Мой Король

Тёплый, влажный пар поднимался от медного таза, наполненного почти до краёв горячей водой, смешанной с лепестками роз и полынью, последнее добавили по её же просьбе. Киара откинулась на деревянный подголовник, её каштановые волосы, тёмные от влаги, были собраны в небрежный узел на затылке. Вода, нагретая до почти невыносимой для человека температуры, была ей лишь приятным теплом, едва касающимся поверхности её сущности. Она лежала с закрытыми глазами, и на её губах играла странная, задумчивая ухмылка. Внутренний диалог бушевал. Чистый, невыносимый свет. Душа, которая обжигает даже моё восприятие. И что теперь? Съесть? Как низменно и пошло. Это всё равно что использовать священный кубок как ночной горшок. Мысль о том, чтобы поглотить эту душу, теперь вызывала у неё почти физическое отвращение. Нет, всё изменилось. Балдуин был не добычей, он был уникальным произведением искусства в процессе своего создания. Его страдания были кистью, его воля была резцом, а результатом должен был стать ангел. Существо иного порядка, чья природа навсегда отсекла бы её, демона, от любой возможности приблизиться. Именно в этом заключалась новая, мучительная ирония её положения. Раньше она хотела замедлить его падение, чтобы наблюдать за редчайшим явлением чуть дольше. Теперь она хотела замедлить его преображение, не из-за демонической злобы, а тоски. Он должен стать ангелом, но когда это случится он даже не вспомнит о ней. Его свет станет безликим, всеобъемлющим. А я останусь здесь, в этой каменной скорлупе мира, с памятью о чём? О нескольких тихих часах, купленных ценой моей собственной боли? Её демоническая сущность содрогнулась от этого признания. Каждая зажившая язва, каждый час без боли, это будет украденный у небес момент. Миг, когда он ещё был человеком, королём, а не будущим стражем небес. Бессмысленно, и сладостно. Как последний глоток вина перед тем, как кубок разобьют навсегда. Она открыла глаза и медленно поднялась из воды. Капли стекали с её бледного, идеального тела, не оставляя ощущения чистоты. Накинув на себя простой, но мягкий шерстяной халат тёмно-синего цвета, который ей приготовили, она затянула пояс, погружаясь в ткань, всё ещё хранившую тепло от её тела. Именно в этот момент в купальню, постучав для виду, вошла Марта, старшая служанка. Её взгляд, быстрый и всё подмечающий, скользнул по мокрым волосам Киары и её неприкрытой неприступности. — Дева Киара, Его Величество король просит вас к себе в покои. Киара медленно провела рукой по мокрой косе, отжимая лишнюю воду. — Передайте королю, что я явлюсь, как только приведу себя в порядок, — ответила Киара тем же безжизненным тоном, но внутри что-то ёкнуло. Она должна ему врать, и он не должен узнать кто она на самом деле. Киара переоделась в своё единственное тёмное платье, простое и без украшений, но чистое. Её волосы, ещё слегка влажные, были убраны под простой чепец. Она вошла в покои так же бесшумно, как всегда. Балдуин лежал не в кресле, а полусидя в своей большой кровати, оперясь на груду подушек. Одеяло из тонкой шерсти было натянуто до пояса. От него больше не исходила та волна изнуряющей, острой боли, что висела в воздухе ранее. Было лишь глухое, фоновое истощение и лёгкость. Та самая передышка, которую она ему купила. Но его тело, даже в этом относительном покое, выглядело хрупким и лишённым сил для того, чтобы подняться. Когда она приблизилась, он повернул к ней голову. Свет из окна падал прямо на прорезь маски, и она впервые так чётко увидела его глаза. Они были светло-серыми, как полированная сталь или небо в сумерках. В них не было ни капли того тумана боли, что был вчера. — Дева Киара, садитесь, прошу вас. Она села на стул, который он жестом указал у изголовья кровати, и приготовилась к вопросам о язве, о его состоянии, но он спросил совсем иное. — Как вы себя чувствуете? Вопрос застал её врасплох. Она на мгновение замерла, её зелёные глаза широко раскрылись. — Хорошо, государь, усталость прошла. Это была полуправда. Физическая слабость от вчерашнего ритуала отступила, но внутренний след, ожог от противостояния собственной природе, ныл глухой болью. Балдуин молча смотрел на неё долго и изучающе. — Я вынужден отказаться от вашего лечения, Киара, — наконец сказал он прямо, без предисловий. Слова повисли в воздухе, словно удар тупым лезвием. Киара не поняла, она