По расчёту

      Сон почему-то ещё долго не шёл, а усталый разум с каким-то совершенно нездоровым – даже мазохистским – упоением мусолил неловкую сцену в прихожей.       Простая глуповатая шутка… Нет. Не так. Попытка во флирт.       Странно и неловко, но не то чтобы прямо-таки пóшло. Просто… Просто именно от Кайдо это звучало ну очень смущающе.       Лена, когда была в настроении, могла общаться только флиртом – подобные шутки для неё были даже чем-то обыденным. Лёша тоже мог позволить себе нечто подобное, пусть и был чуть менее раскованным, чем его супруга. Но они были для Саши друзьями. Даже когда они с Леной совершенно случайно – и, надо признаться, – довольно больно впечатались друг в друга губами в далёкой юности, это не было неловко – это было смешно и болезненно. Это не было ни капли смущающе. Что уж говорить о шутках?       Кайдо же приходился Саше мужем. Мужем, блять… Прелестное слово, которым альфы обычно привыкают называть только себя, а не своего партнёра в довесок. Это всё делало ситуацию какой-то… пиздец, какой странной.       Вроде бы просто глупая шутка с намёком… Да не на что, в принципе. Кайдо вполне прямо сказал, что воспринимает Сашу, как равного – как партнёра. Что он всеми силами попытается если не подружиться, то установить хотя бы приятельские отношения – и, надо отметить, у него это вполне неплохо получалось.       Вот только было как-то совсем странно слышать флирт от него. Или Саша просто имел слишком целомудренное представление об их браке. Очень странном браке. Даже не так, нет. Совершенно ебанутом браке.       Они мужчины. Альфы, которые, состоят в довольно необычном подобии супружеского союза. Вроде бы люди, приходящиеся друг другу кем-то вроде приятелей, а вроде и... чуть ближе друг другу, чем друзья.       Ещё не поздно повторить? Это было пиздец странно. Возможно, как и вся эта идея с браком по расчёту.       На следующий день неловкость, конечно, спала. Саша с Кайдо, как взрослые люди, решили не разбираться в своих отношениях, а тактично замять ситуацию. Вот только полностью забыть её не получилось: вскоре неловкость вернулась в двухкратном размере.       Поздним утром, когда Саша наконец-то спустился на первый этаж, а Кайдо заканчивал уже вторую по счёту конференцию, в дверь внезапно позвонил курьер. Ничего необычного вообще-то.       – Отправитель не указан, – разуваясь, сказал Кайдо, встретивший курьера. Саша, приняв у него посылку, удивительно напоминающую запакованный холст с выставки госпожи Такарады, аккуратно вскрывал упаковку руками.       Подарок от какого-то благодетеля? Вспомнить всех, с кем общался на той выставке, Саша не смог бы при всём желании – его памяти еле хватило, чтобы уместить в голове пофамильно самых главных акционеров Tenkai Corporation. Кайдо тоже смотрел на посылку с интересом – у него тоже пока что не было предположений о личности отправителя.       Упаковка поддавалась с трудом. Быть может, логичнее было бы воспользоваться ножом или ножницами, до которых было рукой подать – кухня всё-таки не за тридевять земель была. Но Саша предпочёл обойтись без всего этого. Под укоризненным взглядом Кайдо он всё-таки разорвал упаковку руками, пусть и повозившись чуть дольше. Ладно, намного дольше. Впрочем, Кайдо это никак комментировать не стал – на советы он был весьма скуп.       Произведение искусства, спрятанное за несколькими слоями пакетов, было Саше уже знакомо, – оно оказалось картиной, изображающей лес и силуэты молодых людей, прячущихся за неровными стволами деревьев. Та самая картина, что привлекла внимание госпожи Танаки. Внизу на холсте была прикреплена специальная табличка с названием, как и на всех холстах выставки, вот только помимо иероглифов перевода на английский там не было.       – Kimi no na o, haru no kaze ni takusu, – тихо вслух прочитал Кайдо. – Прямой перевод: «Я вверяю твоё имя весеннему ветру», – но в переносном смысле эту фразу используют, чтобы признаться в любви.       Саша нервно усмехнулся, аккуратно высвобождая холст из последних цепких объятий упаковки.       