P!NK NEVERLAND

      Серафим пятится, пятится, пятится, пока не упирается спиной в соседскую дверь напротив глебовой квартиры. Отступать больше некуда — но Серафиму все равно хочется. Хочется развернуться и убежать, чтобы не видеть, или хотя бы глаза закрыть; но он не позволяет себе ни того, ни другого.       Смотрит на Глеба почти в упор, на его осунувшееся лицо, на заострившиеся скулы, на выпирающие ключицы в вороте футболки — раньше, кажется, и не замечал, насколько худой Глеб на самом деле, да и не ходил тот никогда при нем в такой одежде, всегда только закрытые худи-мешки, длинный рукав. Смотрит ниже, видит руки, тощие, с выступающими венами, шрамы на них, о которых говорил ещё Андрей: глубокие, уродливые, застарелые, по которым видно, что кожу приходилось сшивать, а значит, что в тот раз (или те несколько) Глеб и правда мог умереть. Видит и свежие полосы поверх, с запекшейся кое-где кровью, и пугающие даже сильнее.       Потому что Серафим знает, что они — его вина, что они у Глеба только из-за него самого. Что это он сделал, он довел, сломал, обидел. Вспоминает свой сон, в котором Глеб также распорол себе руки и истек кровью, остался навсегда в ванной, потому что Серафим его задел, а потом не извинился, не спас, не успел, не пришел вовремя, и от осознания, насколько этот сон был на самом деле близок к реальности, становится плохо почти физически.       Серафиму хочется бежать, расплакаться, исчезнуть; поступить, как советовал Андрей — аккуратно уйти из жизни Глеба, забыть их короткую дружбу, его самого, притвориться, что Серафим тут не при чем, и что не ему нужно разбираться с последствиями теперь. Но Серафим не делает этого. Серафим остаётся на месте, вжимаясь в чужую дверь и смотрит, смотрит, смотрит. В голове пустота, ещё немного и мартышка начнет бить в тарелки: он понятия не имеет, что делать, ему некому подсказать, не к кому обратиться за помощью. А потом Глеб открывает глаза: и Серафим видит, насколько те пустые, и как Глеб пытается всмотреться в лицо самого Сидорина, и как считывает там что-то такое, что за секунды во взгляде эмоции сменяются от боли до ужаса.       Он открывает рот, закрывает его, глотая, то что хотел сказать, и не с первой попытки, но произносит все же тихое:       — Прости. Сим, Серафим, прости, я…       Это действует, как спусковой крючок: Серафим отмирает, подходит ближе, шаг, ещё, ещё, быстрее и быстрее, до тех пор, пока он не оказывается рядом, пока не опускается на колени совсем близко, и не замирает, не зная, что делать дальше. Имеет ли он право касаться его теперь? Трогать? Обнимать?       Серафим не знает. Поэтому не делает ничего из этого, просит только:       — Не извиняйся. Пожалуйста, только не извиняйся.       Почему Глеб вообще просит прощения? За что, когда во всем всегда виноват только Серафим, когда это из-за его проеба Глеб сейчас такой? Он не должен извиняться. Брать на себя чужую вину. Не должен. Точно не должен.       — Это же я виноват. Это я долбаёб. Я должен у тебя в ногах теперь ползать. Я… Не извиняйся. Пожалуйста, не извиняйся.       Серафим снова смотрит на Глеба; на то, как меняется выражение его лица, как страх сменяется не отчаянием даже, а чем-то страшнее по ощущениям. Потом он улыбается. Ломано, грустно, сглатывает, прежде, чем кивнуть головой и сказать короткое:       — Ясно. Я просто сплю. Это тоже только сон. Я надеялся… Ладно. Глупость.       Затем он моргает, раз, другой, и Серафим замечает, как поблескивают слезы на чужих ресницах, как мокро становится вокруг глаз. Он хочет что-то сказать, но язык не ворочается, и в горле такой ком, словно кирпич проглотил.       Он не знает, что должен произнести сейчас, какие слова окажутся правильными. Глеб с его грустной улыбкой тоже не помогает — за спиной пиликает лифт, не на их этаже, но слышно, и Серафим подрывается на звук, поднимается, хочет, как минимум, потому что дверь нужно закрыть, потому что мама всегда учила первым делом закрываться, мало ли что. Но Глеб хватает за запястье, сжимает сильно, насколько может, и просит тихо:       — Не уходи. Хотя бы во сне… не уходи.       Серафим сглатывает.       — Я не ухожу. И ты не спишь. Дверь… Надо закрыть дверь, хорошо? Я закрою и вернусь.       