не поверила собственным ушам. — Я не понимаю почему, государь. Результат есть, вам стало легче. Вы же видите… — её голос, обычно бесстрастный, дрогнул. — Я вижу результат, — перебил он её. — Но я также видел цену. Ты истекала кровью, твои руки тряслись так, что ты едва стояла. Твой метод калечит тебя, и, возможно, так же, как проказа калечит меня, только иным способом. Он откинулся на подушки, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на неё. — Я не могу этого принять. Быть причиной чьего-то страдания, даже ради временного облегчения моего собственного. Это противно всему, ради чего я пытаюсь править. Я король, а не вампир, высасывающий силы из своих подданных. Киара слушала, и внутри неё всё застыло, а потом начало рушиться. Он отказывается, он отсылает её. Из благородства? Из жалости? Это было невыносимо. Хуже любой святой воды. — Поэтому, — продолжил Балдуин, его голос стал официальным, королевским, — я приказал казначею приготовить для тебя кошель с золотом. Достаточный, чтобы ты могла уехать куда захочешь, начать новую жизнь. Ты заслужила это своей преданностью и жертвой. Ты свободна, дева Киара. Он произнёс это как приговор. Милосердный, справедливый, невыносимый. Тогда Киара поднялась со стула, но не чтобы уйти. Она сделала нечто неслыханное, она снова села, но теперь придвинула стул вплотную к самой кровати, так близко, что её колени почти касались покрывала. И, игнорируя всякую дистанцию, она вплотную придвинула своё лицо к его маске, устремив свой зелёный, горящий изнутри взгляд прямо в его серые глаза. Она смотрела на него с такой интенсивностью, будто пыталась прожечь взглядом ткань и кожу, добраться до самой его души. — Нет, — сказала она тихо, но так, что это прозвучало громче крика. Её голос потерял всю нарочитую мягкость, в нём зазвенела та самая древняя, металлическая твердь. — Мне не нужно ваше золото, Ваше Величество. Я обещаю вам, что вы больше не увидите меня в таком состоянии. Она замолчала, её мысль работала с холодной, демонической быстротой. Чтобы он не видел её страданий, ей нужно было быть сильнее, а для этого надо насытиться, но не его светом. Чем-то иным, тёмным, чтобы уравновесить боль от исцеления. — Я отправлюсь в город, чтобы решить свою проблему со здоровьем, Ваше Величество, а после продолжу вас лечить. Балдуин нахмурился, его серые глаза, цвета зимней зари, сузились в оценке. — В город? На сколько? Ваше здоровье, судя по вчерашнему, требует восстановления. — До заката. Не более, — поспешно сказала она, её ум уже строил планы. Лазарет, кабак, тюрьма такие подобные места, где можно быстро найти отчаяние, боль, страх. Пища для её сущности. — Но пока меня не будет, пожалуйста, пусть Жерар не применяет к вам своих методов. Его кровопускания и прижигания только травмируют вас и крадут последние силы. Она говорила с такой уверенностью, что это прозвучало как приказ. Но потом её тон смягчился, стал почти практическим. — Пусть вам дают бульоны. Лучше всего долго вываренные на куриных лапках и говяжьих костях. Отдыхайте и сохраняйте тепло. Она снова склонилась над ним, её зелёные глаза, казалось, впитывали свет его серых. — А когда я вернусь, я сделаю для вас специальную мазь. Не такую, как вчера, она поможет сильнее и чуть дольше. Балдуин смотрел на неё, и в его взгляде боролись недоверие, надежда и та самая пронзительная проницательность, которая видела суть вещей. — Неужели можно поправить ваше здоровье за один день? Киара отвела взгляд. — Мне иногда нужно будет уезжать в город ненадолго, Государь. Но это необходимо, чтобы я могла вернуться к вам. Она снова наклонилась, приблизив своё лицо к его маске так близко, что чувствовала его прерывистое, тёплое дыхание на своей коже. Она смотрела прямо в его небесные, светло-серые глаза, и в её собственном взгляде, зелёном и глубоком, плескалась буря смиренной мольбы. — Прошу вас, мой король, — её шёпот был подобен шороху шёлка по лезвию, — не отказывайтесь от моей помощи. Балдуин смотрел в эти зелёные бездны, полные страсти, боли, он видел, как она чуть дрожит. Видел, как тень от её ресниц падает на бледную кожу, и все же, он сдался. Он медленно, почти невесомо, кивнул. — Хорошо. Но только… — он сделал паузу, подбирая слова, которые были важнее любого королевского указа, — …только если это не будет причинять тебе боли. Никакой боли, Киара. Иначе всё это