P!NK NEVERLAND

      — И как он тебя назвал?       — Ебанной малолеткой, — жалуется Андрей, морщась от горячего шёпота прямо на ухо.       Неприятно. Когда Юра — неприятно.       Андрей сам не замечает, как плавно его вталкивают в комнату, как укладывают на постель. Перфилов садится рядом тоже, закидывает андреевы бедра на свои; пьяный в хлам, Федорович очень смутно догоняет, что именно происходит сейчас. Чувствует только, что что-то не то.       Чужая ладонь скользит по бедру, даже сквозь ткань обжигает, но приятного в этом нет. Андрей рассеянно наблюдает за этим, прокручивая в голове раз за разом обиды на Федю; он же, сука, с лучшими намерениями, он же правда любит, он же…       — Ну и долбаёб твой Федор. Не знает от чего отказывается.       Андрей кивает. И правда, Федя — настоящий долбаёб, раз от него отказался.       Юра дергает на Андрее ремень, и Федорович ёрзает недовольно; он чувствует, чувствует, чувствует, что что-то не то, что нужно встать, уйти, закричать, позвать Федю — но вся голова в таком тумане, что Андрей просто не может. Даже собраться и понять, что именно должен сделать, и то не может.       — Ну-ну, тише, — успокаивает его Юра, замечая, как тот дёргается. — Ты же сам хочешь, я вижу.       Чего это там Андрей хочет, что там Перфилов видит? Федорович сам не ебет, чего хочет сейчас; но чувствует, как сдергивают вниз джинсы, как следом тянут белье. Голова — ватная, он пытается хотя бы проморгаться, но полутьма в комнате только сильнее давит на виски.       Наверное, что-то происходит?       Что-то определенно происходит.       — Что ты делаешь? — все же доходит, что нужно спросить. Когда спрашивают, всегда отвечают, Андрей привык к этому, его так воспитали, так научили.       — Да не ломайся ты, — щелчок. Андрей слышит, как Юра щелкает чем-то и снова возвращает руку на бедро, подтягивает Андрея ближе. Разводит ноги. — Будешь вести себя тихо, даже больно не сделаю. Ты же ещё ни с кем?       Андрей не понимает, про что это юрино «ни с кем», правда не понимает, даже когда скользкими пальцами Юра пытается залезть внутрь, даже тогда Федоровичу требуется несколько лишних секунд, чтобы дошло, что его собираются трахнуть. Андрей ёрзает, пытаясь соскочить, но тело не слушается, мысли разбегаются, Юра только тянет на себя, и у него, конечно, легко получается Федоровича зафиксировать, как ему нужно, как удобно. Он хотя бы управляет своим телом, как полагается. Андрей не то чтобы.       Что он пил? Не помнит.       — Нет. Нет, стой. Я не хочу. Хватит.       — Хочу — не хочу… Не ной, Андрюш. Реально, как ребенок. Что-то, когда в постель меня тащил, не сильно сопротивлялся, а сейчас почему-то «нет». Будь послушным, не порть мне настроение. Говорю же, будешь хорошо себя вести, сделаю скидку на твой «первый раз». Андрей не помнит, что кого-то куда-то тащил, не хочет никаких скидок. Он хочет, чтобы Юра от него отъебался, чтобы его отпустили домой, а ещё больше — спать. Он пытается позвать Федю; стыдно, конечно, но Андрей тоже не до конца отупел, понимает, что сам ничего сделать не сможет. Но Перфилов только смеётся гадко.       — Съебал твой Федя ещё полтора часа назад. Здесь только мои кенты. Будешь орать дохуя, я и их позову присоединиться. Хочешь? Из соседней комнаты по ушам бьёт музыка. Андрей медленно осмысляет происходящее. Юра не торопит, кажется, тоже понимает, как хуево сейчас Федоровичу, но если понимает — что он с него требует? Андрей мотает головой. Толпу в спальню он точно не хочет. Что они тут делать будут, бля?       — Вот и договорились. Веди себя хорошо, понял?       Вести себя хорошо Федорович тоже не хочет. Хочет, чтобы отъебались, поэтому пытается вывернуться, на этот раз чуть удачнее, ебнув Юру коленкой куда-то в бок.       Удается сползти с него, но потом требуются секунды, чтобы голова перестала кружится — Андрей даже с кровати не поднялся за это время. Медленно доходит, что далеко он так не уйдет, и пока думает об этом, доброта Юры, наверное, и правда кончается.       Потому что он грубо тянет за волосы вниз, к постели; они ворочаются в слабых попытках Андрея вывернуться, в итоге Перфилов с силой вдавливает того лицом в простыни. Даже если Федорович брыкается все еще, теперь это не сильно мешает; Юра просто ложится сверху почти полностью, снова лезет внутрь пальцами, в этот раз серьезно и глубоко. Андрей шипит.       