю, — поправил он, и это слово прозвучало не как признание, а как приговор.       Тишина стала абсолютной. Даже океан, казалось, замер, прислушиваясь.       — Я всё ещё люблю её, — сказал он вслух, и когда эти звуки сорвались с его губ, он почувствовал странное, почти забытое облегчение. Словно с рёбер сняли тяжёлую гирю. И дышать стало легче. — Как бы я ни пытался её ненавидеть… как бы ни старался забыть… эта связь — она во мне. Но я никогда не прощу ей того, что она сделала со мной. Никогда.       Он разжал кулак и посмотрел на бусину. В лунном свете она мерцала влажным блеском — то ли от пота, то ли от слезы, которую проронил.       — Она предала, — повторил он уже без злобы. Только с тихой, всепоглощающей печалью. — А я… я до сих пор выбираю её. Ненавижу себя за это. Ненавижу то, что не могу выкинуть ее из своей головы, из сердца. Я должен ее ненавидеть!       Прийа молчала. Её рука оставалась на его руке. И в этом прикосновении — без слов, без советов, без фальшивого «всё будет хорошо» — было единственное, что ему сейчас требовалось.       Позволение быть разбитым.       И остаться с этим жить.

***

      Тишину расколол радостный клекот — несколько илу разом вынырнули из глубины, вскидывая длинные шеи к вечернему небу.       — Это святое место. Наша Бухта Предков, — объявила дочь вождя, оборачиваясь к друзьям. В её голосе звучала гордость, а на губах цвела мягкая, почти благоговейная улыбка. Вода вокруг неё засветилась призрачным голубоватым сиянием, исходиашим из глубины, когда солнце стало медленно скрываться за Полифемом. — Здесь лучше всего в час затмения.       Все Салли замерли. Глаза широко распахнулись — в них отражалось то, что невозможно было описать словами. В воздухе над водой парили маленькие островки анобтаниума, покрытые растениями. Тени от них плясали на водной глади, создавая иллюзию живого, дышащего пространства. Гигантские каменные арки возвышались вверх, но вопреки законам природы выгибались дугой в обратную сторону, устремляя свои концы в небо.       — Вот оно! — голос Циреи зазвенел, как струна. Она указала рукой вниз, и все проследили за её жестом. Под водой, на глубине нескольких метров, покоилось дерево. Оно смутно напоминало Древо Душ из леса — те же изогнутые ветви, та же аура нездешней мудрости, вместо ветвей-лоз были широкие листья. — Наше Древо Духов.       Цирея перевела взгляд на Кири, которая заворожённо смотрела на дерево, приоткрыв рот, прижимая к себе Тук. Нетейам с Прией и Ротто плыл за ними, вглядываясь в воду.       — Можете соединиться с ним. За мной, — сказала Прийа.       Она плавно ушла под воду, отпуская илу. Остальные последовали за ней.       Под водой мир преображался ещё сильнее. Звуки приглушились до едва уловимого пульса, похожего на биение огромного сердца. Пузырьки воздуха, сорвавшиеся с губ, серебристыми монетками устремились вверх.       Нетейам осторожно протянул косу к одному из светящихся листьев. Нити коснулись гладкой, теплой поверхности — и он закрыл глаза.       Видение нахлынуло волной — мгновенной, всепоглощающей. Все разом погрузились сознанием в мир духов, в чертоги Эйвы. Там не было времени, не было границ.       Но спокойствие и единение продлились не больше минуты.       Грубая, невыносимая сила вырвала Нетейама из транса. Глаза распахнулись. Вода хлынула в нос и горло — он едва не вдохнул. Перед глазами всё мерцало пульсациями света. Но сердце сжалось не от этого.       