Защищенная нежность

      Ночь прошла в тяжелом, прерывистом сне. Чимину снились черные тени, бесконечные лестничные пролеты и холодный, пронзительный взгляд соседа. Утром он пытался работать, но буквы на экране расплывались, превращаясь в маленьких черных котов. Текст статьи о современной скульптуре не клеился: каждое предложение казалось сухим и безжизненным.       Ему нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто не будет смеяться (хотя это было сложно) и поможет найти выход из этого тупика. Он потянулся к телефону и нашел в контактах имя Хосока.       Дождавшись обеденного перерыва, когда солнце залило его небесно-голубую кухню ярким светом, Чимин наконец решился. Ему нужно было выговориться, иначе голова бы просто лопнула от переизбытка мыслей.       Чимин набрал номер Чон Хосока — своего давнего друга и коллеги, который работал арт-критиком в том же издании. Хосок был тем типом людей, которые могли найти повод для улыбки даже в эпицентре апокалипсиса.       — Алло, Чимини-и! — бодрый голос Хосока ворвался в трубку, сопровождаемый шумом какого-то кафе. — Ты чего звонишь в разгар дня? Неужели дописал ту статью про инсталляции?       — Хосок-а... — голос Чимина дрогнул. — У меня случилась... катастрофа. Настоящая. Масштабная.       — Опять кофе на клавиатуру пролил? Или Тин съел твои записи?       — Если бы... — Чимин вздохнул и, заикаясь от волнения, начал пересказывать события вчерашнего вечера.       Он рассказал всё: про открытую дверь, про панику, про то, как схватил черного кота у порога 14-й квартиры, и про то, как Юнги — «Мистер ледяной архитектор» — устроил ему разнос прямо в подъезде.       Наступила тишина. Секунду, две, три. А потом Хосок расхохотался. Это был не злой смех, а тот самый искренний, заливистый хохот, от которого у Чимина обычно поднималось настроение, но сейчас ему хотелось провалиться сквозь землю.       — Чимин! Боже мой! — Хосок пытался отдышаться. — Ты серьезно? Ты пытался украсть кота у самого угрюмого человека в Сеуле, будучи в пижаме с уточками? Это... это контент для первой полосы, клянусь!       — Это не смешно, Хо! — всхлипнул Чимин, хотя в глубине души понимал комичность ситуации. — Он назвал меня «ходячей катастрофой». Он пообещал вызвать полицию. Он думает, что я какой-то психически неуравновешенный вор-рецидивист.       — Ну, послушай, — Хосок наконец успокоился, и его голос стал серьезнее. — Давай рассуждать логически. Ты же не виноват, что у него тоже черный кот. Это просто невероятное совпадение.       — Он этого не знает! Для него есть только его Тан, а я — безумный сосед из 13-й.       — Так дай ему об этом знать, глупый! — воскликнул Хосок. — Ты же журналист. Твоя работа — доносить информацию. Если ты просто закроешься в своей розовой крепости, он так и будет считать тебя вором.       — Но он не станет меня слушать. Он захлопывает дверь раньше, чем я успеваю открыть рот.       — Чимин, послушай меня. Ты переехал туда ради спокойствия, верно? Но какое спокойствие может быть, когда за стеной живет человек, который тебя ненавидит? Тебе нужно извиниться. Не за то, что ты «вор», а за то, что напугал его и кота. Это развяжет узел.       — Как? — Чимин уныло посмотрел на остатки маминого черничного торта в холодильнике.       — Сделай то, что у тебя получается лучше всего, кроме текстов. Испеки что-нибудь. Еда — это универсальный белый флаг. Никто не может долго злиться на человека, который принес обалденный десерт.       — Меренговый рулет? — Чимин задумался. — Думаешь, он оценит? Он кажется человеком, который питается исключительно льдом и кофеином.       — Оценит, не оценит — неважно. Важен жест. Ты покажешь, что ты адекватный, вежливый и искренне сожалеешь. Если он и после этого будет орать — ну, тогда он просто безнадежный сухарь. Но ты хотя бы очистишь свою совесть.       Чимин закусил губу. Идея Хосока пугала его до дрожи в коленях, но в ней было зерно истины. Оставить всё как есть означало жить в вечном страхе столкновения на лестничной клетке.       — Ладно, — выдохнул Чимин. — Я попробую. Сегодня после работы.       — Вот это мой Чимин-и! — одобрительно крикнул Хосок. — Главное, не забудь надеть что-то, кроме пижамы, когда пойдешь сдаваться! Чимин нажал «отбой» и посмотрел на Тина, который лениво потягивался на солнечном пятне.       — Ну что, Тин-и. Сегодня вечером мы будем печь меренгу. И молиться, чтобы «Мистер зло» не выбросил её вместе со мной в мусоропровод.       Вечер в тринадцатой квартире начался под знаком муки и сахарной пудры. Чимин чувствовал, что этот рулет — не просто десерт, а его последний шанс на реабилитацию. Если он провалится здесь, на своей территории, то никогда не наберется смелости посмотреть в глаза Юнги.       Чимин решительно завязал на талии фартук цвета лаванды. Кухня, залитая мягким светом ламп, была готова превратиться в кондитерскую лабораторию. Меренговый рулет — это вызов. Он капризен, как характер Юнги: одно неверное движение, лишний градус в духовке или капля жира в белках — и всё пойдет прахом.       Сначала — белки. Чимин аккуратно отделял их от желтков, затаив дыхание. Пять яиц, холодные и чистые. Он включил миксер на низкую скорость. В этот раз он не включал музыку; в квартире стояла почти церковная тишина, нарушаемая лишь мерным жужжанием прибора.       «Только бы он не услышал миксер и не разозлился снова», — пронеслось в голове. Чимин постоянно поглядывал на стену, за которой, как он предполагал, сидел в своем монохромном кабинете Юнги.       Когда белки превратились в легкую пену, Чимин начал постепенно вводить сахарную пудру. Грамм за граммом. Масса на глазах становилась плотной, приобретая жемчужный блеск. Чимин добавил щепотку лимонной кислоты и немного кукурузного крахмала — именно он создаст ту самую легендарную корочку, которая будет хрустеть, скрывая под собой нежное облако.       Он выложил белоснежную массу на противень, разровнял её длинной лопаткой и отправил в духовку.       — Теперь крем, — прошептал он сам себе.       Для крема он выбрал классическое сочетание: жирные сливки, сливочный сыр и натуральную ваниль. Чимин взбивал их, пока они не стали похожи на густые зимние сугробы. Чтобы сбалансировать сладость меренги, он решил добавить свежую малину. Её кислинка должна была стать тем самым «мостиком» извинений перед угрюмый архитектором.       Когда по квартире поплыл аромат запеченного сахара и ванили — сладкий, уютный, почти осязаемый — Чимин почувствовал, как напряжение в плечах немного спадает. Он достал противень. Пласт меренги был идеальным: нежно-бежевый сверху, с тонкими трещинками-паутинками, обещающими хруст.       Самый ответственный момент — сворачивание. Чимин осторожно распределил холодный крем по поверхности, разложил ярко-красные ягоды малины, которые на белом фоне смотрелись как драгоценные камни, и начал аккуратно сворачивать рулет с помощью пергамента. Под его пальцами тонкая корочка издавала деликатный звук «крак-крак», выпуская облачка сахарной пудры.       Через полчаса на столе лежал шедевр. Чимин украсил рулет сверху тонкими полосками оставшегося крема и парой ягод. Десерт выглядел так невинно и дорого, что Чимин на мгновение залюбовался.       — Это не может не сработать, — сказал он Тину, который всё это время наблюдал за процессом со шкафа. — Это же буквально облако на тарелке. Даже если он сделан из льда, сахар его растопит.       Он посмотрел на часы. Было уже почти одиннадцать вечера. Время, когда порядочные люди либо спят, либо работают в тишине. Чимин почувствовал, как ладони снова стали влажными.       Он переоделся. Никаких пижам. Черные узкие джинсы и мягкий оверсайз-свитер цвета мяты. Он хотел выглядеть как взрослый, адекватный человек, а не как «катастрофа в облаках». Осторожно переложив рулет в красивую картонную коробку с прозрачным окошком, Чимин глубоко вздохнул и направился к выходу.       Его ждала 14-я квартира. Его ждал Мин Юнги. И Чимин еще никогда в жизни так сильно не боялся обычного стука в дверь.       Юнги сидел за столом, сжимая в руках карандаш так сильно, что костяшки пальцев побелели. Перед ним лежал план первого этажа галереи, но линии, обычно послушные его воле, сегодня казались кривыми. Он злился. Злился на инвестора, злился на сроки, но больше всего — на странный раздражитель, который просачивался сквозь стены.       Запах.       Сначала это был тонкий аромат ванили, почти неуловимый. Юнги попытался его игнорировать, списав на галлюцинацию от недосыпа. Но через полчаса запах окреп, стал густым, обволакивающим. К ванили примешался аромат печеного сахара и чего-то ягодного, кисло-сладкого. Этот запах не просто витал в воздухе — он был вызывающе уютным. Он совершенно не вязался с бетоном и металлом его квартиры. Он пах «тринадцатой квартирой».       — Опять он там что-то затеял, — проворчал Юнги, бросая карандаш на чертеж. — Решил задушить меня сахаром?       Он встал, чтобы закрыть вентиляцию, но запах уже пропитал всё пространство. Это было невыносимо. Юнги привык контролировать всё вокруг, а этот аромат был хаотичным, живым и... чертовски соблазнительным для человека, который за весь день съел только тарелку бульона из доставки.       Тан, сидевший на подоконнике, вдруг спрыгнул и подошел к входной двери, принюхиваясь к щели у порога.       — Даже не думай, Тан, — бросил Юнги. — Мы не ведем переговоров с террористами-кондитерами.       Он вернулся к столу, надел наушники и включил тяжелый индастриал, пытаясь заглушить не только звуки, но и это сладкое наваждение. Но в голове всё равно всплыл образ соседа. Что он там делает? Снова танцует под попсу, пока печется этот чертов пирог?       Юнги не знал, что в этот самый момент объект его мыслей, сжимая в руках коробку, замер по ту сторону стены, не решаясь поднять руку.       Чимин стоял в пустом коридоре, и ему казалось, что стук его собственного сердца разносится эхом до первого этажа. В руках — коробка с рулетом, ставшая внезапно тяжелой, как свинец.       «Просто постучи, — уговаривал он себя. — Просто оставь это и уходи. Нет, уходить нельзя, нужно извиниться лично».       Он посмотрел на цифру «14» на обитой темной кожей двери. Она выглядела неприступной, как вход в банковское хранилище. Чимин вспомнил, что звонок может напугать Тана или окончательно взбесить Юнги, поэтому он выбрал самый деликатный путь.       Он согнул указательный палец и трижды, очень мягко, коснулся двери.       Тук. Тук. Тук.       Звук получился совсем тихим. Чимин затаил дыхание. За дверью было тихо. Прошла минута, показавшаяся вечностью. Пак уже собирался развернуться и позорно сбежать назад в свою розовую лаванду, как вдруг по ту сторону послышались шаги. Неторопливые, тяжелые.       