бессмысленно. Она застыла. Эти слова пронзили её, демона, привыкшего к вечной бессмыслице, как луч самого чистого света. Он заботился не о своём облегчении, а о её страдании. Такая простая, такая невозможная для её мира мысль. Что-то горячее и солёное, чего у неё не должно было быть, подступило к самым глазам. Мир расплылся. Она резко откинула голову, чтобы он не увидел, как по её бледной, всегда бесстрастной щеке скатывается единственная, чистая, человеческая слеза, оплакивающая ту самую светлую душу, что даже в аду собственного тела думала о боли другого. Балдуин смотрел на неё, видя, как она отвернулась, чтобы скрыть внезапную влагу на глазах. Это странное проявление чего-то уязвимого, почти человеческого, лишь укрепило его в решении. — Хорошо, — повторил он, уже более твёрдо. — Но ты не пойдёшь пешком, и не отправишься с пустыми руками. Он снова позвонил в колокольчик, и на пороге мгновенно появилась всё та же неутомимая Марта. — Распорядись, чтобы для девы Киары приготовили верховую лошадь. Спокойную и выносливую. И чтобы казначей выдал ей… — он взглянул на Киару, — …кошелёк с золотыми безантами. — Государь, мне не нужно столько, — быстро возразила Киара, уже взяв себя в руки. — Лишь немного монет на необходимые покупки, горсть, не более. Балдуин кивнул Марте, давая понять, чтобы выполнили именно эту просьбу. Когда служанка удалилась, он добавил: — И пусть с тобой поедет один из моих стражников. Город не всегда безопасен, особенно с наступлением темноты. — Нет! — её ответ прозвучал резко. Она смягчила тон, увидев, как он нахмурился. — Простите. Я имею в виду, что стражник в ливрее королевской гвардии привлечёт именно то внимание, которого мне нужно избежать. Туда, куда я отправлюсь лучше пройти незамеченной. Я буду осторожна, обещаю. «Туда, куда я отправлюсь…» Эта фраза повисла в воздухе, полная мрачных намёков. Балдуин не стал спрашивать. Он уже принял решение доверять ей, несмотря на все странности. — Как знаешь, — наконец сказал он, и в его усталом голосе прозвучала уступка. — Но лошадь возьми, и монеты тоже. И если тебе понадобится помощь или возникнет опасность, назови моё имя любому патрульному городской стражи. Они отведут тебя ко дворцу. Это был жест огромного доверия. Его имя, как пропуск и защита в её руках. Киара склонила голову. — Благодарю вас, государь. Я вернусь поздней ночью. Она вышла из покоев, оставив его одного с тишиной, облегчением в боку и новым, тревожным чувством, которое было далеко от физической боли. *** Покинув дворец на смирной гнедой кобыле, Киара сначала сделала то, что должно было создать легенду. Она зашла на рынок, и на горсть серебряных и медных монет она купила глиняный горшок для варки, кусок чистого баранего жира, сухие цветки ромашки и календулы, щепотку ладана, и небольшой пузырёк розмаринового масла. Это были её ингредиенты для вида. Ничего особенного, но достаточно, чтобы любой лекарь или служанка, увидев процесс, поверили в рецепт. Свою покупку она отнесла в наёмную каморку при самой дешёвой таверне у Дамасских ворот. Хозяйке она заплатила монетой за право воспользоваться очагом во внутреннем дворике. Там, под присмотром любопытных, но не слишком навязчивых глаз, она разожгла небольшой огонь и принялась готовить мазь. Растопила жир, бросила в него цветки, капнула масла, растёрла ладан. Аромат получился резким, травянистым и вполне убедительным. Она даже позволила паре оборванцев попробовать мазь на свои ссадины «для проверки». Лёгкое охлаждающее ощущение от жира и трав они приняли за чудодейственный эффект. Пока мазь остывала в горшке, наступали сумерки. Киара оставила своё приобретение в каморке и вышла в основное помещение таверны. Паб «У Сломанного Копья» был тем, что она искала: низкие сводчатые потолки, закопчённые от дыма очага и сальных свечей, грубые деревянные столы, запах кислого вина, жареного лука и немытых тел. Она заняла столик в углу, заказав кувшин самого дешёвого вина, которое лишь поставила перед собой, не притрагиваясь. Её тёмное платье и капюшон делали её невидимкой. Она просто сидела, закрыв глаза, и впитывала энергию пагубного заведения; похоти купца, косившегося на служанку; горю старого солдата, вспоминавшего павших товарищей; злобе картёжника, проигравшего последнее, все это была лёгкая подпитка, достаточная, чтобы залатать дыры, оставленные вчерашним исцелением, и