Стыдно, что пиздец.       — И ты говоришь, что не хочешь? Блять, Андрюш, в тебя хоть сейчас заходи.       Даже пьяный, Федорович ощущает, как краснеет. Явно не для Юры готовился, не для него закинул в джинсы резинку — только вот все равно трахать его будет Перфилов, а ебаный Федя свалил полтора часа назад. Андрей сжимает зубы. Думает: это он шлюха или Игнатьев мудак?       Снова дёргается, пытается выползти, но Юра жмёт ему на затылок, давит телом, не позволяет даже отделиться от кровати.       Дерьмово, думает Андрей. Медленно, медленно, так медленно, но в голову, наконец, приходит понимание, что сейчас его трахнет какой-то левый одногруппник Феди, что тому совершенно плевать, какое мнение по этому поводу имеет сам Андрей, а ещё, наверное, что уже завтра об этом будет знать весь второй курс СПбГУ — и Игнатьев тоже.       Федорович дёргается сильнее. Снова, снова, снова — это бесполезно, конечно, даже больно местами, потому что Перфилов продолжает тыкаться пальцами, растягивает, готовит, и Андрей на этих пальцах себе же хуже делает. Какая забота, ебаный в рот, не проще отъебаться совсем?       Чужие пальцы выскальзывают. Юра снова тыкает Андрея носом в простынь, как провинившегося щенка, больно сжимает где-то сбоку, так, что Федорович шипит. Перфилов склоняется ниже; прижимается пахом так, что Андрей чувствует даже сквозь джинсы чужой крепкий стояк.       Мерзко. Сука, как же мерзко.       Юрино лицо уже у самого уха, шепчет так, что дыхание обжигает кожу:       — Говорю же, не дергайся. Думаешь, если ты меня доведешь, сможешь выдержать? Андрей не уверен. Но его вообще пугает и волнует не это; поэтому он говорит торопливо, пока Юра близко, пока тот может услышать неразборчивую речь:       — Ладно. Ладно. Я не буду мешаться. Только молчи. Об этом.       Перфилов смеётся где-то сверху, близко совсем; от этого у Андрея все сжимает. Но соглашается. Юра соглашается молчать в обмен на приличное поведение.       — И правда малолетка, — смеясь, добавляет он.       Андрей больше не пытается вырваться, убеждая себя, что это бездействие — просто часть сделки, а не бессильная слабость, что все хорошо, что каждый бывает в дерьмовой ситуации, ну? Но когда входят, все равно мысли только о том, что первый поцелуй достался Серафиму, первый раз — какому-то мудаку из СПбГУ, а Федя просто уехал полтора часа назад, ничего не сказав.       Дерьмовая жизнь. Дерьмовая, дерьмовая, дерьмовая жизнь, крутится в голове на репите.       Член внутри неприятно распирает; Юра толкается в своем ритме, вздергивает на колени, ставит, как хочет, как удобно себе, даже не стараясь сделать приятно. Просто долбится и все, это почти дрочка, только об чужое тело — и Андрея тошнит от того, что его целиком низвели до простого «тело для дрочки».       Не так он себе представлял свою первую еблю, точно не так; хотелось с другим человеком, совершенно иначе, а толку? Думает, как теперь будет смотреть Феде в глаза, когда два часа распинался, сидя на его коленях о великой любви, и что он знает, в чем признается и знает, конечно, чего хочет, и что нужен ему только Федя, Федя, Федя. Убеждал, что уже взрослый. Ну, вот и влип по взрослому, да, Андрюш? Клялся в любви одному, а когда тот уехал, лежишь уже под другим.       Думает, как много честности было в том, когда он въебал Серафиму, когда тот засосал его на пьяную голову? Отговаривался же Андрей все той же великой любовью, верностью ебанной. Может, потрахайся он тогда с Сидориным, было хотя бы не обидно?       Не больно. Не так паршиво.       Андрей думает, чтобы не заплакать, не разрыдаться совсем уж позорно, думает, думает, думает, грызет губы до крови, сдерживаясь — ни звука, ни стона, ни всхлипа. Только тяжёлое дыхание за спиной. Юра не трахает его часами, конечно; но для Федоровича каждая секунда растягивается в вечность.       Перфилов на мгновение замирает в нем, чтобы дернуться несколько раз и кончить. Андрея заранее тошнит от того, что потом эту дрянь придется из себя вымывать — но когда его отпускают, Федорович не вскакивает. Наоборот, падает на кровать. Мозги не прояснились, не встали на место, Юра тоже это видит. Застегивает джинсы, улыбаясь пахабно.       — Останешься? Ты засыпаешь.       