Между двух миров

      Небо над головой было чистым, голубым, без единого облака. Воздух был прозрачным и сладким, как вода из горного ручья. Даже океан был спокоен сегодня.       Смеясь, словно дети, двое юных на’ви вместе рассекали небо, проносясь над водой гладью, верхом на своих икранах.       Завершая свой полёт, они приземлились на ветвь гигантского мангровогого дерева, неподалёку от деревни Ава’атлу.       Телиси спрыгнула аккуратно со спины Дамзы, но заметив что седло за время палета немного съехало на бок, решила всё поправить. Вернув его на место, она подзатянула ремни, как вдруг её кто-то ущипнул легонько за кончик хвоста.       Она тут же с неожиданным возгласом подпрыгнула оборачиваясь на игриво улыбающегося парня.       Девушка хитро прищурилась и с азартом кинулась на него желая поймать за хвост, но юноша ловко извернулся и схватил ее сам, обхватив руками за талию.       — Попалась, — довольно растягивая губы в улыбке, прошептал жарко он возле её уха. Мурашки галопом пробежали по коже девушки, когда она ощутила горячее дыхание и прикосновение теплых губ на своей шее.       — Я тебя люблю, — сказал нежный голос.       Голос, который Салли знал лучше, чем свой собственный. От которого в груди что-то затрепетало.       Нетейам улыбнулся. Он и забыл, как сильно скучал по ней — по её улыбке, по её глазам, по тому, как она наклоняла голову, когда смущалась. Волосы её были распущены, струились по плечам, переливались в солнечном свете. Ветер играл с ними, поднимал пряди, бросал на лицо — и она убирала их за уши привычным жестом, от которого у Нетейама сжималось сердце.       На ней была только набедренная повязка и лёгкая накидка из тонкой ткани — почти прозрачной, почти невесомой, цвета утреннего неба. Она облегала её тело, как вторая кожа, и ветер играл с её краями, обнажая то плечо, то изгиб шеи.       Её кожа сияла. Буквально — она светилась изнутри мягким, тёплым светом, как будто Эйва сама коснулась её своим дыханием. На скулах горел лёгкий румянец.       Она смотрела на него.       Только на него.       И в её взгляде было всё — тоска, надежда и любовь. Та самая любовь, которая не умирает даже, когда всё вокруг рушится.       — Мы снова вместе, любовь моя. Навсегда, — с чувством сказала девушка. — Теперь ни что не разлучит нас больше.       Голос её был тихим, ласковым, как вода, шепчущая о чём-то сокровенном. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Нетейама всегда замирало сердце. Немного виноватой. Немного смущённой. И совсем немного — печальной.       — Я так боялась, что не увижу тебя больше, — добавила она. И протянула руку.       Нетейам, сглотнул ком, вставший поперек горла от волнения.       Она взяла его за руку. Пальцы её были тёплыми, живыми. Нетейам сжал их осторожно, боясь сломать, боясь, что она исчезнет, как исчезают все хорошие сны, стоит только сжать слишком сильно.       Но она не исчезла.       Телиси сжала в ответ — крепко, почти до боли.       — Помнишь как мы встретились? — спросила она.       — Помню, — ответил Нетейам, робко улыбнувшись уголком губ, вспоминая то, как девушка спасла его. Их первую встречу.       — Ты был таким милым и…забавным.       — Я волновался, — признался он.       — Я знаю. — Она улыбнулась. Глаза её сияли — золотые искры на тёмном фоне зрачков. — Я тоже волновалась, когда впервые увидела тебя.       Телиси прижалась к нему ближе. Они стояли друг напротив друга — так близко, что Нетейам чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание, видел, как бьётся быстро жилка на её шее. Его собственный пульс уже стучал громко в висках. Ладони покалывало от желания прикасаться к ней.       — Я скучала, — прошептала Телиси ласково и дыхание Салли сбилось.       — Я тоже, — ответил он почти шепотом с лёгкой хрипотцой.       Она подняла руку и коснулась его лица. Пальцы её скользнули по его скуле — медленно, почти благоговейно. Потом по губам — кончиками, едва касаясь. Потом по подбородку — вниз, к шее, к груди.       Нетейам закрыл глаза, наслаждаясь, тая. От её прикосновений по коже бежали мурашки — от шеи до кончика хвоста, от плеч до пальцев ног. Он чувствовал каждую клеточку своего тела, каждое нервное окончание, которое тянулось к ней, хотело её, звало. Огонь будто прокатился по его жилам, воспламеняя кровь и внизу живота уже знакомо стало разливаться возбуждение.       — Открой глаза, — попросила Телиси с нотками вожделения в голосе.       Он открыл, тяжело дыша, сквозь приоткрытые губы.       И увидел, как она сбрасывает накидку. Ткань упала на траву бесшумно. Телиси стояла перед ним — обнажённая, беззащитная, прекрасная. Солнечный свет падал на её кожу. Каждый изгиб, каждая линия, каждая тень на её теле были совершенны — не потому, что она была идеальной, а потому, что это была она.       Нетейам чуть не подавился воздухом, пожирая глазами ее тело, с каждой секундой чувствую как сильнее жгут затягивается внизу живота и ткань набедренной повязки натянулась. Парень протянул руку, ощущая как сердце заколотилось в груди.       Телиси шагнула в его объятия — и он прижал её к себе, чувствуя, как её тело приникает к его, как её грудь прижимается к его груди, как её бёдра встречаются с его бёдрами, как её хвост обвивает его ногу, не давая отстраниться.       Она пахла лесом. Мокрой корой после дождя, свежими листьями, цветущим мхом и чем-то ещё — чем-то сладким, тёплым, сокровенным. Её запах. Тот самый, который он запомнил навсегда. Который сводил его с ума и заставлял сердце и тело гореть бешенным огнем.       Телиси вдруг задрожала. То ли от возбуждения, то ли от волнения. Нетейам гладил её по спине — медленно, успокаивающе, чувствуя, как под его ладонями напрягаются и расслабляются мышцы. Его пальцы скользили по позвоночнику — снизу вверх, от копчика до шеи, и она выдыхала с каждым движением, расслаблялась, таяла.       