Глеб машет головой.       — Ты уйдешь. Ты же всегда уходишь, думаешь, я не знаю? Ты… Останься. Я сделаю, как ты хочешь. Все, что ты хочешь. Только не уходи.       — Глеб…       Серафим оборачивается на дверь: в подъезде никого, но все равно, оставлять вот так нельзя точно. Это становится идеей фикс. Чувствует, как сильнее сжимают его тонкие пальцы, ледяные, как у покойника, и неприятный холодок бежит по коже. Глеб не даёт подняться, не спешит Серафиму верить, хотя до двери всего два шага в подъезд, чтобы прикрыть ее; в голову приходит идея глупая, наивная, не факт, что хорошая, но другой все равно нет. Серафим кивает, делает вид, что согласен. Но все равно поднимается, и Глеба тянет за собой вверх тоже.       Теперь они оба на ногах; Серафим тянется к ремню, вынимает его из шлевок, разворачивает. Обычный такой ремень, который никакой функции, кроме, как быть пиздатым не выполняет по сути, но чтобы связать руки пойдет — в понимании Серафима, Глеб вряд ли усомнится в том, что привязанный к нему Сидорин сможет уйти далеко, и это уже не просто про доверие-недоверие.       Он думает, что это понятно и так, без слов; но когда поднимает глаза, видит, как бледнеет и без того безжизненный почти Глеб, и медленно до Серафима доходит, как странно это, должно быть, выглядело со стороны. А затем Глеб сглатывает и медленно опускается ниже, снова метит упасть на колени.       «Сделаю, как ты хочешь. Все, что ты хочешь».       У Серафима внутри все сворачивается. Он перехватывает Глеба за плечо почти в ужасе, шепча сбивчивое:       — Стой, стой, что ты делаешь, стой…       Глеб поднимает голову, мгновение они смотрят друг на друга, и Серафим отслеживает, как что-то болезненно-обреченное в глазах уходит. Сменяется. Страхом.       А затем он, как проклятый, начинает тараторить тихое:       — Прости. Прости. Блять, я… Прости.       Жмурит глаза, отворачивает лицо, но Серафим теперь так близко, что простым поворотом головы не скрыть и не спрятать пылающие от стыда щеки и нервную дрожь: Глеба натурально трясет, и Серафим не знает, что делать.       Он не знает, как человека успокоить, тем более, как успокоить Глеба, который просто повторяет, как заведенный свое: «Прости, прости, прости…»       Серафим сжимает крепче его плечо, а затем набирает побольше воздуха в грудь и прижимает Глеба к себе; вжимает худое угловатое тело в свое, думая, что, наверное, все же не был тот никогда настолько худым, как сейчас. Глеб всхлипывает лишь громче, это уже натуральные рыдания, но Серафим держит, гладит по спине, плечам, зажмурив глаза. Он не знает, как можно успокоить по-другому: поэтому просто позволяет нарыдаться.       Он не знает, как справиться с этим иначе.       — Прости. Прости, это я виноват, это я долбаёб, слышишь, Глеб? Я так боялся за тебя, мне приснилось, что ты уже умер давно. Боже, прости. Мне не стоило приезжать? Кажется, что Глеб и не слушает даже, но на последнем вопросе лишь прижимается к Серафиму сильнее, и тот кладет подбородок на чужую макушку. Он не произносит вслух, но, кажется, понимает, что единственный правильный ответ здесь: «Мне стоило приехать раньше».       Может, тогда бы Глебу не было… так. Или настолько «так».       Но Серафим боится спросить напрямую, потому что страшно услышать правду, о которой он и так догадывается более чем.       Они стоят так почти вечность, пока рыдания не становятся тише, а потом Глеб и вовсе затихает, успокаиваясь. Он не торопится отстраниться, Серафим не спешит отпускать. А в голове — пустая тишина, густая, как гудрон на заброшенном заводе. Мысли не идут даже в голову, не то что на язык: молчит и Глеб.       Затем он всё-таки отступает на немного, поднимает голову, смотрит глаза в глаза, словно пытаясь найти там что-то. Серафим сглатывает, потому что выглядит Глеб страшно, будто он сейчас на таком тонком льду, что один шаг и рухнет в пропасть.       Серафим берет его за руку, касается ладони, сжимая сильно — слов поддержки у него нет, но хотя бы так. Если и он разрыдается сейчас, это будет самая большая глупость на свете.       А затем он опускает взгляд на чужое запястье, смотрит на изрезанные ладони, секунду, другую, пока Глеб, спохватившись, не пытается вырвать руку. Жалкие попытки — сил в Викторове почти и нет уже — но Серафим отпускает, не настаивая.       — Прости. За них тоже прости.       Глеб не говорит ничего, но Серафим видит, как снова скапливаются слезы в уголках чужих глаз. Глеб улыбается грустно, ломано, отводит взгляд, а Серафим думает, что никогда прежде не видел его таким: казалось, тот всегда был немного запуганным, вел себя странно, реагировал болезненно на всякую чушь, словно прежде с ним уже случалось что-то ужасное, но Серафим никогда не думал, что станет тем человеком, который вернёт Глеба обратно в ад, из которого тот выбрался.       А выбрался ли? Серафим не решается спросить. Не решается даже узнать, имеет ли права и дальше быть здесь, или Глеб просто боится выставить его. Хочет ли вообще тот Сидорина видеть?       «Я сделаю, как ты хочешь. Все, что ты хочешь. Только не уходи».       Страшно. Такой Глеб — страшно.       Внезапно за спиной слышится шум, а затем детские голоса, и один из них даже слишком близко, прямо в квартире:       — Мама, мам, мам, смотри, а почему дверь открыта? Они ждут гостей?..       Серафим оборачивается, становясь белее снега, и успевает только заметить нагруженную пакетами молодую женщину, которая просто захлопывает молча дверь в глебову хату. Серафиму она не сказала ни слова, да и Глебу тоже, только за дверью выдала сыну короткое: «И куда ты лезешь постоянно? Если дверь открыта, это не значит, что для тебя». Серафима режут эти слова почему-то. Он снова оборачивается на Глеба, смотрит на него.       «Если дверь открыта, не значит, что для тебя».       Потом моргает. Наваждение снимает, как рукой, и Серафим внезапно вспоминает, что привез продукты; а ещё, что Глеб, наверное, не ел очень давно.       — Ты… Есть-то хочешь? Я фрукты привез, может…       Глеб мотает головой. Протягивает худую руку неуверенно, и Серафим берет его ладонь в свою. Он не говорит ничего, просто тянет за собой, и Серафим идёт послушно, как на верёвочке, проходят зал, заходят в спальню. В спальню Глеб его ещё не водил; но Серафим не уверен, что такие перемены к лучшему.       — У меня так голова болит. Можно мы просто полежим?       Серафим кивает. Глеб заваливается на кровать, Сидорин укладывается рядом, но не слишком близко, ему как будто до сих пор больно и страшно от происходящего; он не знает, как реагировать на все это. Глеб не ложится ближе, не прикасается к нему, но вытягивает руку, пряча внутреннюю сторону запястья стыдливо. Это неудобно, но Серафим не перекладывает на свой вкус; просто накрывает его тыльную сторону ладони своей.       Внутри Серафима пиздец.       Когда Глеб, наконец, засыпает, Серафим еще долго не может: тело давно затекло от неудобного положения, в голове одна паническая мысль сменяется другой. Он уже дважды опоздал к назначенному времени: всегда ведь должен появляться дома ровно в восемь, иначе отец просто не открывает дверь, а если и получается как-то забраться в квартиру, тот тот обычно сына пиздит в наказание едва ли не до полусмерти, так что Серафим привык, что стула только два: либо не опаздывать, либо не возвращаться вовсе.       Выбирает не возвращаться сегодня. Пишет маме короткое: «Сгодня останусь у друга он заболел некому присмотреть» — и откладывает телефон, морщась от стыда: вроде бы не наврал, конечно, ведь Глебу действительно плохо, за ним и правда некому присмотреть, но все равно ощущения поганые почему-то.       Глеб спит крепко, во сне придвинувшись почти вплотную: Серафим укладывает голову на его спутанные кудри и думает, думает, думает. Собравшись с силами все-таки заходит в тг, открывает диалог с Андреем: в шторке уведомлений дохера, большинство из них — ругательства, но когда заходит в чат, оказывается, что их Адрес уже все снес. Осталось только два: «ты у него??» и «тебя что выперли и ты трагически сдох??».       Серафим улыбается, хоть улыбка и получается грустной. Отвечает, что жив, и что он у Глеба. Время еще детске: всего десять вечера, поэтому Андрей еще не спит, мгновенно заходит в сеть, интересуется, хули тогда Серафим игнорил его все это время.       «мы просто спали»       Андрей читает сообщение, молчит какое-то время, Серафим долго думает, в чем же дело, потом доходит, насколько двусмысленно это прозвучало, краснеет. и поправляет ситуацию коротким «НЕ В ТОМ СМЫСЛЕ БЛЯ».       