Андрей и правда почти засыпает. Мотает головой. Его уже трахнул Перфилов — мало ли, кому ещё захочется завалиться в спальню к обессиленной малолетке? Находит в себе силы подняться, сесть на край кровати. Хочется помыться и спать — но ничего из этого делать на хате, где он один против всех, нельзя, хоть и соблазнительно, конечно, никуда не вставать.       — Такси. Вызови такси.       Андрей не знает, поведется ли на его просьбы Юра или нет; но тот хмыкает и правда лезет в телефон.       — Адрес?       Андрей по памяти диктует улицу, дом и подъезд Серафима. Не хочет возвращаться домой, не хочет объяснять матери, что с ним; Серафиму тоже не хочет, конечно, но лучше уж перетерпеть в его компании, чем открываться перед родителями, объяснять, почему он поехал на вписку, где и девчонок то не было и почему… Почему.       Не хочет, словом.       Юра вызывает такси, даже помогает собраться, доводит до тумбы в коридоре и послушно следит, чтобы никто не увел Федоровича ещё куда-нибудь; краем глаза Андрей видит, как кто-то выходит из комнаты на кухню, мимо, но никто не обращает внимание ни на него, ни на Юру. И все равно кажется, что теперь весь район будет знать, как его только что выебал Перфилов. Что об этом уже знает вся квартира, и что об этом будут говорить, говорить, говорить…       Что Андрей ебаная шлюха.       Хочется вывернуться наизнанку, сбежать подальше, отмотать время, не приходить в эту ебанную квартиру, не напрашиваться к Феде на тусовку — но остаётся только сидеть в коридоре и ждать такси. Теперь Андрей дёргается на каждый звук и шорох, на каждый хлопок двери, хоть мимо них никто больше не проходит. Юра смотрит на это сквозь ресницы, гадко улыбаясь — и Федорович лишь сильнее сжимает зубы.       Перфилов доводит его до самого выхода из парадной, сажает в такси и потом стоит до тех пор, пока не потеряет его из виду. Может, правда, ещё дольше; Андрей просто больше его не видит.       Уже сидя в такси Федорович заходит в личку к Серафиму и чиркает короткое: «Спишь?» Тот отвечает мгновенно. Как и всегда. Только в машине Андрей уже знает, что ни слова о произошедшем ему не скажет; напиздит о том, что просто поссорился с Федей, и хватит с             Сидорина на этом.       Никто не должен знать.       — Я ничего не делал, Федос, клянусь, я ничего не…       Андрей толкает дверь в кухню, с громким хлопком та открывается, прерывая Серафима. Федорович бегло оценивает ситуацию: мрачный Федя, Серафим на грани истерики — крутой день рождения, думает про себя, но вслух не говорит ничего, и так зает, что погано сейчас всем в квартире. Просто молча набирает воду Глебу в стакан и уходит под жалобный взгляд Сидорина.       Думает отстраненно, что Серафиму опять не везёт; не получилось с ним, с Андреем, наверное, не получится уже ничего и с Глебом, после того, что они оба тут устроили. Но и эти мысли Федорович держит при себе, до Сидорина ведь тоже дойдет, может, уже завтра утром, что все, что он так тщательно выстраивал эти два месяца накренилось и рухнуло из-за какой-то хуйни.       Потому что даже если в своих глазах Серафим не виноват, в голове Глеб уже наверняка повесил на него все смертные грехи без права на амнистию.       В комнате Викторов сидит на диване с ногами, сжавшись и обняв колени. Когда Андрей входит, Глеб даже не поднимает голову, лишь сжимается сильнее, и даже приглядываться не нужно, чтобы видеть, как сильно его трясет. Федорович закусывает губу, ставит стакан на подлокотник и отходит к двери, держит дистанцию. Он и раньше, по поведению Викторова, чувствовал, что прежде с тем уже случалось некоторое дерьмо — по нервным взглядам, по тому, как дёргает его на каждый громкий звук и по тому, как застывает Глеб статуей каждый раз, когда Серафим на нем виснет. Но только сейчас, глядя на Викторова, Андрей понимает, насколько глубокой была яма, в которой тот побывал.       Юра вспоминается сам собой, невольно совершенно, и Федорович морщится неприязненно от одного только воспоминания.       Жаль Глеба, жаль Серафима; Андрей просит выпить воды, и Глеб послушно делает глоток: первый, второй… Федорович снова выходит на кухню, искать вещи Викторова.       Сидорину тоже поплохеет там, на кухне; Андрей знает. Заранее думает, чтобы успокоило его, окажись он сам в такой ситуации? Но он не может даже представить себя в ней.       Поэтому просто спрашивает:       — Сим, где его вещи?       