Телиси легонько отстранилась и, обхватив его румяное лицо, поцеловала его первой. Губы её были мягкими, тёплыми, чуть влажными. Они прижались к его губам — сначала легко, как вопрос, потом настойчивее. Нетейам раскрыл рот, и её язык скользнул внутрь — осторожно, дразняще, пробуя его на вкус. И его будто прошибло током, волна возбуждения прошла по всему телу, кровь горячей лавой устремилась вниз.       Юноша застонал — тихо, из глубины груди. Руки его скользнули ниже — на её талию, на бёдра. Он сжал их — и она выгнулась навстречу, впилась ногтями ему в спину, оставляя красные полосы, прижимаясь пахом к его уже внушительному возбуждению.       Телиси ластилась об Нетейама, искала телесный контакт, ласкала тело руками, приникала всё сильнее к губам, чуть покусывая их иногда.       — Я хочу тебя, — прошептала Телиси ласково с предыханием, обжигая губы своим жарким дыханием.       И в следующую секунду медленно опустилась на колени перед ним.       Нетейам смущённо замер, сгорая от вожделения.       — Что ты делаешь? — спросил он тихо, наблюдая за тем как игриво девушка смотрит на него, улыбаясь, ловко и быстро снимая единственный предмет одежды с его бедер.       Парень прерывисто выдохнул, застонав, когда Телиси подмигнула ему, пару раз проведя рукой вдоль его возбуждённого члена, склонившись так, чтобы вобрать головку в рот. Она почти мгновенно заскользила по всей длине — до тех пор, пока не уткнулась носом в его пах.       Задержавшись секунд на десять в таком положении, девушка дала ему почувствовать пульсацию вокруг его разгоряченного достоинства.       У Салли рефлекторно закатились глаза от нахлынувшего на него удовольствия, а рука сама будто вцепилась в волосы Телиси. Дыхание стало ещё более частым и рваным.       Спустя несколько секунд Телиси всё же выпустила его ствол с громким влажным звуком, словно пробка только что вылетела из бутылки.       — Нравится? — усмехнулась лукаво девушка, ласково поглаживая его влажное и ещё более затвердевшее достоинство.       Из уст Нетейам в ответ лишь вырывались сладостные стоны и тяжёлое дыхание, а пальцы сильнее сжали волосы Телиси.       — Ты только мой, — промурлыкала Телиси покорно и с радостью принимая его ствол в себя, не забывая при этом то сжимать его губами, то щекотать головку языком, слизывая прозрачную выступающую смазку, которая постоянно появлялась снова.       Спустя пару минут ее махинаций, парень остановил девушку, оттянув за волосы, подняв на ноги, и без слов увлек в благодарный пылкий поцелуй.       — Ты, как я погляжу, любишь играть с огнем, — эта фраза была произнесена около уха Телиси, и в этот же миг его пальцы устремились вниз и слегка прошлись вдоль расщелины, собирая проступившую влагу.       — О, да, — простонала она в ответ. — И я хочу, чтобы ты дал волю этому огню, — она обняла его за шею, поцеловав почти отчаянно, с какой-то неприкрытой мольбой.       — Именно так я и собираюсь поступить, любимая, — прошептал Нетейам томно, проталкивая пальцы в ее лоно, вынуждая девушку издать то ли вздох, то ли стон, позволяя своим ноготкам впиться в его плечи.       — Ммм, ещё… пожалуйста, — простонала Телиси, цепляясь за него, как за спасательный круг от переизбытка чувств.       — Как же я люблю тебя, — облизывая ее пересохшие губы, прорычал Нетейам.       — Нетейам! — выкрикнула Телиси, когда он ввел пальцы до упора.       Парень принялся дразнить ее соски языком, но слыша и видя, как она изнывает от желания, пожалел любимую.       Они припали к губам друг друга с такой дикой страстью и опустились плавно на траву, покрывавшую ветвь, не отрываясь друг от друга. Трава была мягкой. Она приняла их, обняла, укутала — спрятала от неба, от солнца, от всего мира.       Нетейам накрыл любимую всем телом. Она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание. В глазах её горели золотые искры — не солнце, не свет, а что-то другое.       Нетейам потянулся к ней — и она позволила. Он целовал её шею — долго, медленно, от уха до ключицы. Она запрокинула голову, и он чувствовал, как бьётся её пульс под его губами. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук — в такт его сердцу.       Юноша целовал её плечи — сначала правое, потом левое. Кожа её была гладкой, и горячей, как солнце.       Он целовал её грудь — и она выдохнула его имя так, что у него всё перевернулось внутри.       — Нетейам, — прошептала она ласково и возбуждённо.       Салли поднял голову, посмотрел на неё. Её глаза были закрыты. Ресницы дрожали. Губы были приоткрыты, и он видел кончик языка — влажный, розовый.       — Не останавливайся, — умоляла Телиси.       И Нетейам не смел остановиться. Он гладил её грудь — ладонью, кончиками пальцев, губами. Пальцы девушки вжимались в его спину, в его плечи, в его бёдра — везде, до куда могли дотянуться.       Но этого было определено мало им обоим. И пламя внутри обоих раскалилось до придела.       Телиси отпрянула от Нетейама и одарила его кокетливой улыбочкой, широко разведя ноги в стороны, так чтобы он разместился между них, приглашая.       — Возьмёшь меня, любовь моя? Или остановимся? — предложила она, наблюдая, как вздымается его возбужденный член, готовый так сладко, так дико ворваться в неё.       — Не издевайся надо мной, Телиси, — отчеканил Салли, едва ли не испепеляя ее взглядом горящих глаз.       — Так чего же ты ждешь? Иди сюда, — девушка откинулась назад и погладила себя ласково между ног, заводя этим парня ещё больше.       Он рокочуще и возбуждённо зарычал. А через секунду Телиси сладостно закричала, когда он безжалостно вогнал в нее свой ствол, сразу же ухватив за тыльную сторону шеи, притягивая к себе.       — Ты сама напросилась, — прорычал Нетейам в ее губы, сгребая в охапку волосы, впиваясь зубами в тонкую шею, отчего она взвизгнула.       Он закинул ее ноги себе на плечи, тем самым согнув девушку почти пополам, своими неистовыми толчками лишний раз доказывая, что она принадлежит только ему.       Салли жадно накрыл губы любимой, совершая несколько толчков под разными углами, приводя ее в восхитительный экстаз, судя по блаженной улыбке и громким стонам. Задыхаясь, она обвилась руками вокруг шеи парня, отдавая ему всю себя и беря взамен то, что он мог ей предложить. Свою страсть, свою любовь.       — С тобой я напрочь теряю голову, милая, — прошептал он, самостоятельно насаживая Телиси на свой член, скривившись в предвкушении скорого финиша, кусая губы то свои, то возлюбленной.       Нетейам забыл, как дышать от удовольствия что распространялось по каждой клеточке его тела словно кипящая лава. От вида наслаждения на лице возлюбленной, которая молила его не останавливаться, крепче цепляясь за него.       Воздух вокруг них стал густым, горячим, почти жидким. Трава под ними шелестела в такт движениям, ветер гладил их разгорячённые тела.       Телиси вскрикнула — тихо, счастливо, и замерла на мгновение, а потом расслабилась, упала на траву, раскинув руки, тяжело дыша.       Нетейам обнял её. Крепко. Почти до боли. Она была горячей. Мокрой от пота. Дрожащей.       И живой.       — Не отпускай меня, — прошептала Телиси ему в шею.       — Никогда, — ответил Нетейам, чувствую как сердце мурлычет в груди от счастья, что она рядом.       Девушка прижалась сильнее. Он чувствовал, как бьётся её сердце — в унисон с его. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.       — Останься со мной, — попросил он. Даже не просил. Он умолял.       — Я всегда с тобой, — ответила тихо Телиси.       Нетейам улыбнулся и закрыл глаза. Вдохнул её запах. Почувствовал тепло её тела. Услышал, как она шепчет его имя. И не было предела его ликованию. Салли был в неописуемом блаженстве.       Но когда открыл глаза — её не было.       Сначала он не понял. Вокруг было всё также. Тепло тела Телиси ещё чувствовалось на его коже. Запах её волос всё ещё щекотал ноздри.       Но она сидела к нему спиной. В двух шагах. Обхватив колени руками. Не двигалась. Хвост её безвольно лежал на траве — серой, пожухлой, сломанной.       — Телиси? — позвал озадаченно Нетейам.       Молчание.       — Что не так? — он приподнялся на локте, протянул руку, чтобы коснуться её плеча.       Она отдёрнулась.       — Не трогай меня, — сказала она. Голос был глухим, чужим — не её. Словно говорил кто-то другой, прячась за её губами.       — Телиси, что случилось? Я сделал что-то не то? — забеспокоился Нетейам.       Она молчала. Трава вокруг неё стала серой. Не просто пожухлой — мёртвой. Она тянулась к ней, обвивала её лодыжки, ползла выше, к коленям, к бёдрам. Серая, ломкая, пахнущая гнилью.       — Посмотри на меня, — попросил он. Голос дрогнул.       Она повернулась.       И Нетейам замер. Перед ним была не его любимая. Не Телиси.       Труп.       Её кожа была серой, как пепел. Не просто бледной — мёртвой. Она обтягивала скулы так туго, что проступали очертания костей, а под глазами залегли чёрные провалы, похожие на синяки после долгой болезни. Губы — потрескавшиеся, чёрные, запёкшиеся. Они шевелились, но звука не было. Глаза — мутные, белые, без зрачков. Как у рыбы, выброшенной на берег. Как у той, кто уже видела мир за гранью. Раны покрывали её тело.       Нетейам не сразу заметил их — сначала увидел лицо, потом опустил взгляд. И пожалел.       Кровь сочилась из ран густыми, тёмными каплями — не красными, почти чёрными.       — Телиси… — прошептал он, а внутри всё похолодело.       Она открыла рот. Кровь хлынула из него — не тонкой струйкой, а потоком, чёрным и густым. Она потекла по подбородку, по шее, по груди. Из уголков глаз тоже потекла кровь — две тонкие дорожки, похожие на слёзы. Они оставляли за собой красные следы на серых щеках.       — Ты… — промолвила Телиси.       Голос был низкий, хриплый, как треск сухой ветки. В нём слышалось что-то древнее, чужое, беспощадное — голос самой смерти.       — Это твоя вина, Нетейам.       Он отшатнулся. Попытался подойти, но ноги увязли в чёрной грязи, в которую превратилась трава.       — Я… я не понимаю… — парень задышал чаще, чувствуя как волнение всё больше охватывает его.       — Ты оставил меня, — голос Телиси становился громче. Кровь текла быстрее. Небо потемнело над ними. Ветер поднялся и развивал ее волосы.       — Нет. Я…я не хотел, чтобы так… Я не знал, что ты… — Нетейам не узнавал свой собственный голос. Он стал напуганным, до чёртиков взволнованным.       — Ты бросил меня! — закричала Телиси в гневе. В крике её было столько боли, что у Нетейама защимило сердце. — Меня схватили по твоей вине. И убили.       Она поднялась. Тело её двигалось неестественно — дёргано, с хрустом, как будто кости ломались и срастались заново с каждым шагом. Она шла к нему, оставляя за собой кровавый след.       — Я умирала в лесу, Нетейам. Одна. В темноте. Я звала тебя. Ты слышал?       По телу Нетейам пробежаоа дрожь. Он не мог ответить. Не мог дышать.       — Я кричала твоё имя, — прохрипела Телиси. — Я кричала. Кричала, пока сердце не остановилось. А ты…       Она остановилась в сантиметрах от него. Кровь капала с её подбородка на его грудь.       — Ты даже не вспомнил обо мне, — прошептала она.       — Это неправда, клянусь тебе, — выдохнул он, качая головой. Слёзы жгли безжалостно его глаза. — Я каждый день… я каждую ночь…       — Ты забыл, — перебила она. — Ты захотел забыть. Потому что помнить больно. Потому что легче думать, что я предательница, чем признать, что ты меня бросил. Бросил одну.       Она протянула руку — и коснулась его щеки. Пальцы были ледяными. Мёртвыми. Нетейам вздрогнул. Две одинокие крупные капли скатились по его щекам.       — Нет…нет, любовь моя, — прошептал он, хватая ее холодные пальцы. — Я не…       — Это твоя вина, — продолжала она, не слушая. Губы парня задрожали, чувство вины душило, заставило опустить покорно взгляд. — Ты виноват в моей смерти, Нетейам. И ты никогда не сможешь это исправить.       Земля под ней вдруг разверзлась и она упала в темноту. Её падение было бесконечным — она падала, падала, падала, а её глаза всё ещё смотрели на него. Мутные. Мёртвые. Обвиняющие.       — Нет! — закричал Нетейам, протягивая руки за ней, но было поздно. — Нет, Телиси, вернись! Прошу тебя! Нет!       Он бросился за ней — в чёрную пустоту, в холод, в ничто.       И провалился.