Кири.       Она находилась всё ещё в связи с Древом, но её тело билось в конвульсиях. Из её носа и рта вырывались редкие, хаотичные пузырьки. Её пальцы скрючились, схватив пустоту, а глаза под сомкнутыми веками бешено двигались, словно она смотрела что-то ужасное, от чего нельзя отвести взгляд.       Нетейам рванул к сестре — мощный гребок, второй, третий. Он не чувствовал ничего, кроме ледяного ужаса.       Цирея добралась до Кири раньше. Оборвала связь. Тело Кири обмякло. Цирея подхватила её под вторую руку, и вдвоём с Нетейамом они начали стремительный подъём. Ноги работали синхронно, толкая воду вниз. Над ними уже мелькали силуэты остальных — Ло’ак, Ротто, Прийа, Тук — все с распахнутыми широко глазами, полными тревоги, устремились за ними.       — Помогайте! — выкрикнул Нетейам, выныривая. Голос сорвался на хрип. Всё его тело, каждая мышца напряглась, пока он старался приподнять обмякшее тело Кири над водой, удерживая её голову на весу. Она была тяжёлой — безжизненной тяжестью, от которой сводило руки и немело сердце.       Цирея издала резкий, пронзительный клич — и из глубины, словно по волшебству, вынырнул илу. Животное подплыло, послушно замерев.       Салли осторожно, почти не дыша, уложил сестру на спину животного — её голова безвольно свесилась набок, мокрая коса упала в воду, как сорванная ветром лиана. Он забрался следом, на колени опустился рядом. Сердце отбивало бешеный ритм — каждый удар отдавался в висках пушечным залпом. Руки чуть дрожали. Он до боли сжал челюсть и сделал первый вдох в безжизненные губы сестры.       Раз. Два. Три.       Вдувал воздух. Вдыхал. Снова вдувал.       — Она жива? — в голосе Ротто слышалась паника. Он придерживал голову Кири дрожащими пальцами, пытаясь заглянуть в её умиротворённое — слишком умиротворённое — лицо. Взгляд метался от её закрытых глаз к груди, которая не поднималась.       Нетейам не ответил. Не мог. Четвёртый вдох. Пятый. Грудная клетка Кири приподнялась под его ладонями, когда он сделал искусственный выдох. И вдруг — она захрипела.       Звук был жутким — рваным, влажным. Её тело дёрнулось, спина выгнулась дугой, и вода хлынула изо рта. Кири закашлялась, сипло, надрывно, как новорождённый, делающий первый вдох. Нетейам машинально перевернул её на живот — быстро, но бережно, как с ребёнком. Одна рука поддерживала лоб, вторая легонько похлопывала по спине, помогая выйти остаткам воды. Её плечи вздрагивали от каждого приступа кашля.       Но сознание не вернулось.       Он осторожно перевернул её обратно — уложил на колени, подложив ладонь под затылок. Её лицо было бледным, почти прозрачным в сумеречном свете. Губы посинели. Но грудь поднималась и опускалась. Едва заметно, но ровно.       — Жива, — выдохнул Нетейам, и в его голосе прозвучало не облегчение, а мольба. — Дышит.       Прийа уже подплыла вплотную, её глаза блестели от слёз.       — Скорее! Давайте в деревню! — её голос прозвучал как приказ, в котором дрожала мольба.       — Поплыли! — рявкнул Нетейам, хлопнув по воде ладонью, разгоняя илу вперёд.       Илу взревел и ринулся к выходу из бухты, разрезая воду. Нетейам прижал сестру к груди, укрывая её своим телом от холодных брызг. Ветер свистел в ушах, звезды только начинали загораться над головой, а впереди, сквозь мрак, уже угадывались огни деревни.       Сзади неслись остальные — спина к спине, без слов, с одним лишь стуком сердец, отбивающим один ритм: «Быстрее. Быстрее. Быстрее».

