«Там, где исчезла Изнанка»

Двое суток дороги, казалось, выжали все соки, но старенький внедорожник Майка не подвел. И вот он, миг, когда решается все. Майк Уилер застыл перед дверью родного дома, словно окаменел, не решаясь поднять руку для стука. Вся уверенность, казалось, улетучилась, как только он миновал обветшалую стелу "Добро пожаловать в Хоукинс". Медленно, словно в замедленной съемке, рука коснулась шершавой поверхности двери. Облупившаяся краска говорила о годах, прожитых вместе, хранила отпечатки времени. Он собрался с духом и постучал. Тихо, неуверенно. Снова. Чуть громче. В ответ – тишина, лишь шелест листвы старого клена во дворе. За дверью послышались шаги. Тяжелые, мерные. Сердце Майка замерло, забилось в бешеном ритме. Щелкнул замок, и дверь медленно приоткрылась. На пороге стояла она. Мелкие морщинки паутиной оплетали лицо, в глазах – усталость, но для Майка мама почти не изменилась. Лишь шрамы на шее не давали забыть о пережитом кошмаре. Встреча оказалась короткой, немой. Карен смотрела, не веря своим глазам. А потом… улыбнулась. И эта улыбка растопила лед в душе Майка. – Майк? – прошептала она, и слезы блеснули в уголках глаз. Майк кивнул, слова, так долго копившиеся в нем, застряли в горле. Он шагнул вперед и обнял ее. Крепко, отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет. Карен отстранилась, бережно заключила его лицо в ладони и долго, внимательно вглядывалась. – Как ты изменился, Майки, – прошептала она, большим пальцем очерчивая линию щеки. – Повзрослел… В ее голосе звучала нежность, смешанная с гордостью и тихой печалью. Майк знал, о чем она думает. О годах, что протекли между ними рекой молчания, о времени, что утекло сквозь пальцы, и о боли, что неизбежно оставила свой след. Майк глубоко вздохнул и, отвернувшись, двинулся вглубь дома, не в силах выдержать ее взгляд. Стыд обжигал, словно клеймо. Как смотреть в глаза женщине, которую предал пятью годами молчания, жалкими пятиминутными звонками, полными лжи и недосказанности? – Прости, – слова повисли в воздухе, словно тяжелые капли дождя. Секунда молчания, и он выдавил: – Я вел себя отвратительно. Я хотел быть лучше, мам, но у меня не вышло. Уилер обернулся к Карен, не дожидаясь ответа, потому что в дверном проеме показалась белая шапка волос Холли, а за ней – копна каштановых кудрей Нэнси. Холли, увидев Майка, взвизгнула от радости и, словно маленькая птичка, бросилась к нему, обвивая руками. Нэнси, более сдержанная, подошла медленнее, но в ее глазах плясали искры волнения. Слабая улыбка тронула ее губы, в ней читались и смущение, и еле сдерживаемая благодарность за сдержанное обещание. – Майки! – Холли звонко чмокнула его в щеку, и он, улыбаясь, подхватил ее на руки. Она все такая же легкая и воздушная, будто время и не коснулось ее, не смотря на то, что так заметно вытянулась. – Привет, – проговорил он, прижимая ее к себе. Запах ее волос – смесь клубничного шампуня и чего-то неуловимо родного – мгновенно вернул его в дни, когда мир казался безопасным и уютным. Нэнси, наконец, приблизилась. Майк опустил Холли на пол и повернулся к ней. Не объятия, не жаркое приветствие – лишь сдержанный кивок головой. – Рад тебя видеть, Нэнс. Ты… совсем взрослая. – И ты тоже, Майк, – ответила она с легкой, печальной улыбкой. – Мы действительно долго тебя ждали. Майк знал, что его возвращение – это лишь первый шаг на пути к искуплению. Ему предстояло заново заслужить доверие семьи, залечить раны, нанесенные его молчанием. – Проходите к столу, – произнесла Карен, прерывая неловкое молчание. – У нас есть много о чем поговорить. И, я думаю, твой любимый пирог с вишней остывает на столе. В этот момент Майк ощутил, как рушится стена, которую он так долго возводил вокруг себя. Страх, стыд, вина – все отступило, оставив место надежде. Надежде на то, что он сможет вернуться в семью, в дом, где его всегда будут ждать. И, возможно, однажды, он сможет простить себя. Ужин томился в вязкой неловкости, закутанный в банальную формальность, словно пропасть лет, зияющая между ними, никогда и не существовала. Никто не решался нарушить хрупкое перемирие, столь редко навещавшее дом Уиллеров. Отец, казалось, и вовсе не заметил перемен. Единственным потрясением в его мире стало новое кресло, в котором он по-прежнему просиживал целые сутки. Но это даже к лучшему: хотя бы перед ним Майк не чувствовал себя вселенским злом. После тягучей трапезы последовал долгий разговор с Карен. Разговор, необходимый обоим, выстраданный годами молчания. Кажется, им удалось если не понять, то хотя бы услышать друг друга, без пафосных фраз и пустых обещаний. Майк и сам знал: перемены неизбежны, и они к лучшему. Возвращаясь на кухню, он торопливо вытирал предательские слезы, не желая казаться еще более жалким. У раковины стояла Нэнси, размеренно протирая посуду. Не говоря ни слова, Майк взял второе полотенце и присоединился к ней. Тишину первой нарушила Нэнси. — Знаешь, маме тогда было ужасно тяжело, — тихо проговорила она, не отрываясь от тарелки. — Она старалась быть сильной ради нас, но я видела, как она плакала по ночам. Ты был ее любимчиком, Майк. Твой уход сломал ее. Майк молчал, стараясь не выдать дрожь в голосе. Он помнил свои собственные ночи, проведенные, уткнувшись в подушку, в