***

      Нетейам проснулся с криком. Он сел в гамаке так резко, что ударился головой о низкую балку маруи. Боль обожгла темечко — но он не заметил её. Сердце колотилось где-то в горле, вырываясь наружу. Лоб был мокрым от пота. Дыхание — рваным, хриплым, как после долгого бега. Всё тело дрожало.       — Нетейам? — рядом зашевелилась Нейтири. Крик сына разбудил её мгновенно. Она вскочила и подбежала к нему.       — Что случилось? — голос её был сонным, испуганным. Она опустилась рядом, схватила его за плечи. — Ты кричал.       Нетейам не мог ответить. Перед глазами всё ещё стояла она — Телиси. Серая кожа. Мутные глаза. Кровь, текущая изо рта.       — Просто сон, — выдохнул парень рвано. — Просто кошмар…       Нейтири посмотрела на него. Её взгляд — острый, цепкий — скользнул по лицу сына, по дрожащим губам, по расширенным зрачкам. Она была воином. Она умела читать страх. И материнское сердце било тревогу в груди.       — Какой сон? — спросила она тихо, ласково погладив сына по голове.       — Не помню, — солгал Нетейам, мотнув головой. И вышел стремительно из маруи.

***

      Дни превращались в недели, недели — в месяцы.       Время в Меткайина текло иначе, чем в лесу. Здесь его мерили не высотой солнца над кронами, а приливами и отливами, дыханием океана, который никогда не замолкал. Лагуна переливалась всеми оттенками бирюзы на рассвете и темнела до свинца перед штормом. Рифовые На’ви постепенно привыкли к пришельцам — так привыкают к новой кости после старого перелома: сначала ноет, потом затихает, потом становится частью тела.       Даже Аонунг, главный насмешник и скептик, наконец принял лесных, а Тоновари однажды на охоте хлопнул Джейка по плечу своей тяжёлой ладонью и сказал при всех охотниках: «Ты настоящий Меткайина, Торук Макто». Это было высшей похвалой. Нейтири после этого заметила, как муж впервые за долгое время позволил себе не напрягать спину в присутствии рифовых.       Но настоящей переменой стал Ло’ак. Мальчик, который всегда был тенью старшего брата, вдруг расцвёл. Он пропадал за рифом часами, возвращался с горящими глазами. Все видели — и все молчали. О тулкуне-изгое Паякане не говорили вслух, как не говорят о вещах, которые могут отнять. С их первой встречи за рифом парень был неразлучен с тулкуном, пусть это и было запрещено. Но Ло’аку никто не указ. Наконец то у него появился тот, кто все цело понимает его и он не собирался его так легко бросать.       Джейк подозревал. Нейтири догадывалась. Но каждый вечер, когда Ло’ак шептал: «Я скоро, мам» — и нырял в бирюзовую бездну, они смотрели друг на друга и молчали.       Потому что впервые за много месяцев их сын жил.       А вот Нетейам — нет.

***

             Нетейам Он стал другим. Это видели все, но никто не смел спросить.       Его движения, раньше плавные, как у охотника, сделались рублеными, механическими. Он вставал затемно — когда небо ещё было цвета потухшего угля, — и первым выходил в море. Возвращался, когда солнце уже клонилось к закату, с рыбой, с добычей, с идеально выполненным долгом. Он учил младших. Он патрулировал рифы. Он чинил маруи, когда никто не просил.       Салли делал всё, чтобы не оставаться наедине с собой.       Но по ночам, когда деревня засыпала, Нетейам часто уходил. Бесшумно, как тень, скользил к дальнему берегу — туда, где океан разбивался о чёрные скалы, и никто, даже небесные светила, не могли за ним наблюдать. Там он сидел на холодном камне, обхватив колени, и смотрел в бесконечную темень воды.       Иногда он шептал что-то. Имя. Которое не произносил при дневном свете.       Телиси.       Он оплакивал её каждую ночь, но ни разу не проронил слезы при людях. Он стал старше на десять лет за эти месяцы. Его улыбка — та, широкая, мальчишеская, которую так любила мать, — исчезла, будто её никогда не было.       Нейтири видела. Она подходила к нему иногда, садилась рядом, молчала. А потом гладила по голове, как в детстве, и уходила. Потому что некоторые раны нельзя залечить словами. Но ей хотелось хотя бы поддержать.       Однажды она сказала Джейку:       — Наш сын превращается в камень.       Джейк долго молчал. Потом сухо ответил:       — Лучше камень, чем труп.

***

      Солнце клонилось к закату, окрашивая лагуну в расплавленные оттенки меди и пурпура. Тихий плеск волн о песчаный берег звучал убаюкивающе, словно сама природа пыталась унять тревогу, гнездившуюся в груди. Нетейам сидел в одиночестве, скрестив ноги, на влажном песке в тени нависающих мангровых корней. Его длинные косички цвета воронова крыла падали на лицо, скрывая напряжённые скулы и грустные глаза.       В его руках — обломок мягкого, податливого дерева — медленно превращался в фигурку илу. Длинное, обтекаемое тело, изогнутая шея, полураскрытые крылья-плавники. Он вырезал её для Тук, для её новых друзей из Меткайина, но мысли парня блуждали далеко отсюда. Лезвие из клыка танатора скользило по дереву машинально, почти неосознанно — в каждом неуверенном движении чувствовалась усталость. Он часто останавливался, смотрел на темнеющую гладь океана и сжимал челюсти.       — Вот ты где!       Голос, мягкий, но встревоженный, заставил его вздрогнуть. Нетейам резко обернулся, захваченный врасплох. Фигурка чуть не выскользнула из пальцев. Он увидел три силуэта, которые ступили на прохладный песок, спрыгнув с подвесного моста.       Цирея шла первой. Её походка была лёгкой, но плечи напряжены. Чуть позади, кусая губу, шла Прийа — её хвост нервно дёргался из стороны в сторону. Аонунг замыкал шествие; его массивная фигура обычно внушала спокойствие, но сейчас даже он выглядел мрачным.       Нетейам отложил игрушку на песок и, всё ещё сидя, настороженно прищурился.       — Что случилось? — спросил он голосом, ставшим вдруг чужим — тяжёлым и низким. Он уже знал ответ. Знал по той пульсирующей жилке на виске, которая начинала биться каждый раз, когда он думал о младшем брате.       Цирея шагнула вперёд и торопливо, сбивчиво заговорила, теребя край набедренной повязки:       — Ло’ак снова сбежал. Мы хотели остановить его у барьерного рифа, но… — она сглотнула, — кажется, он опять поплыл к Паякану.       Имя «Паякан» повисло в воздухе. Сердце Нетейама пропустило удар. Паякан. К которому снова потянуло его глупого, отчаянного, младшего брата.       Нетейам тяжело вздохнул — так вздыхает человек, который поднимает непосильный груз в сотый раз, понимая, что никто другой этого не сделает. Вздох этот вырвался из самой глубины лёгких, и плечи его опустились ещё сильнее, прежде чем распрямиться с холодной решимостью.       — Пора это заканчивать.       Он поднялся. Движение было резким, но не суетливым — как распрямляется пружина, которую слишком долго сжимали. Нетейам стряхнул с колен песчинки и деревянную стружку, на миг бросил последний взгляд на недоделанного илу, оставленного лежать на тёмном песке, а потом на друзей.       Его глаза, встретившись с глазами Циреи, впервые за долгое время не выражали усталости. Там горел огонь.       — Он не рассказывал тебе, где они видятся? — спросил он коротко, стальным тоном, не терпящим возражений.       — Кажется в Западной бухте, где скалы Трёх Братье, — тихо ответила Цирея, и в её голосе прозвучало облегчение — она ждала этого момента.       Нетейам кивнул, перевёл взгляд на тёмную полосу океана на горизонте, где волны уже сливались с небом, и сделал первый шаг вперёд.       — Тогда чего мы ждём?       Песок глухо заскрипел под его пятками, когда он решительно направился к воде, оставляя позади резную фигурку, одиночество и терпеливую боль — все те тяжёлые мысли, что удерживали его на берегу так долго.