Картина была не слишком аккуратной, даже небрежной, но в этом и был её некий шарм. Зелёный фон светлел к середине – будто бы солнечный свет падал на лесную опушку. Неровные мазки стволов деревьев тянулись вверх. Силуэты мужчин, прячущихся за деревьями, не слишком сильно бросались в глаза, но при внимательном рассмотрении их очертания всё равно хорошо проглядывались. Силуэты тянулись друг к другу, один из них, протянув руку, робко касался щеки другого, – будто бы художник запечатлел мгновение перед их поцелуем.       Пока Саша вглядывался в изображение, Кайдо обратил своё внимание на выпавшее из-за не совсем аккуратной распаковки письмо и прикреплённую к нему записку – более невзрачную, подписанную мелкими разборчивыми иероглифами.       – Ryōen ni megumaremasu yō ni, – под чужим скептическим взглядом Кайдо неловко кашлянул, поспешив перевести: – Что-то вроде «пусть ваш брак будет удачным». Если говорить более поэтично: «обретите счастливую судьбоносную связь».       Саша тихо хмыкнул, снова осмотрев картину. И до этого ему было вполне ясно, кто являлся отправителем, но сейчас, после столь железно-бетонных аргументов, он вполне уверился в своих подозрениях.       Кайдо же взялся за конверт. Красный, он был аккуратно завязан даже на вид прочным узлом из красно-белого жгута. Вполне приемлемый свадебный подарок, учитывая, что красный цвет был символом праздника, жизни и счастья.       – Так и будешь разглядывать? – поинтересовался Саша, отвлёкшийся от картины в своих руках.       – По-хорошему его надо вскрыть ножницами, – тихо ответил Кайдо и направился на кухню.       Саша ничего спрашивать не стал, покорно ожидая объяснений, которые последовали довольно скоро.       –  Mizuhiki… Шнур на открытках с поздравлениями на свадьбу нельзя развязывать – только разрезать. Это символ… символ прочности отношений между супругами, – пояснил Кайдо, уже вскрыв конверт и пересчитав деньги.       Саша понятливо кивнул, выстукивая по краю холста незамысловатый ритм.       – Довольно символично, – Кайдо вновь улыбнулся, отложив пересчитанные деньги.       По находящейся в конверте сумме он и сам уже мог выстроить собственные догадки по поводу отправителя, но Саша всё же предпочёл развеять все его сомнения.       – Да. Очень. Именно этот глубокий символизм, кажется, и заинтересовал госпожу Танаку.       Кайдо удивлённо вскинул брови, но изумление его довольно быстро сменилось широкой улыбкой. Он будто бы взглянул на эту картину совсем другим взглядом.       – Мне кажется, она бы неплохо смотрелась здесь, – Кайдо кивнул на продолжение стены, которая прерывалась панорамным окном. Там было как раз пустующее место, которое вполне можно было заполнить холстом метр на метр.       На мгновение повисла неловкая тишина. Саша с тем же нечитаемым выражением лица смотрел на картину, Кайдо – на него.       Картина больше не обрастала в их глазах деталями, не наполнялась ещё бóльшим глубинным смыслом. Силуэты мужчин то расплывались до очертаний стволов деревьев, то вновь возвращались ко вполне понятным образам людей.       Саша не стал возражать против того, чтобы их гостиная постепенно превратилась в картинную галерею. Он молча принёс стул и помог Кайдо вкрутить в стену ещё один саморез. Картина встала, как влитая – во всех смыслах этого слова. Госпожа Танака, похоже, имела прекрасное чувство вкуса и ещё более прекрасное чувство юмора.       – Выглядит очень органично, – честно сказал Саша, пусть особого энтузиазма в его голосе и не слышалось. В нём, скорее, была погребена ирония.       Кайдо ответил ему тёплой улыбкой и понимающим – тем же тёмным бархатным – взглядом. Подарком он был доволен.       Саша же отнёсся к картине с холодом и недоверием. Журналистам вообще доверять нужно поменьше. Особенно когда они кажутся настолько белыми и пушистыми. Потому Саша поспешил поделиться своими опасениями.       Уверенность Кайдо не пошатнулась.       – Я верю ей. Да, иногда её юмор бывает похож на угрозы, особенно учитывая её профессию, но… – он странно внимательно посмотрел на Сашу. – Но её манера общения во многом похожа на твою. С одним исключением: её шутки я могу понять чуть быстрее.       