P!NK NEVERLAND

      Глеб не приходит. Он банит в тг и вк Серафима, Андрея, даже находит контакт Федора, чтобы блокнуть и его тоже, отмалчивается все выходные, а потом не приходит в школу в понедельник, во вторник, в среду. В четверг.       В пятницу же, рано утром, наплевав на обещание Андрею не приезжать, Серафим не выдерживает и срывается по знакомому адресу: не знает, как отреагирует Глеб, хотя и догадывается, что вряд ли тот обрадуется, но и сидеть в ожидании, вот так, гадая, жив Викторов или мертв, Сидорин тоже не может больше.       Он выходит из метро на знакомой станции. Внутри скребётся недоброе, нехорошее предчувствие, словно вот-вот должно произойти что-то гадкое. Серафим успокаивает себя, как может; получается плохо. Думает, думает, думает, как же отреагирует Глеб, если даже он сам уже боится, буквально трясется; но ведь им и необязательно встречаться. Глебу необязательно выходить или даже впускать его в парадную. Серафиму хватит и знакомого голоса в динамике домофона, или моргающего света в окне, все равно зима и темень страшная. Да даже силуэта Глеба достаточно будет — что угодно, только бы удостовериться в том, что тот жив хотя бы.       Но в домофон Серафиму звонить не приходиться — к счастью или сожалению — дверь входная раскрыта настежь, даже та створка, что обычно закрывается на щеколду снизу. С открытой дверью по домофону не наберешь, но Серафим застывает перед входом в парадную, не решаясь ее закрыть. Ощущение поганое, внезапно его охватывает паника такая, что волосы на затылке поднимаются дыбом, словно у кошки напуганной.       Вспоминает, как в далеком детстве, еще в его родном городе, он также стоял у распахнутого настежь подъезда — умерла соседка снизу, и дверь тоже держали открытой. Мама тогда сказала, что так проще будет выносить гроб, а отец объяснял, что это для того, чтобы душа теть Любы не заблудилась и нашла путь на небо.       Кто-то умер? Серафим снова вспоминает Глеба, как тот плакал, сидя на кухне из-за него, из-за того, что Сидорин такой конченный долбаеб, вспоминает порезы на чужих руках, про которые рассказывал невзначай Андрей; думает о том, что Глеб молчит уже почти неделю и никто не знает, как он.       Внутри все сворачивается узлом само собой. Но ведь дверь — это просто дверь, верно? Мало ли причин ее открывать, мало ли в подъезде квартир, где мог кто-то умереть. Это же необязательно должен быть Глеб, верно?       Верно же?       Но Серафим все равно мнется почти минуту прежде, чем войти, и ему чудится, что из парадной веет каким-то могиьным холодом и словно пахнет мокрой кладбищенской землей, хотя, конечно, не может быть так совсем, он знает.       Поднимается на лифте; едет медленно, или так кажется, когда каждая секунда словно нарочно растягивается в вечность, и время ощущается, как пугающее медленное течение заболоченной речки. На знакомом этаже выходит, вваливается в парадную, идет по памяти до квартиры. Мнется немного, не зная, что делать: постучать, позвонить, крикнуть?       Чтобы напугало Глеба меньше, если, кажется, Серафим на пороге уже может стать поводом для истерики?       Не знает. Звонит в звонок, но после минуты молчания все же решает постучать — но дверь не заперта и от легкого постукивания тыльной стороной ладони она открывается сама собой.       В квартире гуляет сквозняк, но даже ветер от открытых настежь окон не сбивает странный металлический запах — будто кто-то разделывал мясо с кровью и не убрал кухню после. Вот только Глеб не готовит, или, во всяком случае, Серафим такого за ним не замечал никогда.       Заходит в квартиру, задерживая дыхание, не слыша ничего, кроме дикого пульса в ушах — кровь бьется, бьется вместе с сердцем, которое ее качает.       