***

      Маруи вождей Меткайина была просторной — здесь могло разместиться два десятка воинов, не теснясь. Сводчатый потолок из сплетённых ветвей поднимался высоко над головой, а стены из циновок были украшены раковинами, зубами акул и высушенными морскими звёздами — знаками власти и могущества клана, который веками правил этими водами.       Но сейчас это просторное помещение казалось тесным. Душным. Как клетка, из которой нет выхода.       Воздух внутри стал тяжёлым, пропитанным гневом, обидой и тем особым напряжением, которое бывает перед бурей — когда небо темнеет, ветер стихает, и даже птицы замирают в ожидании удара.       Ронал стояла, расправив плечи, и её голос резал тишину, как лезвие ножа — остро, безжалостно, не оставляя шанса на защиту.       — Ты это допустила! — тсахик смотрела на дочь, и в её бирюзовых глазах горело разочарование, которое было больнее любого крика, больнее любой боли, которую она могла бы причинить своими руками. — Ты дала ему установить с изгоем связь!       Ронал сделала шаг вперёд, и её тень упала на Цирею, накрыв её с головой. Её хвост бил по полу — раз, два, три — ритмично, тяжело, как маятник, отсчитывающий секунды до катастрофы.       Цирея стояла, опустив голову. Её волосы упали вперёд, скрывая лицо. Плечи её дрожали — мелкой, едва заметной дрожью, которую могла заметить только мать. Она сжимала кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы ран. Её хвост прижался к ноге — признак страха, который она пыталась скрыть.       Глаза ее влажно поблескивали. Но она не плакала. Не смела.       Тоновари шагнул вперёд. Его движение было медленным, тяжёлым. Он прошёл мимо жены, встал прямо перед дочерью, и теперь его тень накрыла её — огромная, давящая.       Он говорил медленно, вкрадчиво.       — Цирея! — сквозь зубы произнес сурово Тоновари. Пауза и тяжёлый вздох. Мужчина ждал, чтобы она подняла взгляд. И Цирея медленно и робко подняла глаза на отца, сжимая губы.       — Ты разочаровала меня, дочь. — Голос его был низким, тяжелым. Брови сдвинулись к переносице. Цирея стыдливо опустила глаза в пол.       Тоновари перевёл взгляд на Ло’ака.       Ло’ак стоял рядом с Циреей — не касаясь её, но так близко, что их плечи почти соприкасались. Он держался прямо, расправив спину, но его руки чуть дрожали.       — А ты, — продолжал Тоновари. — Сын великого воина. Как же ты неразумен.       Ло’ак смотрел прямо перед собой — не на Тоновари, а сквозь него, куда-то в стену, где висели раковины предков. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили под кожей. Внутри него боролись два голоса: один кричал «замолчи, спасай себя», другой шептал «Паякан не заслужил этого».       Он сделал вдох — глубокий, чтобы успокоиться, но воздух не помог. Он обжёг лёгкие, как огонь.       — Паякан спас мне жизнь, — сказал он. — Голос его был тихим, но твердым. И прозвучал он громче крика. — Вы его не знаете!       — Тише, Ло’ак, — прошептала Цирея, не поднимая головы.       Её пальцы метнулись к его руке, схватили ее, дёрнули — резко, отчаянно, как будто она пыталась удержать его на краю пропасти.       Тоновари поднял руку. В этом жесте было требование тишины. И тишина наступила. Даже вода под навесом, казалось, замерла. Даже ветер перестал шевелить листья на деревьях.       — Сядь, — сказал он с напряжением в голосе.       Ло’ак медленно присел. Цирея тоже напуганно чуть ли не прижалась к циновке, немного склонившись в поклоне.       — Слушай моё слово, — сказал Тоновари, глубоко вздохнув, обращаясь к Ло’аку. Но обратились во слух все.       В правом углу маруи, скрестив руки на груди, стоял Нетейам. Он прислонился плечом к опорному столбу, и его поза говорила о спокойствии, которого он не чувствовал. Ноги его были скрещены в щиколотках, хвост обвивал левую икру — признак того, что он пытался сдерживать себя. Но его глаза выдавали всё: в них горела злость — на брата, на ситуацию, на себя, за то, что не успел помешать, на то, что он не мог вмешаться, не мог остановить этот разговор, не мог сделать ничего, кроме как стоять и слушать.       Его челюсть была сжата — желваки ходили под кожей. Ноздри раздувались при каждом вдохе. Пальцы, скрещённые на груди, сжимали предплечья так сильно, что кожа под ними бледнела.       Он молчал, стиснув зубы. Его хвост бил по икре ритмично, нервно, выдавая напряжение, которое он не мог скрыть.       Рядом с ним, прислонившись плечом к столбу, стоял Аонунг. Его лицо было искажено недовольством — брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в тонкую линию, поджаты так, что побелели.       Он стоял, скрестив руки на груди — так же, как Нетейам, но в его позе была не сдержанность, а вызов. Он был на стороне родителей. Он был с ними всем телом, всем взглядом, каждым движением своего хвоста, который мерно покачивался из стороны в сторону — спокойно, уверенно, как у того, кто знает, что прав.       Он качал головой — едва заметно — каждый раз, когда Ло’ак открывал рот. Этот жест был почти незаметен, но те, кто смотрели, видели его. И понимали.       Нейтири и Джейк стояли чуть поодаль, ближе к выходу.       Нейтири держала руку мужа — не за руки, а за предплечье, пальцы её обхватывали его руку выше запястья, крепко, почти до боли. Это был жест не поддержки — он был нужен ей самой, чтобы не вмешаться раньше времени. Её глаза были прикованы к сыну, и в них читалась мольба: «Не говори ничего. Не делай хуже. Пожалуйста».       Джейк стоял прямо, его плечи были расправлены, но опущены — поза человека, который несёт тяжёлый груз. Его лицо было непроницаемо, как каменная маска. Только глаза — только они выдавали, что творилось внутри. В них была усталость. Глубокая до мозга костей, до самой души. Усталость от войны, от бегства, от бесконечных споров, которые он не мог остановить. Его рука, свободная от захвата жены, висела вдоль тела — пальцы слегка подрагивали.       Тоновари начал говорить.       — Во времена первых песен, когда Эйва только учила детей своих говорить на языке ветра и волн, тулкуны сражались за территорию, — мужчина говорил спокойно, уверенно, заглядывая в глаза Ло’ака, пытаясь донести до него весь вес своих слов. — Они сражались за стада, за самок, за право вести за собой. И они сражались ради мести — жизнь за жизнь. — Его голос стал глубже, раскатистее. Ло’ак с серьезным лицом, внимательно слушал. — Но они со временем поняли, что даже справедливо пролитая кровь лишь продолжает кровопролитие.       