Замок щелкнул. Чимин инстинктивно прижал коробку к груди, как щит.       Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проеме показалось лицо Юнги. Без наушников, с еще более взъерошенными волосами, чем обычно. Его взгляд скользнул по Чимину — от мятного свитера до начищенных кроссовок — и остановился на коробке.       — Опять ты? — Голос Юнги был сухим, лишенным каких-либо эмоций, что пугало даже сильнее, чем вчерашний крик. — Ты время видел?       Чимин сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле.       — Я... Извините. Я знаю, что поздно. Я просто... я хотел принести это.       Он протянул коробку вперед, чуть ли не впихивая её в пространство между дверью и косяком.       — Что это? Взрывчатка в сахарной пудре? — Юнги прищурился, но дверь закрывать не спешил. Запах меренги и малины теперь ударил ему в лицо с новой силой, и Чимин заметил, как ноздри соседа едва заметно дрогнули.       — Это меренговый рулет, — быстро заговорил Чимин, боясь, что его прервут. — Я сам испек. И я... я правда хотел извиниться. За вчерашнее. За то, что напугал вашего кота. У меня тоже черный кот, Тин, и он правда выскочил, и я в темноте... в общем, я не вор. Я просто идиот.       Юнги молчал. Он смотрел на Чимина так долго и пристально, что тот начал нервно переступать с ноги на ногу. В этом взгляде не было ярости, скорее — глубокое, усталое недоумение. Будто он пытался понять, из какого измерения прибыло это существо в мятном свитере с подношением в руках.       — Идиот, значит, — наконец повторил Юнги. — Самокритично.       — Пожалуйста, возьмите, — почти прошептал Чимин. — Я очень старался. Там малина, она свежая.       Чимин чувствовал себя так, будто сдает самый важный экзамен в жизни. Он стоял перед этим ледяным человеком и предлагал ему частичку своего тепла, упакованную в картон. Если Юнги сейчас откажется или, что еще хуже, посмеется — Чимин знал, что больше никогда не сможет выйти на эту лестничную клетку с поднятой головой.       Юнги смотрел на Чимина, и внутри него боролись два абсолютно разных чувства. Одно — дикое, почти животное желание выхватить эту чертову коробку, потому что пустой желудок предательски сжался от запаха ванили. Другое — накопленное годами раздражение на всё, что нарушает его стерильный, выверенный график. И второе победило.       — Ты думаешь, это так работает? — Голос Юнги внезапно окреп, в нем снова зазвенела та самая сталь, от которой у Чимина подгибались колени. — Ты думаешь, можно сначала устроить в подъезде цирк, схватить моего кота, напугать меня до чертей, а потом просто принести сахарную палку и всё станет «нормально»?       Чимин вздрогнул, его пальцы сильнее впились в картон коробки.       — Нет, я не... я просто хотел...       — Что ты хотел? — Юнги сделал шаг вперед, выходя на порог и возвышаясь над Чимином. — Чтобы я погладил тебя по головке и сказал: «Ничего страшного, Чимин-и, воруй моих животных почаще, только не забывай кормить меня рулетами»?       — Я не воровал! — Чимин попытался защититься, но его голос прозвучал тонко и жалко. — Я же объяснил, у меня Тин...       — Мне плевать на твоего Тина! — прикрикнул Юнги, и этот крик в тишине полуночного подъезда прозвучал как выстрел. — Ты вообще понимаешь, что такое личные границы? Ты пришел ко мне в одиннадцать ночи. Ты стоишь здесь и требуешь моего внимания, моего прощения, моей оценки твоих кулинарных талантов. Ты навязчивый, Пак Чимин. Ты шумный, ты неорганизованный, и ты... ты просто невыносим!       Чимин почувствовал, как к горлу подкатил комок. Лицо обожгло жаром. Он ожидал холодности, ожидал сарказма, но эта открытая вербальная атака застала его врасплох. Юнги не просто отказывался от извинений — он препарировал личность Чимина, выставляя его каким-то неадекватным нарушителем спокойствия.       — Я не требую... — Чимин задрожал, чувствуя, как в глазах начинает щипать. — Я просто хотел быть вежливым. Я не навязчивый...       — Иди домой, — Юнги скривился, будто у него внезапно разболелся зуб. — Забери свой рулет и иди спать. И ради всего святого, запри свою дверь на все замки, чтобы ни ты, ни твой кот больше не появлялись в радиусе моего зрения.       Чимин стоял, не в силах пошевелиться. Его руки, всё еще протягивающие коробку, начали заметно дрожать. Он чувствовал себя так, будто его только что выставили голым на мороз. Вся его подготовка, весь этот «сахарный белый флаг» оказались просто мусором в глазах человека, который не умел и не хотел принимать доброту.       — Простите... — едва слышно прошептал Чимин. — Извините, что снова помешал. Больше этого не повторится.       Он опустил голову, чтобы Юнги не увидел первой слезы, которая всё-таки сорвалась с ресниц. Весь его энтузиазм, всё желание наладить отношения рассыпались в прах. Хосок был неправ. Юнги не был просто «угрюмым». Он был по-настоящему жестоким в своей прямолинейности.       Чимин медленно начал отступать к своей двери, всё еще прижимая рулет к себе, словно это была единственная ценная вещь, оставшаяся в его разрушенном мире. Юнги продолжал стоять в проеме, глядя на него тяжелым, нечитаемым взглядом, и в этом взгляде Чимин прочитал окончательный приговор их соседству.       Звук захлопнувшейся двери 14-й квартиры прозвучал как гильотина. Юнги не просто ушел — он отсек Чимина от своего мира с такой силой, что по коридору пронесся сквозняк, шевельнув розовые пряди на лбу Пака. Грохот еще долго вибрировал в ушах, смешиваясь с пульсирующей болью в висках.       