***

      Гул пришёл раньше, чем тень.       Сначала просто дрожь в грудной клетке — та, которую не слышишь ушами, а чувствуешь костями. Потом низкий, раскатистый рёв, от которого стайка мелких летунов сорвалась с пальм и заметалась в небе, как перепуганные листья.       Конвертоплан вылетел из-за южного утёса, тяжело ворочаясь в воздушных ямах. Солнце бликовало на облупленной броне, высвечивая вмятины и потёки какой-то давней грязи.       Машина клюнула носом, заходя на посадку, и Меткайина попятились. Матери утянули детей за себя, прикрывая их телами. Воины положили ладони на ножи — чисто инстинктивно. Слишком глубоко в памяти племени сидел страх перед железом, летящим по небу.       — Не бойтесь, — тихо, но твёрдо сказал Джейк. Он стоял на краю толпы, и его хвост нервно дёргался из стороны в сторону, выдавая напряжение, которое не показывало лицо.       Винты взревели в последний раз — и смолкли. Их сменяющийся свист рассыпался по лагуне затихающим эхом. Конвертоплан просел на амортизаторах, подняв тучу песка — белёсую, едкую. Песок ударил в лица, забился в нос, в волосы. Люди кашляли, щурились, отворачивались. А когда пелена осела, железная птица уже неподвижно стояла на берегу — чужая, неуклюжая, пугающая своим видом.       Из распахнувшегося люка выбрался аватар. Одежда цвета мокрой земли облегала сухощавое, жилистое тело. На голове — бандана, завязанная узлом на затылке, выцветшая до неопределённо-серого.       Норм обвёл толпу взглядом, натыкаясь на идущего к нему Джейка.       — Рад видеть, — мужчина заключил доуга в братские объятия.       — И я, — ответил Джейк, и это было неполной правдой. Слишком много боли накрыло его в этот момент, из-за того по какой причине он здесь. Слишком много страха за Кири, смешанного с благодарностью, что Норм здесь. Он отстранился первым.       — Как она? — спросил Норм с беспокойством.       — Всё так же, — Джейк нахмурился, поджав досадно губы. — Не просыпается.       Эти слова повисли в воздухе. Норм кивнул, сжал челюсти, молча пошёл к конвертоплану, где уже стояли их сумки. Джейк подхватил одну — тяжёлую, с ремнём, врезающимся в плечо.       — Сделаем, всё что сможем, — бросил Норм через плечо, с той простой, страшной уверенностью врача, который не имеет права на сомнения.       Они уже зашагали прочь от конвертоплана, когда Норм вдруг остановился. Так резко, что Джейк чуть не налетел на него.       — Погоди.       Норм повернулся. В его лице — что-то детское, виноватое. Он потёр затылок под банданой, собрал морщины на лбу, открыл рот — закрыл.       — Что? — Джейк нахмурился. — Норм, время.       — Знаю. Но…       Норм кивнул в сторону конвертоплана. Из его кабины кто-то выбирался. Соломенные волосы, собранные в дреды. Глаза — тёмные, насторожённые, но живые. Очень живые.       — Паук? — голос Джейка сел до шёпота.       Мальчишка спрыгнул на песок, по-кошачьи сгруппировавшись, и выпрямился во весь свой рост. Он стоял, вскинув подбородок, сжимая и разжимая ладони — нервно, часто. На его губах дрожала та особенная улыбка, которая боится, что её сотрут грубым словом или холодным взглядом.       — Да, сэр, — сказал он. Голос чуть хриплый, сломанный долгой дорогой и волнением. — Я… я правда здесь.       Джейк замер.       Он смотрел на парня так, словно видел привидение.       — Как?! — только и выдавил он.       Паук дёрнул плечом, отводя взгляд в сторону.       — Долго рассказывать, — ответил тихо. Жёстко. Потом поднял глаза и встретился с Джейком взглядом в упор. — Давайте сначала Кири поможем.       Губы парня сжались в тонкую полоску. В этом жесте было что-то взрослое, не по годам серьёзное. Что-то от прожитого страха, который не выговорить словами.       