Он замолчал.       Тишина стала такой плотной, что слышно было, как вода плещется под настилом — тихо, бесконечно, как само время.       — Месть рождает месть. Смерть — смерть. Это круг. И в этом круге нет победителей. Нет конца.       Он посмотрел на Ло’ака — прямо, в глаза. В его взгляде не было гнева. Только правда. Тяжёлая, как камень, неопровержимая, как закон.       — Поэтому у них убивать запрещено. Это не просто правило. Это закон их существования. Тот, кто убивает — даже случайно, даже защищаясь, даже по незнанию — становится убийцей. Стадо изгоняет его. Он один. Он вне закона. Его имя не произносят вслух.       Ло’ак побледнел. Он знал всё это — слышал от Циреи, от старейшин Меткайина, от самого Паякана.       Но слышать из уст вождя было иначе.       Тяжелее. Окончательнее. Как приговор, который нельзя обжаловать.       — Паякан — убийца, — сказал Тоновари. — А значит, он вне закона.       Ло’ак не выдержал.       Внутри него что-то сломалось — как пересохшая ветка под напором ветра, как плотина, которую слишком долго сдерживали, как сердце, которое слишком долго молчало.       Слова вырвались из него раньше, чем он успел подумать.       Раньше, чем Цирея сжала его руку, пытаясь остановить.       Раньше, чем Нетейам закатил глаза — тот самый жест, который Ло’ак ненавидел больше всего на свете, потому что он говорил: «ты ребёнок, ты ничего не понимаешь».       — Простите, но… вы не правы.       Голос его дрожал — он чувствовал это, ненавидел себя за это, но не мог ничего сделать. Голос дрожал, но не ломался. Потому что парень не отступал. Не сдавался.       Воздух в маруи стал ледяным.       Словно кто-то распахнул дверь в середине зимы, впуская стужу, которая сжимает лёгкие и не даёт дышать.       — Ло’ак! — резко сказала Нейтири. Её тело подалась вперёд, плечи расправились, глаза вспыхнули. В её голосе было предупреждение — то самое, которое он слышал в детстве, когда слишком далеко заходил в своих спорах, когда спорил. — Перед тобой оло’эйктан!       — Я знаю, кто он, — ответил Ло’ак.       Он не отвернулся. Не опустил взгляд. Парень смотрел на Тоновари — прямо, открыто, без страха.       — Я знаю, кто он, — повторил он тише. Голос его стал спокойнее — не от уверенности, а от отчаяния, которое выше спокойствия. — Но это не значит, что он не может ошибаться.       Нейтири открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — может быть, приказ замолчать, может быть, угрозу, может быть, мольбу. Но Джейк шагнул вперёд.       Он положил руку на плечо сына — тяжело, уверенно, как всегда. Пальцы его легли на его ключицу, сжали — не больно, но твёрдо.       — Довольно! — гаркнул он раздражённо. Голос его прозвучал резко, как удар копья о щит, как треск молнии над водой.       — Я сказал правду, — упрямо повторил Ло’ак.       Отец и сын посмотрели друг на друга. Напряжение между ними можно было резать ножом.       В глазах Джейка было разочарование, гнев, усталость от постоянных выходок сына.       В глазах Ло’ака — вызов. И боль. Боль от того, что он не может сделать так, чтобы отец понял его наконец. Понял и простил его упрямство, простил всё.       — Всё, — сказал Джейк. Голос его стал тише, но твёрже. — Хватит!       Он перевёл взгляд на Тоновари — усталый, но не сломленный.       — Мы разберёмся.       Тоновари молчал. Он смотрел на Джейка долго — оценивающе, как смотрят на того, кто ещё не доказал, что достоин уважения. Его лицо было непроницаемо, как скала в шторм.       Ронал молчала. Она смотрела на дочь, и её глаза метали молнии.       Нейтири подошла к Ло’аку, взяла его за руку — не больно, но крепко. Пальцы её обхватили его запястье — там, где бился пульс, быстрый, как у птицы в клетке.       — Идём, — сказала она.       Ло’ак не сопротивлялся. Он позволил увести себя, но на пороге обернулся.       Посмотрел на Тоновари.       На Ронал.       На Аонунга — чьё лицо было перекошено от недовольства, брови сдвинуты, губы сжаты так, что побелели.       Потом на Нетейама.       Брат смотрел на него с каменным лицом, но в глазах его горело что-то — недовольство. То ли собой, за то что не уследил, то ли братом. А может всем, что сейчас происходит.       Ло’ак опустил голову. Плечи его поникли. Он повернулся и пошёл к выходу.       — Мы поговорим об этом позже, — сказал Тоновари им вслед.       Его голос был уже не таким громким. Гнев уходил, оставляя место усталости.       — Законы Меткайина не прощают нарушения.       — Мы знаем, — ответила Нейтири, не оборачиваясь.       Она вышла. За ней — Джейк. За ним — Ло’ак, ссутулившийся, сломленный, но не побеждённый       Цирея осталась стоять, не поднимая головы. Её плечи дрожали — крупной, неудержимой дрожью, которую она не могла скрыть. Её руки безвольно висели вдоль тела.       — Ты разочаровала меня, дочь, — тихо повторил Тоновари.       Она не ответила. Не могла. Только дробно выдохнула, стараясь не плакать.       Аонунг шагнул к сестре.       Он положил руку ей на плечо — тяжело, по-братски. Его пальцы сжали её плечо — не утешая, а напоминая: «Ты не одна». Его лицо всё ещё было недовольным — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина. Но он не сказал ни слова.       Цирея подняла голову. Её глаза были красными — она сдерживала слёзы так долго, как могла, но теперь они прорвались. Не ручьями — двумя тонкими дорожками, которые она не вытерла.       — Я знаю, — сказала она тихо. Голос её был сломанным, как ветка после бури. — Я всё знаю.       Она вышла, не оглядываясь. Он ушёл следом.       Маруи опустела.       Ронал посмотрела на мужа. В её глазах была тревога — глубокая, как океан. Она подошла к нему, коснулась его руки.       — Эти лесные принесут нам беду, — сказала она тихо.       Тоновари не ответил. Он смотрел на выход, где только что скрылись гости, и его лицо было непроницаемо, как скала в шторм. Только глаза выдавали его — в них плескалось что-то, похожее на страх.       Не за себя. За всех.