тщетных попытках заглушить рыдания. Теперь, стоя рядом с сестрой, он ощущал гнетущую вину за ту боль, которую им причинил. — Я не оправдываю себя, — наконец, произнес он, отставляя тарелку в сторону. — Я был молод и глуп. Мне казалось, что я должен был… сбежать. Защитить себя. Нэнси повернулась к нему, и в ее глазах мелькнуло сочувствие. — Мы все совершаем ошибки, Майк. Главное — уметь их признавать. И я рада, что ты вернулся. Даже ненадолго. — Я тоже рад. И надеюсь, что смогу хоть немного загладить свою вину. Тишина вновь наполнила кухню, но теперь она не давила, а, напротив, успокаивала. — Кстати, хотел спросить, — неуверенно пробормотал Майк. — Ты случайно не знаешь, как там ребята? — Я знаю совсем немного, — пожала плечами Нэнси. — Стив рассказывал, что Дастин нашел отличную подработку, Лукас и Макс вовсю готовятся к переезду, присматривают себе дом, а Уилл… — она запнулась на мгновение, и сердце Майка тревожно забилось. — Уилл активно занялся творчеством, открыл несколько выставок в Нью-Йорке, и даже в Хоукинсе открыл галерею, — все тише и тише говорила сестра. — В память о случившемся. Тяжелый вздох сорвался с губ Майка, словно груз свалился на плечи. Он отчетливо помнил детскую влюбленность Уилла, ту нежность, что струилась в каждом взгляде, в каждом слове. Это знание долго не давало ему покоя, терзало в моменты одиночества, шептало сомнения в тишине пустой комнаты. Но еще сильнее мучило запоздалое осознание собственных чувств, которое проснулось слишком поздно. – Я рад за него, – произнес он искренне, отворачиваясь к окну, за которым догорали последние лучи заката. – Уилл всегда был талантлив. Нэнси едва заметно улыбнулась, наблюдая за братом. Она знала его, как свои пять пальцев, видела игру теней на его лице, читала между строк его невысказанной печали. Понимала, что ему нужно время, чтобы собрать осколки прошлого и сложить из них новую картину. – Знаешь, Майк, – тихо сказала она, – ему будет приятно, если ты посетишь его галерею. Это очень много для него значит. Сожаление обожгло сердце, словно раскаленное клеймо. Он чувствовал вину перед Уиллом, возможно, более острую, чем перед родителями. Бросил его одного, в лабиринте невысказанных чувств, в руинах разрушенной реальности. Сейчас, стоя на кухне родного дома, он понимал, что должен попытаться искупить свою вину, хотя бы частично. – Я подумаю об этом, ладно? – тихо пробормотал Майк, отворачиваясь и спешно покидая кухню. Еще пару часов он провел с Холли, слушая ее восторженные рассказы о Дереке и подружках. Мозг гудел от переизбытка информации, от нахлынувших воспоминаний. Слишком много всего произошло за один день, несоизмеримо много по сравнению с пятью годами молчания. Решив проветриться, Майк бродил по тихим, вечерним улицам Хоукинса, рассматривая каждую мелочь вокруг, словно впервые оказался в этом сонном городке. Прохладный, свежий воздух обжигал легкие после спертого домашнего воздуха, принося долгожданное облегчение. Проходя мимо старого клуба с игровыми автоматами, в котором они проводили целые дни, он невольно остановился. Воспоминания о Уилле хлынули с новой силой. Почему он так долго закрывал глаза на его чувства? Почему был так слеп? Возможно, он просто боялся. Боялся признаться себе в том, что испытывал что-то большее, чем просто дружбу. Боялся разрушить их хрупкий, не идеальный мир. Теперь же было слишком поздно. Уилл, должно быть, нашел свое счастье, и Майк должен был радоваться за него. Но вместо радости он чувствовал лишь острую, ноющую боль утраты, словно потерял часть себя. Яркий свет вывески с пестрящим названием "Byers Gallery" вырвал его из пучины самобичевания. Майк замер, словно громом пораженный. "Byers Gallery". Неужели это… Его галерея? Сердце бешено заколотилось, а по венам разлилось какое-то странное, незнакомое тепло. Он подошел ближе, вглядываясь в витрину. Внутри горел мягкий свет, словно манящий, освещая картины. Несколько секунд он колебался, нерешительно протягивая руку к двери, но замер. Что если Уилл тоже в Хоукинсе, что если он здесь? Эту встречу Майк просто не переживет. Сгорит от стыда, так и не найдя нужных слов для некогда лучшего друга – самой искренней, самой чистой любви своей жизни. В галерее царила тишина и уют. На стенах висели картины в изящных рамах, на столике лежали буклеты с описаниями работ. Внутри не было ни души, и Майк позволил себе пройти вглубь, рассматривая произведения искусства. На каждой картине были запечатлены события тех страшных лет, которые сейчас казались кошмарным сном. Посреди зала висела самая большая картина – портрет Оди. Майк стоял, как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от холста. На нем была запечатлена ее улыбка, такая знакомая и одновременно чужая. В ее глазах читалась целая история, полная боли, потерь и несломленной надежды. Майк словно снова пережил все те страшные события, которые им пришлось пережить вместе. Каждая картина в этой галерее была словно осколок прошлого, болезненное напоминание о пережитом, о том, кем они стали, о цене, которую им пришлось заплатить. Внезапно он услышал тихий звук шагов, нарушивший звенящую тишину. – Извините, но сегодня мы уже закры… – мужской голос застыл, не закончив фразу, отражаясь звонким эхом в голове Майка. – Майк?