Чимин остался стоять в пустоте. Один.       Его пальцы, сжимающие картонную коробку, побелели. В горле стоял тугой, горький ком, который мешал дышать. Весь тот уют, который он так старательно создавал на своей кухне, пока взбивал белки, вся та надежда на «белый флаг» — всё это сейчас казалось высшей степенью глупости. Юнги был прав в одном: Чимин действительно вел себя как наивный ребенок, верящий, что мир можно исправить порцией сладкого крема.       Слеза всё-таки скатилась по щеке, упав на прозрачное окошко коробки, прямо над сочной ягодой малины.       — Ну и ладно... — прошептал Чимин, и его голос сорвался, превратившись в едва слышный всхлип. — Ну и пусть.       Он не мог забрать рулет обратно. Он физически не мог занести его в свою квартиру и съесть. Этот десерт теперь был пропитан не ванилью, а унижением. Каждое движение миксера, каждая ягодка, которую он так бережно укладывал, теперь жгли ему память. Если он заберет его, это будет значить, что он признал свое полное поражение.       Чимин медленно, стараясь не шуметь, опустился на корточки перед дверью номер 14. Его движения были лишены прежней грации — он просто хотел исчезнуть. Он аккуратно поставил коробку на черный коврик соседа, прямо по центру.       «Навязчивый, значит?» — пронеслось в голове. — «Что ж, пусть это будет моим последним навязчивым действием».       Чимин поднялся, вытирая лицо рукавом мятного свитера. Он больше не смотрел на дверь Юнги. Он вообще больше не хотел смотреть в ту сторону. Пятясь к своей 13-й квартире, он нащупал ручку двери, вошел внутрь и закрылся на все замки. Один щелчок, второй, третий. Словно эти железные засовы могли защитить его от того ледяного презрения, которое он только что встретил.       В его квартире всё еще пахло выпечкой — издевательски сладко и тепло. Тин выбежал в прихожую, вопросительно мяукнув и ожидая лакомства, но Чимин просто прошел мимо него в спальню, не раздеваясь, рухнул на кровать и накрыл голову подушкой. Ему хотелось, чтобы завтрашний день никогда не наступал.       А за стеной, в квартире 14, Юнги стоял, привалившись спиной к двери. Его грудь тяжело вздымалась. Он слышал тихий шорох картона о коврик. Слышал удаляющиеся шаги соседа. Слышал, как трижды повернулся ключ в замке 13-й квартиры.       В коридоре снова воцарилась тишина, но Юнги чувствовал, что она была другой. Тяжелой. Неправильной. Он посмотрел на Тана, который сидел у его ног и смотрел на дверь так, будто за ней осталось что-то невероятно важное.       Юнги сжал кулаки. Он победил в этом споре, он защитил свои границы, он высказал всё, что думал. Но почему тогда внутри, вместо привычного удовлетворения от восстановленного порядка, разрасталось какое-то странное, липкое и крайне неприятное чувство, похожее на вину?       Рулет остался лежать на пороге — маленькое, хрупкое облако в бумажной броне, разделяющее двух людей, которые так и не смогли произнести имена друг друга без горечи.       Под подушкой мир казался серым, несмотря на то, что стены спальни были выкрашены в мягкий лавандово-голубой. Чимин чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку. Каждое слово Юнги — «навязчивый», «невыносимый», «катастрофа» — крутилось в голове, как острые осколки стекла в центрифуге.       — Зачем я вообще пошел? — прошептал он, кусая губы. — Зачем Хосок это предложил?       Он чувствовал себя глупым маленьким мальчиком, который принес нарисованную открытку взрослому, а тот порвал её на глазах. Тин запрыгнул на кровать и начал топтаться по его спине, пытаясь «вымесить» из хозяина хоть каплю внимания, но Чимин только сильнее сжался в комок. Он решил для себя одно: больше никаких попыток. Больше никаких «привет» в коридоре. Он станет призраком. Он будет выходить из дома только тогда, когда в глазок будет видно, что на площадке никого нет.       Он заснул только под утро, и его сон был прерывистым и горьким, как пережженный сахар.       Юнги не спал. Он мерил шагами свою гостиную, стараясь не смотреть в сторону прихожей, но проклятый запах малины, казалось, пробрался даже сквозь дверные уплотнители. Тан сидел у двери и время от времени издавал короткое, требовательное «мяу», будто упрекая хозяина в гостеприимстве уровня «арктический лед».       — Замолчи, Тан, — огрызнулся Юнги, запуская руку в волосы. — Ты видел его? Он же ненормальный. Кто печет рулеты в полночь после того, как его назвали вором? Это же... это манипуляция.       Но внутри что-то упорно твердило: «Это не манипуляция. Это была искренность». И именно эта искренность пугала Юнги больше всего. В его мире всё имело цену и чертеж, а этот парень принес подарок просто так. Чтобы извиниться.       Юнги не выдержал и набрал номер Сокджина — своего единственного близкого друга, который знал о людях (и о еде) всё.       — Мин Юнги? Ты знаешь, который час? — сонный, но как всегда звонкий голос Джина заставил Юнги поморщиться. — Если ты опять не можешь выбрать между серым и темно-серым для фасада, я брошу трубку.       — Ко мне приходил сосед из тринадцатой, — быстро заговорил Юнги, игнорируя колкость. — Принес меренговый рулет. С малиной. В одиннадцать вечера.       На другом конце провода повисла пауза. Юнги почти слышал, как шестеренки в голове Джина начинают вращаться.       — И? Ты его пригласил на чай? — в голосе Джина послышалась усмешка.       — Я на него наорал, — отрезал Юнги. — Сказал, что он навязчивый и невыносимый. Сказал, чтобы он катился в свою дыру.       — Боже, Юнги... — Джин тяжело вздохнул. — Ты когда-нибудь перестанешь кусать людей, которые пытаются тебя покормить? Ты хоть знаешь, как сложно приготовить нормальный меренговый рулет? Если он не развалился и пахнет малиной на весь подъезд — значит, парень убил на это часа три своего времени. И сделал это ради тебя, придурка.       — Он украл моего кота! — защищался Юнги, хотя теперь это оправдание звучало всё слабее.       — Он перепутал котов, Юнги. Ты сам говорил, что они близнецы. Парень просто напуган и одинок в новом доме. А ты ведешь себя как старый дед, у которого отобрали любимую трость. «Надоедливый, дурацкий Чимин», да? А мне кажется, он единственный живой человек в твоем бетонном склепе.       — Джин, я не просил лекций по психологии.       — А зря. Иди и забери рулет, пока его не съели крысы или пока он не пропитался твоим ядом. Завтра расскажешь, было ли вкусно. И извинись перед парнем, Мин. Иначе ты так и останешься один со своим бетоном и Таном.       Джин сбросил вызов. Юнги остался стоять посреди тихой комнаты. Слова друга больно ударили по самолюбию. Он снова посмотрел на дверь. Перед глазами всплыло лицо Чимина в тот момент, когда он опустил голову. Дрожащие губы, влажные ресницы.       Юнги подошел к двери и медленно открыл её. Коридор был пуст и тих. На коврике, прямо по центру, сиротливо стояла белая коробка. Юнги наклонился и взял её. Она всё еще сохраняла едва уловимое тепло.       Он занес коробку на кухню, поставил на стальной стол и открыл крышку. Внутри лежал совершенный десерт. Тонкая корочка, белоснежный крем и яркие брызги малины. Это было красиво. Это было... слишком по-человечески.       Юнги взял вилку, отломил маленький кусочек и отправил в рот. Сладость меренги мгновенно сменилась кислинкой малины, а крем растаял на языке, как облако.       — Черт... — прошептал Юнги, закрывая глаза. — Чертов Пак Чимин.       Это был самый вкусный рулет, который он когда-либо пробовал. И это был самый горький вкус его собственного поражения в звании «адекватного соседа».       Утро застало Юнги на кухне. Он не ложился. На стальной столешнице сиротливо лежала пустая картонная коробка — от идеального рулета не осталось ни крошки. Даже Тан умудрился выпросить крохотный кусочек крема, после чего, совершенно довольный жизнью, уснул на системном блоке компьютера.       Юнги чувствовал себя отвратительно. И дело было не в избытке сахара, а в том, как этот сахар контрастировал с его вчерашней желчью.       Серый рассвет медленно просачивался сквозь панорамные окна, окрашивая квартиру Юнги в еще более холодные тона. Он стоял перед раковиной, вертя в руках пустую коробку. На дне, среди крошек запеченного белка, он заметил маленькое пятнышко — высохший след от слезы Чимина, упавшей вчера сквозь прозрачное окошко.       Юнги замер. Сердце неприятно кольнуло. Он представил, как этот розововолосый парень стоял на коленях в темном коридоре, оставляя свой подарок на коврике у человека, который только что его растоптал.       — Идиот, — прошептал Юнги, но в этот раз он адресовал это слово самому себе.       Ему нужно было собираться на работу. В бюро ждал важный день — финальное согласование проекта арт-галереи. Обычно такие дни приводили Юнги в состояние боевой готовности, но сегодня он чувствовал себя выжатым лимоном.       Он оделся механически: черная водолазка, черные брюки, длинное графитовое пальто. Настоящий архитектор, человек-функция, человек-линия. Но когда он подошел к входной двери, его взгляд снова упал на пустую коробку. Выбросить её в мусорное ведро казалось сейчас почти кощунством.       Юнги аккуратно сложил коробку и прихватил её с собой, решив выкинуть в бак на улице. Он открыл дверь и инстинктивно посмотрел на дверь напротив. Квартира номер 13.       За этой дверью было подозрительно тихо. Обычно в это время Чимин уже вовсю гремел посудой или из-за двери доносились приглушенные звуки утренних новостей. Сейчас же там царила могильная тишина. Юнги на мгновение задержал дыхание, надеясь услышать хотя бы мяуканье Тина, но — ничего.       «Я его напугал, — констатировал Юнги, выходя к лифту. — Напугал так сильно, что он боится даже дышать».       В лифте, глядя на свое отражение в зеркале, Юнги поймал себя на мысли, что его лицо кажется ему самому слишком резким. Тонкие губы, холодные глаза... Неудивительно, что Чимин тушевался перед ним.       Юнги вышел из подъезда и подошел к мусорным бакам. Он уже занес руку над контейнером, но рука дрогнула. В памяти всплыл аромат малины — живой, яркий, абсолютно нелогичный в его жизни. Этот рулет был манифестом жизни против его бетонного существования.       — Пак Чимин, ты действительно ходячая катастрофа, — пробормотал Юнги. — Ты заставил меня чувствовать себя виноватым за то, что я просто хотел тишины.       Он всё-таки опустил коробку в бак. Но когда он шел к своей машине, в его голове уже зрел план. Не потому, что он внезапно стал добрым, а потому, что Мин Юнги привык закрывать долги. А вкус этого рулета был слишком дорогим подношением, чтобы оставить его без ответа.       