Саша предпочёл дальше не развивать эту тему. А ещё оставил заметку где-то на подкорке – в следующий раз чуть внимательнее смотреть за поведением девушки.       Кайдо тоже благоразумно решил промолчать: бросил на Сашу выразительный понимающий взгляд, но переубеждать в чём-то не стал.       В тишине они убрали инструменты и вновь разошлись по комнатам.       У Саши была вполне неплохая возможность вновь погрузиться в пространные размышления о браке и отношениях, но бередить себе душу мыслями о странности собственного супружества не хотелось.       Нахуя заморачиваться, если и без того ни к чему прийти было нельзя? Тем более на горизонте маячила чуть более существенная «угроза».       День встречи с господином Мацумото приближался медленно и неотвратимо – он выпадал на самый конец февраля, когда, по словам Кайдо, заканчивалось цветение сливы в его саду.       Вся встреча вообще-то затеивалась под предлогом ханами – любования цветами. Вот только не любования цветами в их полном цвете, так сказать.       – Hanami – это любование моментом смерти, – пояснила Уехара-сан, когда Саша спросил её об этом интересном ритуале.       В Японии даже традиционное любование сакурой выпадало на самый конец цветения. Красота таилась не в самих цветочках, а в символизме преображения всей природы. Умирающий цветок – предвестник новой жизни и перерождения. Он умирает, но его смерть несёт за собой смену сезона и пробуждение.       Поэтично. И очень необычно. Для человека, не привыкшего к столь тонким материям – уж точно.       Готовиться, правда, к этому событию приходилось довольно щепетильно: изучать чайную церемонии, чтобы совсем уж не ударить в грязь лицом перед уважаемым родственником, выучить хотя бы парочку фраз на японском, а ещё достать и подготовить традиционную одежду.       Кайдо привезли его кимоно с прошлой квартиры, которая теперь пустовала где-то в центре Токио. Саша в перерывах между проверкой отчётов и участием в конференциях спал в обнимку с японским разговорником, а за обедом изредка тренировался в высказываниях с супругом.       Вообще Кайдо даже не настаивал на идеальном произношении – это именно Саша решил так заебаться.       Могло ли это накинуть ему очков в глазах господина Мацумото? Могло. Значит с этим можно было немного заморочиться.       Наверное, только благодаря этому Дамоклову мечу они впервые за всё время, проведённое вместе, стали оставаться вдвоём в гостиной. Сидели они почти неизменно: Саша – на диване, Кайдо – на кресле. Оба с ноутбуками на коленях, обложенные документами, которые необходимо – ну вот прямо сейчас – подписать, отсканировать и отправить на другой конец света.       Изредка отвлекаясь от экрана, Саша разминал затёкшую шею и лопатки, параллельно заучивая нужные фразы.       – Хадзимэмаситэ, Мглинский Александр дэсу. Дзо ёросику онэгаи-симас, – пока что он даже не старался повторить нужные тона – только зубрил.       Кайдо дублировал на медленном японском – чтобы Саша не только запомнил последовательность слов, но и понял их звучание.       – Hajimemashite, Muglinsukiy Alekusanderu desu. Dōzo yoroshiku onegaishimasu, – почти машинально откликался он, даже не отводя взгляда от экрана ноутбука. Чётко, мягко, даже понятно – Саша уже понимал на слух большинство простых фраз из уст Кайдо и чуть меньше от Уехары-сан.       Для адаптации было бы неплохо, конечно, общаться чуть больше, чем с двумя людьми, так что периодически Александр теперь выходил прогуливаться до соседнего посёлка: сначала с госпожой Уехарой, потом даже в одиночку. Иногда даже заходил в магазин и самостоятельно закупал продукты. Кайдо, загруженный в начале года обновлением закончившихся контрактов и скорым началом целого ряда весенних конференций, не мог его сопровождать, а без мужа устраивать себе экскурсию Саше не хотелось. Можно было, конечно, найти англоговорящего личного гида или – что более привычно – целую группу, но...       Если ты в Берлине проездом, то обязательно за день-два захочешь пробежаться по основным достопримечательностям и особо известным местам. Если же ты в Берлине минимум на месяц, так ещё и заваленный делами в виде чётко спланированного расписания и множества конференций, то вряд ли за первую неделю посетишь что-то кроме отеля, конференц-зала в каком-нибудь небоскрёбе и – дай Бог – Брандербургские ворота.       