Джейк переменился за секунду.       Горечь и нежность ушли с лица, сменившись холодной, собранной решимостью командира, у которого на руках чужие жизни.       — За мной, — бросил он коротко и рванул с места почти бегом.       Норм и Паук переглянулись. Спорить не стали. Пошли следом.       Тишина висела над лагерем — хрупкая, как стрекозиное крыло. Только и слышно было, как шелестят под ногами песок да прерывисто, тяжело дышит Джейк.       В маруи пахло травами — горькой корой и сладковатым мхом.       Кири лежала на циновке. Её лицо — спокойное, расслабленное. Только чуть заметное движение грудной клетки говорило о том, что она жива. Только едва уловимая дрожь век — о том, что она всё ещё где-то там, внутри, борется. Вокруг девушки собралась вся семья с беспокойством наблюдая.       Норм опустился на колени рядом с ней — тяжело, грузно. Потрогал лоб тыльной стороной ладони. Пощупал пульс на шее — нашёл, замер, считая удары.       — Пульс слабый, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Что случилось?       Паук стоял в дверях, вцепившись в деревянный косяк. Костяшки побелели. Он не мигая смотрел на подругу и его кадык судорожно дёргался — глотал и глотал комок, который никак не хотел проходить. Присутствие парня никто сразу даже не заметил, чересчур увлеченные волнением.       Джейк сел на корточки. Взял безвольную ладонь Кири в свои — тёмные, мозолистые, огромные на фоне её тонких пальцев. Поднёс к губам. Закрыл глаза.       — Она соединилась с Древом Духов и у нее случился приступ, — сказал он глухо. — И она не проснулась.       Слова упали в тишину, как камни в воду.       Норм разжал замок медицинского ящика, и металлическая защёлка щёлкнула резко, неестественно громко в этой тишине.

***

      В маруи повисла звенящая, напряжённая тишина. Казалось, даже воздух застыл, боясь нарушить хрупкое мгновение. Веки Кири дрогнули — сначала едва заметно, потом сильнее — и, наконец, медленно, словно преодолевая огромную тяжесть, приоткрылись. В мутных от слабости глазах отразился дрожащий свет костра.       — Кири… эй… Кири, просыпайся. — Голос, хриплый от волнения, коснулся её слуха, как тёплая рука.       — Кири! Моя девочка. — Это был уже другой голос, до боли родной, тревожный.       — Мама? Паук?! — Губы Кири дрогнули в полуулыбке, взгляд заметаясь по лицам.       — Ну не Норм же, — раздался знакомый насмешливый голос и перед глазами четко появилось лицо, что у Кири перехватило дыхание.       — Обезьянчик! — сорвалось с её губ не сдержанным, а вырвавшимся из самой глубины радостным всхлипом. Она рванулась вперёд, не чувствуя боли, и повисла у него на шее, прижимаясь всем телом, как тонущий к спасательному плоту.       — Тише, задушишь, — прошептал он в её волосы, но сам сжал её так, будто боялся, что она исчезнет. — И тебе нельзя перенапрягаться. — Его ладонь легла на её затылок, пальцы бережно перебирали спутанные пряди.       — Как… как ты здесь оказался? — выдохнула Кири, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Кончики её пальцев дрожали, когда она коснулась его щеки — живой, тёплой, настоящей.       Сзади бесшумно, как хищник, подошёл Джейк. В его глазах горел лютый интерес.       — Да. Может, теперь расскажешь всем нам, — сказал он, не сводя с парня пристального, испытующего взгляда.       — Это всё Телиси, — тихо сказал парень, отводя глаза.       — Что?! — воскликнули в один голос все.       В груди Нетейама это имя отозвалось не просто болью — едким, жгучим спазмом. Он неосознанно прижал ладонь к сердцу, чувствуя, как под пальцами лихорадочно колотится пульс. Его лицо на миг исказила такая глубокая, такая неподдельная мука, что Джейк нахмурился сильнее.       — Эта мерзкая предательница спасла тебя? — голос Нейтири сочился ядом, руки, сжимающиеся в кулаки, побелели от напряжения.       — Подождите. Предательница? — Паук перевел растерянный, непонимающий взгляд с одного на другого. — Что случилось за моё отсутствие?       — Телиси предала нас, — отрезал Джейк, и каждое его слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Она с самого начала обманывала нас. Помогала Небесным Людям. Шпионила. Улыбалась нам в лицо, а за спиной готовила гибель.       — Нет. — Голос Паука сорвался на ошеломленный шёпот. — Не может быть. Не она.       — Ещё как может. — прошипела Нейтири. — Эта тварь выдала нас неприятелю. Мы все — слышишь? Все! — чуть не погибли. Наш клан укрылся в лесу. А нам — нам пришлось уйти, чтобы они смогли выжить. — Ее голос дрогнул, и она отвернулась, виляя хвостом быстро, рассерженно. — Уйти и оставить всё, что дорого!       В наступившей затем паузе было слышно только тяжёлое дыхание Нейтири.       — Ничего не понимаю, — проговорил Паук, качая головой, прокручивая в голове услышанное. — Телиси правда помогла мне. Она пыталась сбежать со мной и другими На’ви с базы. Она спасла меня!       — Сбежать с тобой? — удивился Джейк, дёрнув хвостом. Его брови взлетели вверх от этого неожиданного заявления. — Зачем ей это? Все недоуменно уставились на Сокорро.       — Те ребята, которые вытащили меня, сказали мне, что ее поймали и посадили в карцер за то, что она помогла вам. Устроила какую-то диверсию, — пояснил расплывчато Паук, всё ещё до конца не разобравшись в ситуации, произошедшей в его отсутствие.       — Она устроила? — переспросил Ло’ак, подсаживаясь ближе.       — Да. Кажется, взорвала что-то, чтобы отвлечь внимание… Не до разговоров было тогда, бро, — подметил Паук, вспоминая их веселые старты по коридорам базы.       В глазах всех присутствующих появилось изумление. Все оторопело переглядывались меж собой. Даже Нейтири, которая минуту назад кипела от ярости при упоминании Телиси, внезапно успокоилась и переменилась в лице.       Они не могли в это поверить. Неужели Телиси всё же была на их стороне? Неужели всё-таки помогла им? Нетейам внезапно, сделав шаг ближе, присел на корточки напротив Паука, его взгляд стал настойчивым и взволнованным.       — А где она теперь? — спросил он, в голосе его зазвучала тревога. — Ты знаешь? — на душе Салли стало неспокойно, а глубоко внутри вдруг заворочилось что-то знакомое, что-то что он пытался похоронить навсегда все эти месяцы.       Но парень почему-то помрачнел от его вопроса и молчал, поджав губы.       — Паук? Почему ты молчишь? Что с Телиси? — более требовательно спросил Нетейам. Его хвост активно завилял за спиной.       Паук вздохнул, понурив голову и опустив плечи.       — Телиси…больше нет, — произнес он глухо, как будто каждое слово причиняло ему боль.       Нетейам вздрогнул от холода и ужаса этих слов.       — Ч-что? — с трудом произнес Нетейам, его голос дрогнул в самом конце, зрачки сузились, он просто не мог в это поверить.       — Не может быть! — охнула Кири, ее глаза широко распахнулись от шока, ладони прикрыли приоткрывшийся рот.       — С чего ты взял? — спросил Джейк, нахмурившись с беспокойством.       — Я сам видел как в нее стреляли, — тихо произнёс Паук, и его глаза наполнились слезами от воспоминаний. — А потом бросили ее тело в реку. Я пытался ее найти…но не смог. Простите меня…       Нетейам вдруг схватил Сокорро за плечи, встряхнув.       — Ты уверен, что это была она? Отвечай! — накинулся на него Нетейам, бегая напуганными глазами по его лицу. Эмоции в нем бушевали, наслаивались друг на друга.       — Уверен… Телиси погибла, — с глубокой скорбью ответил Паук, его голос стал таким подавленным, что от него веяло безысходностью.       Нетейам дробно выдохнул, медленно отпуская парня. Его руки упали безжизненными плетями вдоль тела, а взгляд утратил сосредоточеность и свет.       Парень зажмурился, прижав уши к голове, будто его только что ударили под дых. Хотя, казалось, так оно и было. Эти слова выбили весь воздух из лёгких, весь дух из него. Он замер в шоке, пытаясь осознать услышанное. Мир словно перевернулся с ног на голову для него. И сердце вновь так заболело в груди, что перед глазами всё стало расплываться от влаги набежавшей на них.       Повисла звенящая тишина, будто всё вокруг замерло в печали.       На лицах всей семьи отразилась лишь одна эмоция. Скорбь. Как бы всё это время все Салли не были злы и обижаны на Телиси, думали что никогда не простят ей то, что она сделала, услышав эту новость внезапно, глубоко в душе, почувствовали только…боль.       Нетейам поднялся не телом — он поднялся одной только волей, собранной в кулак на самом дне отчаяния. Он оттолкнулся от косяка маруи ладонью, которая ничего не чувствовала — ни шершавости дерева, ни тепла, ни боли. И пошёл.       Ноги не слушались.       Они ступали вразносясь. Его шатало из стороны в сторону, как молодое дерево в ураган.       Воздух вокруг дрожал.       Нет, не воздух. Это внутри него всё дрожало. Клетка за клеткой, нерв за нервом, каждая крошечная частица его существа вибрировала на той частоте, на которой люди сходят с ума или умолкают навсегда.       Мосты под ногами сменились сыпучим песком, потом — мокрым. Он не заметил, как вышел на берег. Просто вдруг понял, что вокруг стало слишком пусто. Слишком тихо. Слишком много неба над головой — тяжёлого, тёмного, усыпанного звёздами, которые смотрели на него равнодушно и вечно.       Он упал на колени.       Ладони впечатались в мокрый песок, пальцы тут же погрузились в холодную кашицу, и этот холод отрезвил — ровно на секунду. А в следующую секунду его вывернуло наизнанку.       Без рвоты. Без звука.       Просто грудная клетка сжалась так, будто её обвил гигантский удав, и весь воздух, вся жизнь, весь смысл вышли из лёгких одним долгим, беззвучным спазмом с глухим то ли ревом, то ли стоном. Он сидел на четвереньках, как животное, широко раскрыв рот, и не мог вдохнуть. Воздух был — густой, влажный, солёный. Но он не проходил. Застревал где-то в горле, в глотке, в самом начале пути.       — Не… — выдохнул он. И снова: — Нет… нет…       Голос был чужим. Сиплым. Тонким, как леска.       Он выпрямился, с трудом, позвонок за позвонком, чувствуя, как хрустит шея от напряжения. Встал на колени. Руки безвольно повисли вдоль тела, пальцы дрожали мелкой, сухой дрожью.       — Нет, — уже громче, уже с надрывом. Внутри всё свербело — не физически, а как-то иначе. Как будто под кожу ему насыпали миллион раскалённых песчинок, и они жгли, и сверлили, и не давали ни вздохнуть, ни замереть, ни умереть. — Нет, нет, нет…       Он замотал головой, и косы хлестнули по щекам.       — Этого не может быть… — Он вцепился пальцами в песок, сжал. — Это не… это не так…       Он не знал, кому говорит это. Миру? Эйве? Её душе, которая, наверное, сейчас стояла где-то совсем близко, за спиной, и смотрела на него этими своими невозможными глазами?       — Нетейам!       Шаги — быстрые, лёгкие, даже на бегу почти бесшумные. Прийа. Он узнал бы её походку из тысячи.       Нетейам не обернулся.       — Уйди, — сказал он негромко и глухо. — Пожалуйста, уйди… прошу…       В его голосе не было злобы. Не было той колючей, защитной ярости, с которой он отгораживался от неё раньше. Была только усталость. Бесконечная, до костей, до дна. И ещё — страх, что если кто-то сейчас до него дотронется, он рассыплется. Просто исчезнет, как песок между пальцами.       