Он сел в машину, завел двигатель и долго смотрел на окна пятого этажа. Одно окно было задернуто плотной лавандовой шторой. Там, в своей цветной крепости, Чимин, скорее всего, прятался от мира. И Юнги впервые в жизни захотелось, чтобы эта штора отодвинулась.       Утро в тринадцатой квартире не было добрым. Оно было тяжелым, липким и пахло невыносимой тишиной. Чимин проснулся от того, что в лицо ему бил яркий солнечный луч, безжалостно пробившийся сквозь щель в лавандовых шторах. Обычно он любил это время, когда его розовая спальня наполнялась светом, превращаясь в зефирное облако, но сегодня этот свет казался ему издевательски громким.       Чимин открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли. Веки были тяжелыми и опухшими после ночных слез. Он чувствовал себя так, будто вчера по нему проехался грузовик, причем водитель этого грузовика был одет во всё черное и имел очень холодный взгляд.       — Мяу? — Тин сидел на подушке рядом с его головой, внимательно изучая лицо хозяина.       — Не смотри на меня так, — прохрипел Чимин, натягивая одеяло до самого носа. — Я знаю, что я выгляжу ужасно. Это всё из-за твоих черных собратьев. И из-за одного конкретного архитектора.       Он пролежал в постели еще полчаса, глядя в потолок. В голове всплывали обрывки вчерашнего разговора. «Навязчивый», «Невыносимый». Каждое слово Юнги за ночь пустило корни и теперь прорастало колючим кустарником где-то в районе груди. Чимин всегда гордился своей общительностью, своим умением находить подход к людям, но Мин Юнги стал его личным профессиональным и человеческим фиаско.       Наконец, заставив себя подняться, Чимин поплелся в ванную. Отражение в зеркале подтвердило худшие опасения: розовые волосы спутались, глаза покраснели, а на щеке отпечатался след от шва на подушке.       — Всё, — сказал он своему отражению, плеснув в лицо ледяной водой. — План «А» по налаживанию добрососедских отношений официально провален. Переходим к плану «Б».       План «Б» был прост: стать невидимым.       Чимин решил, что отныне он будет существовать в этом доме как тень. Он больше не будет печь ничего, что пахнет сильнее, чем вареное яйцо. Он будет слушать музыку только в наушниках, даже если от них будут болеть уши. И, самое главное, он никогда — никогда! — не выйдет из квартиры, не проверив обстановку в дверной глазок.       Он вышел на кухню. Голубые стены, которые еще вчера радовали глаз, сегодня казались слишком яркими. На столе всё еще лежали остатки муки и пустая форма для запекания. Чимин с остервенением начал убираться. Он мыл посуду так, будто пытался смыть саму память о вчерашнем вечере. Каждое движение было резким и злым.       «Я просто журналист, — твердил он себе. — Я пишу об искусстве. Я не должен переживать из-за человека, чей единственный интерес в жизни — бетонные коробки и крики на соседей».       Он заварил себе самый крепкий кофе, какой только мог, и сел за ноутбук. Нужно было дописывать статью, но пальцы не слушались. Вместо текста о скульптурах он то и дело открывал домовой чат, глядя на черный квадрат аватарки 14-й квартиры.       Ему было безумно интересно: забрал ли Юнги рулет? Или он так и гниет на коврике, привлекая муравьев? А может, сосед просто выбросил его в мусоропровод, даже не открыв коробку? Эта неопределенность мучила сильнее всего. Чимин подошел к входной двери и замер. Сердце забилось чаще. Он медленно, стараясь не дышать, прильнул к глазку.              Площадка была пуста. Коврика Юнги не было видно под нужным углом, но Чимин услышал далекий звук закрывающегося лифта.       — Ушел, — выдохнул он.       Чимин почувствовал странную смесь облегчения и разочарования. Он вернулся к работе, решив, что сегодняшний день он проведет в полной изоляции. Никаких встреч, никаких звонков, только он, Тин и его уязвленное самолюбие. Он еще не знал, что Юнги в это время на работе тоже не может найти себе места, а пустая коробка из-под рулета уже начала менять химию их отношений.       Рабочий день в архитектурном бюро обычно напоминал хорошо отлаженный часовой механизм. Юнги любил эту атмосферу: приглушенный гул мощных процессоров, шелест широкоформатных плоттеров и запах свежесваренного американо. Но сегодня механизм дал сбой. И этим сбоем был сам Юнги.       Сидя в своем кабинете за огромным монитором, Юнги должен был вносить финальные правки в конструкцию стеклянного купола арт-галереи. Это была ювелирная работа — расчет веса панелей и сопротивления ветра. Ошибка в пару миллиметров могла стоить миллионов. Но вместо того, чтобы проверять расчеты, Юнги уже десять минут смотрел на мигающий курсор в поисковой строке браузера.       В истории поиска значилось: «как правильно хранить меренговый рулет» и «рецепт меренги с малиной».       — Черт, — выругался он под нос, захлопывая лишние вкладки.       В голове навязчивым эхом звучал голос Джина: «Парень убил на это часа три своего времени. И сделал это ради тебя, придурка». Юнги пытался сосредоточиться на чертеже, но линии фасада вдруг начали напоминать трещинки на той самой бежевой корочке десерта. Он до сих пор чувствовал на языке этот вкус — нежный, тающий, с резкой искрой малинового сока.       Его помощник, Ким Намджун, зашел в кабинет с кипой документов и замер у порога.       — Хён, ты в порядке? Ты уже пять минут держишь ручку над чертежом, но не поставил ни одной отметки. — Юнги вздрогнул и отложил ручку.       — Просто не выспался, Намджун. Соседи шумные.       — Опять 13-я квартира? — Намджун сочувственно улыбнулся, присаживаясь напротив. — Ты так часто на него жалуешься, что я уже начал представлять его как какого-то демона с колонками вместо ушей.       — Хуже, — буркнул Юнги, потирая переносицу. — Он кондитер-террорист. Принес мне вчера рулет, — Намджун приподнял бровь.       — И ты его съел?       — Да.       — И как?       — Вкусно. Ужасно вкусно. Настолько, что теперь я чувствую себя последним мерзавцем, потому что перед этим я на него наорал. — Намджун не выдержал и рассмеялся, откидываясь на спинку стула.       — Хён, ты неисправим. Тебе человек открывает душу через сахар и белки, а ты включаешь режим «великого инквизитора». Знаешь, в архитектуре есть понятие «компенсационный шов». Он нужен, чтобы здание не треснуло при расширении материалов. Кажется, тебе пора сделать такой шов в отношениях с этим парнем.       — Я не умею делать «швы», Намджун. Я умею проектировать стены.       Весь оставшийся день прошел как в тумане. Юнги ловил себя на том, что прислушивается к уведомлениям в телефоне, подсознательно ожидая сообщения в домовом чате. Но там было тихо. Никакой поп-музыки, никаких вопросов о профитролях. Тишина со стороны 13-й квартиры была оглушительной. Возвращаясь домой поздно вечером, Юнги поймал себя на том, что паркует машину медленнее обычного. Он зашел в лифт, чувствуя странное волнение. Когда двери на пятом этаже открылись, он первым делом посмотрел на коврик у 13-й квартиры.       Пусто. Тихо. Никакого запаха ванили. Только холодный запах подъезда.       Юнги зашел к себе, и Тан тут же кинулся ему навстречу. Кот обнюхал руки хозяина, явно надеясь на продолжение вчерашнего пиршества, но Юнги только устало вздохнул.       — Прости, Тан-и. Сегодня без десерта. Сегодня у нас на ужин только чувство вины и остывший кофе.       Он сел на диван в темноте, не включая свет. Мысли об извинениях, которые предложил Джин, казались ему чем-то невыполнимым. Как архитектору признать, что он был неправ? Как разрушить стену, которую он сам же и возвел?       Юнги знал, что так продолжаться не может. Он не мог просто забыть вкус того рулета. Этот рулет был вызовом его характеру. И Мин Юнги, всегда доводящий свои проекты до конца, понял: этот «проект» с соседом требует немедленного пересмотра фундамента.       Чимин провел весь вечер, гипнотизируя экран ноутбука. Работа не шла. Каждая попытка описать изящество современной скульптуры разбивалась о воспоминание о том, как грубо была отвергнута его собственная «скульптура» из сахара и сливок.       — Мы просто будем жить своей жизнью, Тин, — твердил он коту, который лениво гонял по полу фантик. — Он — в своем бетоне, мы — в своем сахаре. Параллельные прямые не пересекаются.       Но Чимин знал, что лжет сам себе. Параллельные прямые в этой многоэтажке пересекались каждый раз, когда кто-то хлопал дверью. Он чувствовал себя запертым в собственной крепости. Желание проверить коридор через глазок стало почти маниакальным, но он бил себя по рукам. Хватит. Больше никакого любопытства.       К одиннадцати вечера, когда глаза начали слезиться от яркости монитора, Чимин сдался. Он выключил свет и побрел на кухню за водой. В темноте его квартира казалась чужой. Раньше лавандовые тени успокаивали его, теперь же они напоминали о том, что за стеной живет человек, который считает его «невыносимым». Чимин прижался лбом к холодному стеклу окна, глядя на огни ночного Сеула, и впервые с момента переезда почувствовал себя по-настоящему одиноким.       Юнги не умел извиняться словами. Для него фраза «прости, я был неправ» звучала как признание конструктивной ошибки в чертеже, которую нельзя исправить без сноса всего здания. Поэтому он решил действовать так, как привык: методично и стратегически.       Он знал, что Чимин работает из дома, но иногда выезжает в редакцию. Он также знал (благодаря тонким стенам и своей внезапно обострившейся наблюдательности), что Чимин обычно выходит за почтой или выбросить мусор около полуночи, когда в подъезде меньше всего шансов встретить «врага».       Юнги сидел в прихожей, не включая свет. Он был одет в домашнее, но выглядел собранным. Тан сидел рядом, словно чувствуя важность момента.       Щелчок.       Звук со стороны 13-й квартиры был почти неслышным, но Юнги уловил его мгновенно. Сначала — осторожный поворот ключа. Потом — тихий скрип петель. Чимин выходил. Юнги подождал ровно пять секунд, чтобы сосед успел отойти от двери к лифту, и резко нажал на ручку своей двери.       Чимин вздрогнул так сильно, что едва не выронил пакет с мусором. Он замер у лифта, его спина напряглась, а розовые волосы в тусклом свете подъезда казались серыми. Он не оборачивался. Он застыл, как пойманный в свете фар зверек.       — Пак Чимин, — негромко позвал Юнги.       Чимин медленно, очень медленно повернулся. Его глаза под очками в тонкой оправе были огромными и полными такого явного недоверия, что Юнги на секунду захотелось закрыться обратно.       — Я... я просто мусор вынести, — быстро проговорил Чимин, пятясь к закрывающимся дверям лифта. — Я тихий. Я ничего не принес. Я уже ухожу.       — Остановись, — Юнги сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Я не собираюсь на тебя орать. — Чимин замер, недоверчиво хмурясь.       — Нет? А полицию вызывать? — Юнги поморщился, как от резкой боли.       — Про полицию... это было лишним. Я погорячился.       