Вот примерно то же самое сейчас и было с Сашей.       Куда торопиться, если в Японии он должен был провести намного больше месяца? Сначала нужно осесть, привыкнуть, немного освоиться. А потом уже можно хоть Токио покорять, хоть в Киото рвануть, хоть синкансеном до Осаки, хоть по воде до Йокогамы.       Потому Саша с Кайдо вдвоём по возможности коротали время дома – друг с другом, вместе, – готовясь к предстоящей встрече.       Кайдо за несколько дней до назначенного знакомства с родственником вместе с госпожой Уехарой выстирал и выгладил «парадные» кимоно. Событие было ну очень интересное, а если полагаться на повисшую в доме благоговейную тишину, то и вовсе – грандиозное.       Саша решил устроиться на диване в гостиной – занял место в первом ряду, так сказать, – пока Кайдо здесь же облачался в хакама и кимоно-монцуки. Госпожа Уехара подавала ему одежду и помогала завязывать пояс.       Всё это напоминало некий ритуал – прямо-таки облачение самурая перед отправлением на войну.       Кайдо пришлось одеть под низ простую рубашку и штаны, потом нагадзюбан, и лишь поверх этого всего – само кимоно. Короткое, из тёмной ткани, оно запахивалось и подпоясывалось завязками полосатых хакама. Самой главной частью образа было чёрное хаори с небольшими личными гербами – мон – в количестве аж пяти штук: на спине, на рукавах и на груди. Мон Кайдо выглядел как схематичное изображение карпов кои, заключённых в пруд-окружность. Белые, небольшие, словно печатки, они не бросались в глаза, но всё же выделялись на тёмном фоне.       На спинке дивана ещё были разложены два других «комплекта» тёмных цветов: серого и насыщенного синего. Их хаори были уже с другими мон: с изображением цветка лотоса на водной глади – семейным гербом. Госпожа Уехара настояла на том, чтобы Кайдо примерил и их. Она ещё и Сашу хотела нарядить в кимоно, но у неё ничего не вышло. Пока что ничего не вышло.       – Я думаю, вы одумаетесь, как увидите мужа в полном облачении, – как-то слишком уж серьёзно заявила Уехара-сан, улыбаясь и щуря глаза. Она была уверена в своих словах, и разубеждать её совсем не хотелось.       Саша же, хмыкнув, даже отложил в сторону ноутбук, чтобы детальнее рассмотреть «мужа в полном облачении».       Наблюдать, как Кайдо одевается, было даже интересно. Он самостоятельно завязывал все крепления впереди и вполне мог бы справиться и с задними без госпожи Уехары, но покорно отступал, когда она решала, что ему необходимо помочь.       Разгладив все складки на хаори и смотрев всю совершённую работу, Уехара-сан отошла на два шага, придирчиво оглядела прямо стоящего Кайдо, после чего обернулась на Сашу, явно ожидая от него восхищения – не иначе.       Кайдо в кимоно выглядел очень органично. Тёмный цвет гармонировал с его внешностью, изящно оттеняя тон кожи. Одежда не подчёркивала фигуру – по своей сути она должна была скрыть силуэт, полностью выровняв его, – но даже так Кайдо со своим немаленьким ростом и широким разворотом плеч смотрелся весьма мужественно. Под Сашиным взглядом он будто бы даже встал ещё ровнее, чуть приподнял подбородок.       В его тёмном взгляде застыло ожидание чужой реакции, а лёгкая улыбка на губах вполне показывала, что дальнейший вердикт ему вполне понятен.       – Тебе идёт, – честно сказал Саша на английском. Кайдо мягко улыбнулся, аккуратно поправляя полы хаори.       – Kimono идёт всем, – со знанием дела тихо сказала Уехара-сан.       Госпожа Уехара, конечно, умела намекать. И добиваться своего, похоже, тоже.       – Я не против это примерить, – всё же поддался Саша под её пристальным взглядом и под понимающим взглядом Кайдо.       «Не против» не значило «с радостью надену и буду носить, не снимая, большую часть жизни», но, кажется, именно так восприняла его ответ просиявшая госпожа Уехара.       Саше пришлось переодеться в лёгкую рубашку и штаны, а потом стоять, по команде поднимая и опуская руки, пока в четыре руки на нём завязывали причудливые завязки хакама.       – Она теперь будет настаивать, чтобы ты пошёл в нём, – шепнул Кайдо на русском, помогая Саше вдеть рукава кимоно в рукава хаори.       – Да ну? – Саша обернулся, чтобы бросить взгляд на госпожу Уехару, расправляющую хаори сзади. Она делала всё с таким усердием, что это даже вызывало улыбку.       – Ну, да, – в тон ответил Кайдо где-то над ухом.       Саша, обернувшись, едва не столкнулся с ним нос к носу. Руки Кайдо, аккуратно завязывающие завязки с помпоном – фуса – на вороте хаори, замерли.       Между их лицами были считанные сантиметры – недостаточно близко, чтобы перед глазами всё расплывалось, но достаточно, чтобы замереть, в неловкости переводя взгляд с одного глаза на другой, потому что нет достаточно расстояния, чтобы сфокусироваться на чужом лице полностью.       Кайдо тонул в льдинистой голубизне, Саша – в тёмном омуте.       Они застыли на короткое, но ощутимо долго тянущееся мгновение, пока Кайдо резко не отдалился, отступив назад. Фуса упал, чуть покачнувшись на шнурах. Саша неловко кашлянул, поправив белый помпон.       От внимательного взгляда госпожи Уехара ничего конечно же не укрылось – удивительно вообще, насколько внимательной и серьёзной становилась эта женщина, когда дело доходило до отношений её «подопечных».       – Subarashii, – кивнув, сказала она, с довольной улыбкой осмотрев результат проделанной работы: двух краснеющих мужчин, застывших в метре друг от друга.       Ответом ей послужила неловкая тишина. Саша с Кайдо предпочли выдержать паузу – по крайней мере до того момента, пока их лица не примут привычный цвет. Молча они рассматривали друг друга в не совсем привычной одежде. И если Саша через пару мгновений отвернулся, неловко расправляя невидимые складки на хаори, то Кайдо задержал на нём свой взгляд чуть дольше.       Кимоно смотрелось на Саше немного… необычно. В отличие от кимоно Кайдо оно имело не чёрный, а более изящный тёмно-синий цвет и мон в виде белых лотосов. Насыщенный индиго красиво подчёркивал Сашины глаза, придавая им скорее голубой, чем сероватый оттенок.       – Ну как? – кашлянув, поинтересовался Кайдо. Румянец всё ещё проступал на его щеках бледными розовыми пятнами.       Саша неуверенно качнул головой, попробовал подобрать рукава, сделал пару шагов – он всё ещё не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы спокойно передвигаться во всём этом великолепии. Хакама были непривычно широкими и длинными – они почти стелились по полу. Рукава, несмотря на ширину, были довольно короткими и не прикрывали даже запястья.       – It's very… well.       Уехара-сан вся так и светилась. Она удовлетворённо осматривала Кайдо и Сашу – всё ещё красных, в неловкости разглядывающих пейзаж за окном и расправляющих одежду.       – Ужин скоро будет готов, может быть, мне уже подать его, а после устроить чайную церемонию? – всё так же нежно улыбаясь, спросила она на английском.       Кайдо с Сашей согласились с мыслью этой невероятно мудрой женщины и, воспользовавшись её любезностью, даже почти не участвовали в приготовлении. В так и не спавшей неловкости они уселись на вновь отодвинутом ковре, на который госпожа Уехара постелила специальную подложку и подложила подушки.       На таких местах несложно было представить себя какими-нибудь господами – тем более, что к обращению «Мглинский-сама» Александр уже успел привыкнуть. И супругами – коими они вообще-то и являлись.       – Marude kekkonshiki no shinrō shinpu no yō da, – поставив небольшие подносы с лапшой и небольшими кусками курицы в панировке, сказала госпожа Уехара. Она глубоко поклонилась – по всем правилам, – и, не поворачиваясь к господам спиной, удалилась обратно на кухню: заваривать чай.       – Она сказала, что мы как на свадьбе, – под пристальным выжидающим взглядом пояснил Кайдо. – В Японии кимоно часто надевают на традиционную свадебную церемонию.       После этого в ещё более странной тишине, созданной неловким молчанием, они со всей аккуратностью приступили к еде.       По всем канонам необходимо было использовать палочки. Саша, пусть особо не владевший этим искусством, всё же достаточно быстро приноровился за пару вечеров, когда старался использовать их вместо вилок и ложек. Держал он их, правда, не слишком уж правильно и удобно, но человеку, который палочками учился есть только роллы раз в месяц, это, наверное, было даже простительно.       