На полу, возле ванной, красное, дверь туда закрыта, работает вытяжка, и этот звук — единственный звук в мертвой по-настоящему тишине квартиры. Серафим толкает дверь — она тоже, конечно же, не заперта.       Некому запирать.       Уже некому.       На плитке красное пятно, нет, теперь она вся, кажется, сплошное пятно крови — ее натекло так много, что излишки утекли в коридор даже через порожек. Серафим медленно поднимает взгляд дальше, выше, он уже знает, что увидит там, знает, чувствует, как глаза сами собой наполняются слезами — и когда он находит, наконец, Глеба, теперь просто его тело, взглядом, то пятится, пятится, пятится, но от увиденного уже не убежать. Не выкинуть из головы бледную кожу, пустые глаза и кудри, прилипшие ко лбу.       Запястья, распоротые почти до кости от ладони до самого локтя. И застывшую на них кровь.       Серафим просыпается с криком, сжимает мокрую от пота простынь до побелевших костяшек, до сведенных в судороге пальцев. Дышит тяжело, не сразу доходит в реальности он, реально ли мертвое глебово тело; надеется, что последнее — просто сон.       Что-то точно должно оказаться сном.       На часах шесть утра. Серафим морщится от яркого света на экране, приглядывается к мелким циферкам под временем: двадцать второе декабря, четверг. Во сне Глеб умер в пятницу. Умер там потому, что Серафим не успел, потому что Серафим-из-сна верил россказням Андрея, что лучшее, что он может сделать для Глеба теперь — отпустить и жить дальше. Потому что думал, что своим появлением сделает только хуже.       А Глеб взял и умер.       Серафим все же поднимается на кровати. Сомневается всего пару секунд, а затем лезет в телефон снова, заходит в тг и пишет Андрею короткое виноватое: «заболел сегодня не приду ( ( прикрой братски»       И выключает интернет от греха подальше, чтобы Андрей не отговорил, не воззвал к совести и здравому смыслу: мало ли какая дрянь может присниться, верно? Это все просто нервы, Серафим, ну куда тебе срываться и ехать ни свет, ни заря?       Но Серафима потрясывает. Он и сам не знает, куда собирается в такую рань; метро только-только открылось, Глеб, наверное, ещё спит. Кто вообще вскакивает в такое время?       Только придурки вроде Сидорина, и все.       Нужно подождать, хотя бы не ехать так рано — но Серафим не может ждать. Он закрывает глаза и на обратной стороне век отпечатывается мертвое бледное обескровленные лицо, прилипшие мокрые кудри и распоротые ткани на руках, вывернутые и похожие на фарш.       Нереальная лужа крови на полу, которая, конечно, в реальности не может выглядеть так совсем.       Серафим не может ждать. Что, если сон был вещим, что, если это был знак, что, если Глеб на самом деле ждал, пока кто-нибудь приедет к нему и одиночество стало (станет) решающим в выборе жить или закончиться?       Серафим не знает, но права на ошибку у него нет — это же Глеб, от него можно ждать что угодно, и это вина Сидорина, только его вина, что теперь тому так плохо.       Поэтому Серафим поднимается. Крадётся тихо из своего угла в ванную, родители спят крепко через стенку буквально, никто не проснулся, никого он не разбудил. В ванной Серафим видит свое отражение, видит, как трясет его руку, чувствует, как зубная щётка ходит ходуном в стиснутом кулаке — и в итоге царапает десну неосторожно и больно. Серафим сплевывает кровь и пасту, и от вида розоватой пены ему плохо становится, хотя никогда «до» крови не боялся.       Мертвый Глеб маячит перед глазами.       Серафим думает, что будет, если он увидит его таким в реальности, не во сне? Малодушно в моменте хочется позвонить Андрею, чтобы не ехать одному, но останавливается. В каком-то смысле это только их с Глебом дела и только его, Сидорина, ответственность за только его косяк.       