Наступила тишина. Чимин смотрел на Юнги так, будто тот внезапно заговорил на древнегреческом. Архитектор, великий и ужасный Мин Юнги, стоял перед ним в поношенной футболке и — Чимин не верил своим глазам — выглядел... смущенным?       — Рулет, — выдавил из себя Юнги, глядя куда-то в район плеча Чимина. — Он был... нормальным.       — Нормальным? — Чимин нервно хихикнул. — Вы выкинули его, да? Можете не врать, я понимаю.       — Я его съел. Весь. Сразу, — Юнги наконец поднял глаза и встретился взглядом с Чимином. — И Тан съел кусочек. Это было... очень вкусно, Чимин. Лучшее, что я ел за последние несколько лет.       Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Гнев, обида, страх — всё это внезапно лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя странную, теплую пустоту.       — Вы правда его съели? — переспросил он, и в его голосе снова зазвучали те самые «колокольчики», которые так раздражали и одновременно манили Юнги.       — Да. И я пришел сказать, что... — Юнги замялся, подбирая слова. — Что я вел себя как придурок. Ты просто хотел быть вежливым, а я... я не привык к такому. В моем мире люди не приносят рулеты просто так.       Чимин стоял, прижимая к себе пакет с мусором, как величайшее сокровище. Улыбка — робкая, неуверенная, но настоящая — начала медленно расцветать на его лице.       — Значит... мы больше не воюем? — тихо спросил он. Юнги посмотрел на него, потом на пакет с мусором, потом снова на Чимина.       — Давай так: ты больше не хватаешь моего кота без предупреждения, а я больше не обещаю тебе тюремный срок за десерты. Идет?       — Идет, — выдохнул Чимин.       Напряжение, которое неделями густой дымкой висело в коридоре между тринадцатой и четырнадцатой квартирами, начало медленно рассеиваться. Чимин всё еще сжимал в руках пакет с мусором, а Юнги подпирал плечом дверной косяк, но воздух между ними стал прозрачнее.       — Значит, — Чимин первым нарушил тишину, переступая с ноги на ногу, — малина была не слишком кислой? — Юнги коротко усмехнулся — не той едкой усмешкой, которой он обычно награждал окружающих, а почти мягкой.       — Малина была в самый раз. Она... уравновесила сладость. Это было профессионально. Ты где-то учился кондитерскому делу?       — Нет, что вы, — Чимин смущенно поправил очки. — Это семейное. Мама говорит, что десерт — это единственный способ заставить человека замолчать и послушать свое сердце. Ну, или хотя бы просто замолчать.       — Твоя мама — мудрая женщина, — Юнги на мгновение отвел взгляд, вспоминая, как он вчера действительно замолчал, пробуя первую ложку. — Моё сердце, правда, больше привыкло к кофеину и железобетонным конструкциям, но твой рулет... он внес определенные коррективы.       Чимин тихо засмеялся. Этот звук в пустом подъезде больше не казался Юнги раздражающим шумом. Напротив, он был похож на тот самый «компенсационный шов», о котором говорил Намджун — небольшое пространство для дыхания в монолитной стене.       — Слушай, — Юнги выпрямился, и его лицо снова приняло серьезное выражение, но без прежней суровости. — Я видел твою руку вчера. В смысле, когда ты приносил коробку. Там была царапина. Сильная. — Чимин инстинктивно спрятал правую руку за спину, но Юнги лишь качнул головой.       — Тан — хороший кот, но он защищался. У меня есть профессиональная мазь для заживления, я часто ранюсь о макеты и стальные линейки. Подожди минуту.       Юнги скрылся в глубине своей квартиры, оставив дверь приоткрытой. Чимин замер. Это был первый раз, когда он видел внутреннее пространство 14-й квартиры без барьера в виде захлопывающейся двери. Там было темно, минималистично и пахло качественным деревом. Через мгновение Юнги вернулся, протягивая небольшой тюбик.       — Мажь дважды в день. Помогает быстрее, чем обычные пластыри.       — Спасибо, — Чимин аккуратно взял тюбик, случайно коснувшись пальцев Юнги. Пальцы архитектора были холодными, но хватка — уверенной. — Знаете, я ведь правда не хотел ничего плохого. Тин — он мой единственный близкий здесь. Я просто запаниковал.       — Я понимаю, — тихо ответил Юнги. — Тан для меня — то же самое. Мы оба немного сумасшедшие, когда дело касается наших котов. Наверное, это общая черта всех, кто живет в этом доме.       Они простояли так еще несколько минут, разговаривая о мелочах: о неудачной планировке балконов в их доме, о том, что в местном супермаркете никогда нет нормального зернового кофе, и о том, что Тин и Тан, вероятно, сейчас сидят по разные стороны стены и недоумевают, почему их хозяева не кричат.       — Мне, наверное, пора, — Чимин кивнул на свой пакет. — Мусоропровод не ждет.       — Да, конечно. — Юнги взялся за ручку двери. — И, Пак Чимин? — Чимин обернулся.       — Музыку... можешь включать. Только не на полную громкость после полуночи. Некоторые люди в это время пытаются спасти мир с помощью чертежей.       — Договорились, — Чимин широко улыбнулся, и его глаза превратились в узкие полумесяцы. — Спокойной ночи, сосед из четырнадцатой.       — Спокойной ночи, катастрофа из тринадцатой.       Юнги закрыл дверь. В этот раз щелчок замка не звучал как приговор. Это было просто завершение дня. Он прислонился лбом к прохладной поверхности двери и впервые за долгое время почувствовал, что в его идеально выстроенном, монохромном мире появилось небольшое, но очень яркое малиновое пятно.