За пару вечеров до этого Саша уже успел запомнить порядок действий: как и пиалу, тарелку с лапшой требовало развернуть, потом аккуратно приподнять, и только после этого приступать к трапезе. В кимоно это делать было немного неудобно: оно несколько стесняло движения, да и как-то испачкать его не очень хотелось.       Именно из-за этой новизны и лёгкого неудобства Саша заранее отказался от идеи прийти на встречу в традиционной одежде.       – Ты всё ещё можешь не надевать его на приём, – тихо шепнул Кайдо, смотря, как Саша ёрзает на коленях, стараясь поудобнее устроиться на ковре. Он уж точно никого заставлять не хотел.       – Я всё ещё задумываюсь над этим, но не будет ли это выглядеть странно?       – Вовсе нет. Я ни к чему не обязываю тебя. В наше время кимоно – лишь атрибут важных ритуалов, и он вовсе не обязателен.       – Но для тебя оно обязательно, – не спрашивал, а утверждал Саша.       С самого начала Кайдо не упоминал варианта, в котором он сам примерит что-то другое.       – Это… не так. Я вполне мог бы не надевать его, – он качнул головой, его взгляд скользнул от пиалы в руках на Сашу. – Но это дань уважения.       Дань уважения. Традициям? Дальнему родственнику? Собственной культуре? Саша не стал уточнять – такого ответа уже было вполне достаточно.       Кайдо нахмурил брови, явно задумавшись. Его взгляд блуждал по очертанию деревьев за окном.       Небо темнело, окрашиваясь в тёмно-синий – тот же насыщенный индиго. Лесной массив, тянущийся вниз по холму, всё ещё не укрытый густой листвой, тихо трещал соударяющимися ветвями, на которых ещё только зрели почки. Вдали зеленела пушистая хвоя: невысокие сосны, камфорные деревья, чайные кустики. Слива, раскинувшая свои ветки прямо за окном, белела во тьме мелкими закрывающимися бутонами.       – Но если тебе некомфортно, я вполне могу…       – Нет, – быстро прервал его Саша. – Не нужно. Всё в порядке.       И вновь молчание. Очень странное молчание, полное неловкости, которая так и не спáла после их непреднамеренного «сближения».       Госпожа Уехара ещё хозяйничала на кухне, стараясь слишком сильно не шуметь. Она так хотела легонько подтолкнуть их друг к другу, помочь новоиспечённым супругам наконец-то сблизиться, что как-то расстраивать её не хотелось.       Потому, даже закончив трапезу, они не разошлись, а остались в тех же позах, сидя на полу в ожидании чайной церемонии.       Саша всё ещё изредка ёрзал на коленях – ноги сильно затекали в одной позе, – и под конец ужина он всё же позволил себе усесться по-турецки. Взглядом он буравил темноту за окном, пока она не стала проигрывать отражению улыбающегося Кайдо на стекле, с которым Саша встретился глазами.       Если глаза – зеркало души, то подобные гляделки вполне можно было сочти за погружение в чужое зазеркалье. В чужую душу. В странный незнакомый омут.       Чайная церемония прошла в той же атмосфере. Неловкость заметно спала, осталась лишь какая-то совершенно обыденная теплота.       Кайдо проводил госпожу Уехару до машины, всё ещё не снимая кимоно, и только потом переоделся сам и помог переодеться Саше.       Чётко, быстро и аккуратно он развязал завязки на чужих хакама, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки, чтобы не сгущать неловкость. Саша старательно сложил кимоно и хаори и передал их Кайдо.       – Я всё же пойду в костюме, – сказал Саша ему в спину.       Кайдо, уже поднимающийся на второй этаж, обернулся, понимающе кивнул – медленно, соглашаясь. Не обижаясь, не расстраиваясь, не упрекая.       Удивительно понимающий супруг достался Саше. Уж кому, кому, а Александру можно было бы выделить кого-то чуть похарáктернее.       Оставшийся вечер они вдвоём провели в гостиной: вместе с японским словарём и кипами документов, которые Кайдо потом терпеливо собирал в стопки и относил обратно в свою комнату.       Этакая странная семейная обыденность. Обыденность, продирающаяся сквозь неловкость, смущение и разность культур.