***

      Они возвращались молча — Джейк и Нейтири впереди, Ло’ак за ними, опустив голову.       Нетейам ждал у входа в маруи.       Он стоял, прислонившись плечом к опорному столбу, и смотрел в темноту. Руки его были скрещены на груди. Хвост бил по икре нервно, выдавая всё, что творилось внутри.       Он видел всё. Слышал недовольные голоса отца и матери, которые отчитывали сына, слышал рассержанный крик Ло’ака, который не желал ничего слушать и стоял на своём, как голос брата дрожал, но не ломался. И когда семья приблизилась, он шагнул вперёд.       — Я поговорю с ним, — сказал он отцу, когда Ло’ак сердито ушёл в противоположную от дома сторону, не желая сейчас никого видеть.       Джейк посмотрел на старшего сына. Долго. Вглядываясь в его лицо, в глаза, в то, как напряжены его плечи. Он искал в Нетейаме того, кого знал — спокойного, рассудительного, старшего брата, который умеет слушать.       — Не слишком долго, — сказал мужчина наконец. — Всем нужен отдых.       Он ушёл в маруи, уводя Нейтири за собой. Та бросила на Ло’ака короткий взгляд — в котором было и беспокойство, и надежда, и что-то ещё, чего никто не смог прочитать. Может быть, просьба. Может быть, молитва.       Нетейам нашёл брата в одиночестве сидящего на помосте в самой дальней части деревни.       Вода плескалась под навесом — мерно, бесконечно. Ветер шелестел листьями сотен деревьев. Где-то вдалеке кричала ночная птица — тот же крик, что и всегда, но сейчас он звучал тоскливо.       — Ты просто идиот, — сказал Нетейам, дёрнув хвостом сердито.       Голос его был тихим. Но не спокойным. Внутри него всё клокотало.       Ло’ак поднял голову. В его глазах вспыхнула искра — не смирения, а гнева. Усталость ушла, сменилась огнём.       — Вот только не надо сейчас. Твоих нотаций только не хватало, — сказал он, недовольно вздыхая и вновь отворачиваясь к воде. — Оставьте меня в покое уже.       — Ты мог погубить всё, — продолжал Нетейам, не собираясь все так оставлять.       Он шагнул ближе. Каждый шаг был медленным, тяжёлым. Он сжимал и разжимал кулаки — мышцы рук перекатывались под кожей, как змеи.       — Наше положение здесь и так шаткое. Мы чужие на Рифе. И ты… ты нарушаешь главный закон Меткайина. Связываешься с изгоем. Ты хоть понимаешь, чем это грозит?       — Понимаю, — ответил Ло’ак, поднимаясь. — Но я не отступлюсь.       Его голос был спокойным. Слишком спокойным. Нетейам знал этот тон — когда Ло’ак говорил так, он уже всё решил и ничто в мире не могло его переубедить.       Нетейам шагнул ещё ближе. Теперь они стояли в двух шагах друг от друга.       — Ты поставил под удар всю семью, — сказал он. Голос его дрогнул. — Всех! Чуть не погубил все!       — А ты? — Ло’ак сжал челюсти и посмотрел на брата сурово своими глазами.       И Нетейам увидел в них то, чего не видел раньше. Горечь. Обиду. Ярость. Но самое страшное — боль. Боль, которую Ло’ак носил в себе всё это время и никогда не показывал.       — Ты погубил Телиси.       Нетейам замер, по спине пробежали мурашки.       Воздух вокруг стал ледяным. Вода перестала плескаться. Ветер замолк. Даже ночная птица затихла.       — Что? — голос Нетейама сел до шёпота.       — Ты слышал, — Ло’ак не отступал.       Он шагнул вперёд, сократив расстояние до одного шага. Его глаза горели — золотым огнём, в котором плескалась правда. Та правда, которую Нетейам пытался похоронить внутри себя.       — Телиси говорила тебе, что она не предательница. Она говорила, что люди обманули её. А ты… ты не поверил. Ты не слушал. Не дал ей второго шанса. И теперь… — лицо парня исказила гримаса боли, — теперь ее нет. Но я не поступлю так как ты.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — тихо сказал Нетейам.       Голос его задрожал. Внутри всё сжалось — сердце, лёгкие, желудок. Пальцы онемели. Он чувствовал, как по спине течёт холодный пот.       — Знаю! — Ло’ак повысил голос.       Крик его разнёсся по воде, отразился от берега, вернулся эхом. В этом крике была вся боль, которую он копил, которую прятал, которую не мог больше держать внутри.       — Я всё знаю! Ты сам же рассказывал. Как она умоляла выслушать. Умоляла поверить. А ты прогнал её. Сказал, что никогда ей не стать одной из нас. Что ты не можешь ей верить. Что она противна тебе.       — Замолчи, — слова Нетейама стали ледяными. — Я…я не виноват, — говорил он то ли ему, то ли себе Но внутри него всё горело. Воспоминания нахлынули — лицо Телиси, её глаза, полные слёз, её голос, который ломался, когда она говорила «пожалуйста, выслушай меня». И его собственный голос — холодный, чужой — «уходи».       — Не виноват? — прорычал рокочуще Ло’ак. — А кто скажи? Кто ее прогнал? Тебя она любила, а ты ее прогнал! — парень резко толкнул брата в грудь, что тот пошатнулся. — И она ушла, — продолжал Ло’ак, не слушая. — И уже не вернётся. Никогда! Из-за тебя.       — Замолчи! — выкрикнул Нетейам и сжал челюсти, до зубного скрежета.       — Ты погубил её, Нетейам. Твоё недоверие. Твоё упрямство. Твоя гордость! Она умерла, потому что ты не смог простить! Не смог поверить!       Нетейам не помнил, как поднял руку. Удар пришёлся в скулу — резкий, тяжёлый, полный всей боли и злости. Он почувствовал, как костяшки ударили в плоть.       Ло’ак отшатнулся, прижал ладонь к лицу, но не упал. Его глаза расширились — от боли, от неожиданности, но не от страха.       — Не смей, — прошипел Нетейам. Голос его дрожал. — Не смей говорить о ней. Никогда. Ты слышал меня? Никогда!       Ло’ак убрал руку. На скуле алела свежая ссадина, из которой сочилась кровь. Он не вытер её. Парень смотрел на брата, и в его взгляде была злость с которой он бросился на него в ответ.       