Они переписываются еще немного: Серафим кратко рассказывает, что с Глебом все «почти» нормально, не вдаваясь в подробности, не рассказывая, как странно тот себя вел, про свежие шрамы и то, насколько сильно он похудел. Врет, что они «помирились» хотя, конечно, не было никакого примирения; впрочем, ухудшения ситуации тоже не было, верно? Глеб его не выгнал, не сбежал в окно, он жив. В конце Андрей спрашивает, придет ли Серафим в школу завтра, и тот отписывает неуверенное «думаю да», хотя, конечно же, не знает наверняка.       Выключает телефон снова, смотрит в темный угол противоположный, чувствует жесткие волосы под щекой, и думает, думает, думает; одна паническая мысль сменяет другую, и это становится невыносимым в какой-то момент, и Серафим все же решается подняться с кровати, поесть хоть чего-то, впервые за весь день. Двигается аккуратно, стараясь Глеба не разбудить, каждое движение делая медленнее положенного, наверное, в тысячу раз. Когда поднимается. застывает еще на пару секунд, а затем, подумав немного, все же накрывает Глеба одеялом, укутывает, чтобы тот не замерз.       Викторов ворочается, но не просыпается, и Серафим, выдохнув, все же выходит в коридор.       По пути на кухне замечает брошенный в прихожей возле двери пакет из пятерочки, тот что принес утром. Берет его, тащит на кухню, и пока ищет самую большую миску, чтоб вывалить туда фрукты, ведь мама всегда делала так, думает, насколько уместно его нахождение здесь до сих пор?       Может, ему стоит уйти? Может, проснувшись, Глеб увидит его и испугается до смерти? Андрею Серафим сказал, что не приезжать так долго было хуевой идеей, и что нужно было не страдать хуйней, а оказаться здесь раньше, но, по правде, это только в чате Серафим был таким уверенным и смелым: в жизни он и вполовину так не убежден в этой части своего спича, к сожалению.       Совсем, совсем не убежден.       Но он все равно не уходит, хоть находиться в чужом доме с каждой секундой все волнительнее и стремнее. Берет яблоко, моет под краном в холодной воде, затем лезет в холодильник, в поисках еды посерьезнее: не хочется Глеба объедать, конечно, но ощущение, что желудок часа два назад как прилип намертво к позвоночнику, точно нужно срочно исправить.       Но в холодильнике нет ничего: пустые полки, пустые дверцы, холодно и девственно чисто, Серафим в ахуе. Вспоминает еще раз худые запястья, заострившиеся скулы и тонкую шею; уже серьезно пытается представить, сколько на самом деле Глеб мог морить себя голодом от стресса и нервяка. Лезет в мусорку, но там лишь пара упаковок салатов из самоката, даже меньше, чем дней отсутствия Глеба в школе; сильно меньше. Да и не еда это для почти взрослого человека, им же уже давно не по двенадцать. Даже девчонки в классе едят больше наверняка.       Может выносил мусор? Но за ведром бесконечные бутылки колы зеро, и либо Глеб ответственно собирает их отдельно, либо не выносил он этот мусор… сколько-то.       Серафим поджимает губы. Мысленно ставит засечку, что Глеба надо покормить обязательно; но уже завтра, будить его не хочется. Во-первых магазины уже закрыты, наверное, во-вторых… страшно трогать его сейчас. Серафим не знает, больше не может представить, спрогнозировать, предсказать, как тот на него отреагирует после того, как проснется.       Но он Глеба покормит, обязательно покормит, иначе тот точно с голодухи коньки отбросит.       Серафим вставляет яблоко и идет дальше осматривать квартиру: начинает с ванной, потому что после таких новостей хочется умыться и хоть немного голову в порядок привести; но когда включает свет так и замирает на пороге ванной.       На ковре, его пушистом и тяжелом ворсе, капли крови. Они засохли уже давно, и их, конечно, не так много, как во сне Серафима, но это кровь Глеба, и ее не должно там быть, она вся должна быть внутри его тела, а не снаружи. Неудивительно, что она там, ведь Серафим видел свежие порезы; но она все равно ставит в ступор, а потом желудок неприятно совершает кульбит. Он мнется секунду, две. А потом все же гуглит «способы избавиться от крови», потому что чувствует острую необходимость занять себя хоть чем-нибудь.       Очень, очень срочно.