Прийа не ушла.       Она замерла в трёх шагах, тяжело дыша — она бежала, бежала с той самой минуты, как увидела, как он вышел из маруи.       — Я понимаю, как тебе больно, — сказала она. Голос её дрожал, но не ломался. В нём была та особая, женская твёрдость, которая цветёт только там, где боль чужого человека становится своей. — Позволь мне помочь тебе.       Она протянула руку.       Прийа не лезла, не навязывалась — она просто предлагала.       И это было хуже всего.       — Я сказал — уйди! — выкрикнул Салли, и голос его сорвался на хрип, прорванный где-то в середине. — Оставь меня! ОТВЯЖИСЬ!       Крик ударил в ночь, пронзил тишину, разлетелся над водой и рассыпался там, далеко, где волны встречаются с небом. Он не смотрел на неё. Он вообще не мог ни на что смотреть — мир плыл, двоился, распадался на цветные пятна.       — Прости… — выдохнула Прийа.       Прийа опустила руку. Не резко, не обиженно — медленно, так медленно, будто прощалась с чем-то важным. Она сделала шаг назад. Потом ещё один.       — Я буду рядом, — сказала она одними губами. — Когда захочешь.       И ушла.       Не далеко. Села на корточки у сухого дерева, в двадцати шагах от него, и обхватила колени руками. Её силуэт слился с тенями. Только глаза светили в темноте — две мокрые искры.       Нетейам остался один.       И вот тогда, когда вокруг стало пусто — по-настоящему пусто, не потому что она ушла, а потому что Её не стало во всём этом мире, — тишина накрыла его с головой.       Он медленно сел на песок. Поджал ноги. Обхватил себя за плечи — судорожно, крепко, будто боялся, что его разорвёт на части изнутри.       Её больше нет.       Мысль эта не была острой. Словами её не описать. Это было как… как если бы весь мир вдруг стал выцветшей, плоской картинкой. Исчезли цвета. Исчезли звуки. Даже боль исчезла — осталась только тупая, ноющая пустота там, где ещё пару часов назад жило, колотилось, надеялось его сердце.       Воспоминание пришло без спроса.       Он снова увидел её лицо — то самое, в их последний день. Заплаканное. Она что-то говорила — что-то важное, он это знал, но тогда, в момент глупой, безрассудной злости, он не слушал. Он кричал. Отталкивал. Закрывался спиной, как щитом.       — Ты мне омерзительна, — сказал он ей тогда.       И она ушла.       И не вернулась.       Где-то в горле заклокотал звук — не плач, не стон. Что-то звериное, первобытное. Нетейам стиснул зубы так, что свело челюсть, и спрятал лицо в ладонях. Плечи его заходили ходуном, но слёз не было. Глаза оставались сухими, раскалёнными, как пустыня в полдень.       Он должен был поверить ей.       Обязан был.       Она пришла к нему тогда — уставшая, сломленная, с тенью такой глубокой боли в глазах, что он должен был понять сразу. Но он не понял. Или не захотел. Он выбрал обиду. Выбрал гордость. Выбрал то, что убило её.       Или не он? Он не знал. Он вообще больше ничего не знал.       — Прости, — прошептал Нетейам в пустоту. — Прости меня. Прости. Прости.       Слово рассыпалось на тысячи осколков, каждый из которых впивался в его душу острее ножа.       Он обнял колени, прижал их к груди и замер, качаясь вперёд-назад — медленно, ритмично, как маятник, который отсчитывал не время, а оставшиеся крупицы его здравомыслия.       Море шумело у его ног. Звёзды равнодушно мерцали. Где-то за спиной, в двадцати шагах, неподвижно сидела Прийа и молча смотрела на него, кусая губы до крови.       Она не подходила. Она просто ждала.       А Нетейам сжимал в руке ту самую бусину — её бусину — и обещал себе, что никогда, никогда больше не отпустит того, кого любит.