Они покатились по циновкам, сцепившись в клубок из рук, ног, хвостов.       Нетейам был старше, сильнее, опытнее. Его удары были выверенными и точными. Но Ло’ак был быстрее, злее и не боялся боли — он впитывал её, превращал в ярость, которая придавала ему сил.       Нетейам навалился сверху, прижал брата к полу, попытался захватить его руки. Локти, колени, хвост — всё пошло в ход. Ло’ак извивался, как змея, ускользал, вырывался, наносил удары — короткие, резкие, болезненные.       Первый удар Ло’ака пришёлся в живот. Нетейам выдохнул — воздух вырвался из лёгких со свистом. Он согнулся, но не отпустил. Он навалился всей тяжестью, пытаясь сковать движения брата.       Ло’ак ударил локтем в челюсть. Боль вспыхнула белым огнём — Нетейам мотнул головой, зажмурился, но не отпустил. Кровь из разбитой губы потекла по подбородку, капнула на лицо Ло’ака.       — Ты виноват! — крикнул Ло’ак, вырываясь. — Она любила тебя! А ты…       — Я любил её! — воскликнул Нетейам яростно и с болью.       Голос его сорвался. Слёзы смешались с кровью. Он не хотел показать слабость, свои истинные чувства, эмоции, но слёзы текли сами, горячие, солёные, невыносимые.       — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не мучаюсь каждую ночь? Я сам себя ненавижу больше, чем ты когда-либо сможешь!       Нетейам занёс кулак для нового удара.       Но не успел опустить.       Кто-то схватил его за руку сзади — сильно, цепко, до боли. Кто-то другой обхватил Ло’ака за плечи, оттаскивая.       — Хватит! — голос Прийи прозвучал резко, как удар хлыста.       Она стояла между братьями, раскинув руки в стороны, и её глаза горели огнём. В ней не было страха — только ярость и боль. Её грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, хвост бил по ногам.       — Вы что, с ума сошли? — крикнула она. — Что на вас нашло?       Кири держала Ло’ака за плечи. Её лицо было бледным, как полотно, глаза — широко раскрытыми, в них застыл ужас. Она не говорила ни слова — только сжимала брата, как будто боялась, что он бросится снова. Её пальцы дрожали.       — Отпусти меня! — Ло’ак пытался вырваться, но Кири не отпускала.       — Нет! — рявкнула она сердито. — Не отпущу.       Голос её дрожал, но руки были крепкими.       Цирея стояла в проходе, прижимая ладони ко рту. Её напуганные глаза бегали между братьями — она не знала, к кому броситься первой.       Позади неё стоял Аонунг.       Он не двигался. Не вмешивался. Просто стоял, скрестив руки на груди, и с веселой ухмылкой смотрел — спокойно, почти равнодушно. Но в глубине его золотых глаз плескалось что-то — может быть, уважение, может быть, понимание.       — Аонунг! — крикнула Цирея, поворачиваясь к нему. — Успокой их!       — Это не моё дело, — ответил он.       — Что значит «не твоё»? — она схватила его за руку, вцепилась пальцами.       — Это значит, не моё, — он не отстранился, но и не шагнул вперёд.       — Они убьют друг друга!       — Не убьют, — Аонунг пожал плечами. — Это братские разборки. В них не лезут.       Он отступил на шаг, скрестил руки на груди снова, вильнув заинтересованно хвостом.       Цирея зашипела от злости — звук вырвался из её горла низкий, угрожающий, как у дикой кошки. Она сама бросилась к братьям.       Она встала между ними — туда, где только что стояла Прийа — и упёрлась ладонями в грудь Нетейаму. Его кожа была горячей, мокрой от пота и крови из разбитой губы.       — Хватит! — крикнула она. — Хватит, я сказала!       Нетейам смотрел на нее. Тяжело дышал. Кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Мышцы рук дрожали от напряжения. Хвост замер — ни движения.       Ло’ак за её спиной тоже дышал тяжело, но уже не рвался вперёд. Его плечи опустились. Голова поникла.       — Твоя правда, — сказала Цирея, глядя на Нетейама. — Он сделал глупость. Но бить его — не выход. Ты его брат. Не враг.       Нетейам медленно опустил руки.       Не потому, что хотел. Потому что не мог больше. Потому что внутри всё выгорело — до золы, до пустоты.       — Уведите его, — сказал он, не глядя на брата. — Уведите, пока я не сделал что-то, о чём пожалею.       Прийа кивнула. Она взяла Ло’ака за руку — не больно, но крепко — и потянула за собой.       — Идём, — сказала она мягко. — Идём.       Ло’ак не сопротивлялся. Он позволил увести себя, но на пороге обернулся.       — Я не отступлюсь от Паякана! — сказал он громко и четко. — Он мой духовный брат. И я не брошу его, как ты бросил Телиси!       Нетейам рванулся вперёд — мышцы напряглись, тело подалось в рывке — но Прийа уже загородила проход.       — Нет, — сказала она. — Довольно!       Она толкнула Ло’ака в спину и тот с радостью ушел прочь. Цирея окликнула его и бросилась за ним.       Осталась только Прийа.       Она стояла тяжело дыша, и смотрела на Нетейама. Её руки дрожали. Глаза были красными.       — Ты прав, — сказала она тихо. — Он дурак. Но он брат тебе. Не забывай это.       Она развернулась и сердито вышла, не оглядываясь.       Нетейам остался один.       Он стоял, глядя в пол, и его плечи дрожали. Не от гнева. От того, что Ло’ак попал в самое больное место. И от того, что он не мог ответить — потому что это была правда. Потому что брат прав. Он виноват и никогда не простит себе свою ошибку.       Салли медленно опустился на колени. Потом сел на циновку, привалившись спиной к балке.       Кровь из разбитой губы всё ещё капала на грудь. Он не вытирал её.       Юноша закрыл глаза.       И перед внутренним взором снова встало лицо Телиси — живое, улыбающееся, каким он запомнил её в лучшие времена.       — Прости меня, — прошептал он в пустоту.       А в ответ — только плеск воды.