Поэтому не звонит никому. Собирает рюкзак тихо: телефон, зарядка. Картхолдер сует в карман и снимает с крючка в прихожей ключи; уже тянет руку щёлкнуть замком, как вдруг его окликает мама, застывшая в дверях:       — Ты куда? Время видел?       Серафим сильнее сжимает в ладони ключи, холодный металл неприятно впивается в кожу.       — Пораньше… договорились сегодня.       Мама смотрит на него серьезно, качает головой, и взгляд у нее встревоженный.       — Случилось что-то? Ты бледный.       Серафим мотает головой. Но ему конечно же не верят — он не может винить в этом маму, наверное, и сам бы себе не поверил сейчас. Старается звучать убедительно, но голос все равно дрожит предательски:       — Не…нет. Ну, то есть все хорошо. Просто…       Мама подходит ближе, застывает рядом с ним; она уже чуть ниже него, хотя, кажется, ещё в том году Серафим был меньше гораздо. Она кладет ладонь ему на щеку и вынуждает посмотреть себе в глаза: долго, пристально. И Серафим сдается. Говорит ей полуправду, хотя хочется высказать все, от чего на душе страшно и тошно сейчас: она бы не стала ругаться.       Точно бы не стала, но отец за стенкой хорошо отрезвляет, и Серафим утаивает самое важное все равно.       — Просто… друг заболел. Он не отвечал… давно. И в школу не приходил. И живёт один. Я не знаю, что с ним. Но мне беспокойно.       Мама качает головой, улыбается мягко, хотя по тому, как дрогнул голос Серафима на слове «друг» ей, кажется, понятно становится, что дело далеко не в дружеской привязанности.       — Он заболел, а ты поедешь будить его в такую рань? С пустыми руками?       — Ну…       — Стой тут. Сейчас…       И она крадётся на кухню быстро, но бесшумно, словно приведение в своей длинной белой сорочке и светлыми волосами. Серафим смотрит на нее с порога, переминаясь с ноги на ноги и действительно ждёт. Не уходит никуда. Мама возвращается с пакетом из пятерочки, и когда Сидорин заглядывает в него видит мандарины, бананы, яблоки. Всего понемногу, и покупалось только вчера, кажется.       Сам не знает, почему краснеет. Хотя глупо, конечно, это же тоже его дом и права есть или угощать едой из него он имеет — наверное. Во всяком случае, так убеждает его мама всегда; Серафим знает, что был бы тут отец, он бы мгновенно напомнил, что ничего серафиминого в квартире нет, конечно, и отчасти Сидорин с ним согласен.       Но не взять фрукты — обидеть маму, а маму обижать не хочется, поэтому, пусть и с алыми щеками, но Серафим забирает у нее пакет. Щелкает наконец-то ключом и выходит в холод парадной, помахав рукой на прощание.       В метро пусто почти, даже не ожиданно как-то, и Сидорин сидит на привычном месте возле одной из дверей, сжимает в пальцах шуршащий пластик пакета — голову не покидают мысли, что будет, если он приедет, а Глеба уже нет? Переживал бы он так, если бы Андрей не накрутил его прежде?       «Я просто хочу поговорить с ним, Андрей, я ничего не сделаю, я бы никогда ничего…»       «Ты так хочешь, чтобы он в окно вышел? Блять, Сим, он боится тебя, и не важно, чего ты там сам хотел или не хотел. Он не может знать, что у тебя в голове. Никто не может. Хочешь довести его, чтобы он вскрылся или скинулся? Говоришь, живёт один? А этаж у него какой?..»       Прокручивает в голове раз за разом их разговор, вспоминает, как истерил за стенкой Глеб, и как Андрей спускался за ним, пока Серафим не мог сделать ничего. Федя не пускал — но ведь и без этого Сидорин смог бы только все испортить, он не сомневается в этом. Нет причин сомневаться, когда на пустом месте он уже сотворил столько.       