Серафим тут же подрывается со стула, но получает тычок в грудь и падает обратно, на место. Андрей на всякий случай встаёт к двери, чтобы Серафим не прошел; и Сидорин застывает, сидя на стуле, но на низком старте, готовый подорваться в любой момент, и хлопает глазками, словно действительно не понимает.       — И куда ты собрался? — уточняет Андрей.       — Там…       — К Глебу нельзя, Сим. Сейчас нельзя.       «И вообще больше нельзя», — не договаривает.       Серафим опять пытается привстать, но Федя сажает его быстро, давит большими ладонями на плечи, не позволяя подняться, сорваться, напугать бедного Глеба ещё сильнее — тот и так ещё секунда и будет кататься в истерике, кажется.       Но Серафим тоже не сдается, возмущается, убеждает:       — Андрей, у него же истерика, неужели ты не видишь? Ему плохо там, одному. Дай мне…       — Ему плохо из-за тебя, Сим.       Это говорит не Андрей — Федор смотрит на Серафима внимательно, его слова звучат, как приговор суда. Встречается с ним взглядом, и Федорович только и может, что наблюдать, как бледнеет лицо Сидорина, как округляются его глаза, как он сам уже вжимается в стул. Как оглядывается Серафим, переводит взгляд с Игнатьева на Андрея; как медленно до него доходит, что он сделал что-то непоправимое сегодня.       Андрей не нашел бы в себе силы сказать так грубо; поэтому благодарно кивает головой Феде. Тот ведь тоже знает, что Федорович не высказался бы так, чтобы до Серафима дошло. Андрей вздыхает тяжело и идёт искать вещи дальше; где-то непонятно где остался глебов телефон. Пока ищет, слушает за спиной сдавленные оправдания:       — Я просто поцеловал его, это какая-то ошибка, это бред, нам просто нужно поговорить, пожалуйста, дайте нам поговорить, он все поймет…       Андрей лишь качает головой, вспоминая, как Глеб умолял: «Только не надо Серафима, пожалуйста, только не Серафима…»       Ага, поймет, как же.       Знает, что это, скорее Серафим все поймет — завтра или послезавтра, или в понедельник, когда Глеб не сядет с ним, или когда шарахнется от него на перемене, как от огня. Андрей знает, что Серафим не хотел Глебу ничего плохо — но помнит, как сам разрыдался впервые, когда поцеловался с Федей после Юры. Но он и Федя — не то же, что Глеб и Серафим. Глеб-то Сидорину с самого начала не доверял, а теперь и не доверится никогда вообще, наверное.       Жалко обоих, но тут и не поправить уже ничего.       Андрей находит, наконец, забирает чужие телефон, рюкзак, возвращается в коридор, чтобы снять глебово дорогущее пальто. Чуть подумав, наклоняется, подхватывая и чужие мартинсы.       Глеб в комнате не выглядит лучше — он выглядит также ужасно, как и прежде, может, даже хуже. Его всё ещё трясет, он всхлипывает, всхлипывает, всхлипывает не останавливаясь, глотает рыдания тихие, и Андрею больно на это смотреть. Он заранее знает ответ, но спрашивает на всякий случай:       — Может, тебе есть к кому поехать тут, в Питере? Или домой? Помнит, что Глеб живёт один — так, во всяком случае, утверждал Серафим — и помнит, как ему самому не хотелось оставаться одному ни в коему случае.       Но Глеб только машет головой в ответ почти панически, отвечает отрывисто:       — Домой.       Андрей качает головой, заходит у убер, чтобы вызвать такси, спрашивает адрес — но Викторов трясущимися руками уже входит в свое приложение и вызывает сам. Федорович предлагает хотя бы скинуть деньги, но получает отказ, а Глеб уже торопится съебаться, путается в рукавах пальто в торопях — и Андрею больно, больно, больно просто бесконечно почти на это смотреть.       Он хочет помочь, но знает, что если тронет, Глеба только сильнее накроет. Поэтому держится на расстоянии, проводит до двери, следит, как нервно Викторов ожидает лифт, даже боясь оглянуться. Потом ещё немного сидит на кухне и пялит на камеры умного дома через федин аккаунт, чтобы убедиться, что Глеб вышел через дверь, а не окно и точно сел в машину, а не бросился под нее, раз уж водила, слава богам, так удобно подъехал прямо в зону видимости камер.       Глеб уезжает, Серафим остаётся, его кроет, истерика не хуже глебовой, и Федор отпаивает уже его оставшимся пивом. Андрей смотрит на это сидя через стул буквально, думает, думает, думает. Потом спрашивает всё-таки:       — Сборку, которую вы подарили, ну… ее можно вернуть?..       Серафим только громче воет.