Выходит на станции. На улице зимняя темень, и Серафим кутается плотнее в куртку, сжимает ручки пакета и идёт по памяти по знакомому маршруту. Каждый шаг тяжелее предыдущего, от каждого нового вдоха кажется, что воздуха только меньше становится. Пытается успокоить себя: ну ведь это для Серафима отсутствие общения с Глебом — трагедия, кто сказал, что у Викторова также? Может, он не волнуется даже. Может, просто решил ограничить общение. Не обязательно же ему должно быть больно до сих пор? Может, это просто Серфим себя накручивает. Хорошо бы, если б так.       Андрей говорил, что Глеб взял больничный. Наверное, было бы странно, если бы тот, выскочив на улицу раздетым, не заболел после — это же Викторов, на него, кажется, плюнуть достаточно, чтобы тот свалился со СПИДом.       Мало ли причин не ходить в школу? Не появляться в сети? Глеб скрытный, у него наверняка есть фейк, чтобы сидеть в тг с него. Обидно, конечно, что о нем не знает Серафим; но лучше так, чем правда, в которой Глеба уже давно нет в живых.       Ветер дует неприятно. Серафим заворачивает за угол, и почти молится, хоть в бога и не верит давно, несмотря на то, что семья набожная. У парадной немного отлегает от сердца паника — дверь закрыта. Дверь хотя бы закрыта.       Андрей убеждал, что если бы Глеба хоронили, весь класс бы узнал, потому что заставили скидываться бы на гроб и церемонию, как на шторы каждый год.       Гадко слышать такое; но ведь Андрей прав. Значит, Глеб жив все ещё?       Ведь так? Или просто никто не знает, что тот умер?       Как много времени должно пройти, чтобы соседи почуяли запах гнили из квартиры одинокого человека?       Серафим заносит руку над циферблатом домофона; потом спохватывается, опускает руку и смотрит на часы — на все ушло чуть больше часа, сейчас только семь пятнадцать. Раннее утро для человека, которому не нужно в школу или на работу — Глеб точно спит.       Он и так не обрадуется, расстроится наверняка, а от того, что Серафим его разбудит сейчас, наверное, и разозлится. Но потом Сидорин думает, что лучше уж злой Глеб, чем мертвый. Он должен убедиться, что в шестьдесят седьмой квартире ещё есть, кому на таких придурков злиться.       И Серафим набирает квартиру. Слушает мелодию дозвона. Только сейчас доходит, что не знает, что Глебу говорить собственно: но пока думает, на той стороне уже снимают трубку.       Не впускают, не говорят ничего. Просто молчат, хотя Серафим знает, что Глеб видит его через камеру умного дома. Поднимает глаза к ее объективу, сглатывает ком в горле — во рту как-то разом пересохло, будто он не к Викторову, а на казнь пришел.       — Глеб, я… Прости. Прости, что я приехал. Можешь не выпускать. Просто… скажи что-нибудь. Я… Мне… Мне так страшно за тебя было. Не обязательно впускать. Если не хочешь, можешь даже не говорить, просто поморгать в окне — что угодно, только…       Дверь открывается. Сначала Серафим думает, что это кто-то выходит из парадной; потом догадывается все же дёрнуть дверь, пока плашка «входите» горит.       Внутри никого. Значит, это Глеб открыл; значит, впустил.       Только вот Серафиму от этого совсем не становится легче, только страшнее. Он вспоминает мертвую тишину в динамике, и думает, может, по ошибке дверь открылась сама? Но одной ногой он уже в предбаннике парадной; поздно, наверное, отступать, да и глупо.       И Серафим поднимается. По лестнице на первом, потом — в лифте, новом, чистом, светлом, как и полагается лифтам в хороших дорогих ЖК.       Доходит до нужной квартиры. Но когда дверь перед ним открывается, он даже шарахнуться не успевает, только и может, что проследить, как Глеб, бледный и измученный, падает резко в ноги, и дрожащими ладонями тянется быстро к ремню джинс, минуя расстегнутую ещё в лифте куртку.       Серафиму разом как-то плохеет.