подготовиться к следующему. Чтобы завтра, когда она наложит на язву короля ту самую «мазь», её руки не дрожали, а из носа не текла кровь. Вся настоящая работа будет сделана её демонической силой, скрытой под слоем пахнущего розмарином баранего жира. Сидевший напротив пьяный пилигрим что-то пробормотал, глядя на её неподвижную фигуру в тени: — Эй, девка, с тобой всё в порядке? Ты как мёртвая. Киара медленно открыла глаза. В полумраке таверны её зрачки на мгновение отразили пламя очага не красным, а зелёным, холодным светом, как у ночного хищника. Пилигрим отшатнулся, перекрестился и, бормоча о «дурном глазе», поспешил прочь. Киара медленно подняла голову. Вместо того чтобы глубже закутаться в капюшон, она, напротив, скинула его. Тёмно-каштановые волосы, уложенные в аккуратную, чистую косу, бледное, утончённое лицо и зелёные глаза, которые в этом убогом месте казались драгоценными камнями, всё это резко контрастировало с окружающей грязью. Пилигрим вдруг замер, его заплывшие глазенки расширились от удивления и быстро проснувшейся алчности. Такая женщина здесь? Одна? — Что ты, красавица, в таком месте забыла? — пробормотал он, уже подвигаясь обратно к её столу. Она лишь подняла на него взгляд полный внезапной, тревожной слабости. Она обвела глазами шумную, враждебную комнату, а потом её взгляд укатил к низкой, задымлённой двери, ведущей в ночь. Ясный, немой призыв: «Уведи меня отсюда». — Мне нехорошо, — прошептала она, и её голос, мелодичный и чистый, резанул слух, как сталь по стеклу. Она прижала руку к виску. — Воздух… не могу дышать. Вы… вы не могли бы помочь мне выйти? Кажется, мне нужна опора… Её просьба, поленная на такую уязвимость в таком месте, была неотразимой приманкой для человека его сорта. В его туманном сознании уже рисовались картины, где помощь плавно перетекала в нечто более выгодное для него. Он поспешно вскочил, едва не опрокинув скамью. — Конечно, конечно, красотка! Не место такой даме среди этой черни. Пойдём, я тебе помогу, свежий воздух всё поправит! Он протянул свою жилистую, грязную руку. Киара, с лёгкой гримасой брезгливости, которую он принял за слабость, позволила ему взять себя под локоть. Она притворно пошатывалась, опираясь на него, когда они прокладывали путь к выходу, вызывая похабные комментарии и смешки. Она была его трофеем, его неожиданной удачей. За дверью повисла прохладная ночная тьма и тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом с другого конца улицы. Пилигрим повёл её, не к главной дороге, а вглубь, в лабиринт тёмных, зловонных переулков между глинобитными стенами. — Куда мы? — с наигранной тревогой спросила Киара, её голос дрожал уже не так искусно. — Тише, тише, дорогая. Тут спокойнее. Никто не побеспокоит, — бормотал он, жадно сжимая её руку. Он завёл её в особенно тёмный тупик, где пахло мочой. Уверенный, что добыча в ловушке, он обернулся к ней, и его дыхание стало тяжёлым. — Ну что, красотка, теперь ты скажешь спасибо дядюшке Мар… Он не закончил. Он увидел её глаза. В абсолютной темноте переулка они светились тусклым, ядовито-зелёным сиянием, как у гнилого дерева в болоте. Вся слабость и человечность с её лица испарились. — Я передумала, — произнесла Киара, и её голос больше не был мелодичным. Он был плоским, безжизненным, как скрип ржавых петель. — Ты станешь моим десертом. Она не стала прикасаться к нему, не было никакого драматичного ритуала. Она просто вдохнула, открыв рот чуть шире обычного. Из груди пилигрима, из его открытого в беззвучном крике рта, потянулась серая, дымчатая субстанция, испещрённая тёмными прожилками страха, похоти, тупого эгоизма и дешёвого вина. Его душа втянулась в неё, как дым в тягу. Тело мужчины безжизненно рухнуло в грязь, лицо застыло в маске последнего ужаса. Киара стояла неподвижно, проглатывая, оценивая вкус. И её скривило отвращением. Это было пресно, как жеваная бумага. Отчаяние было примитивным, страх был животным и неглубоким, а грехи мелкими и пошлыми. Ни оттенков, ни сложности, ни силы. Ничего. После того, как она вблизи ощутила сияющий, алмазный огонь воли Балдуина, его чистоту, закалённую в неслыханных страданиях, эта жалкая душа казалась отбросом. Она с силой выдохнула, будто пытаясь выплюнуть послевкусие. — Вот оно что, — подумала она, глядя на труп. — Он всё испортил, после его света всё остальное больше не еда, а мусор. Её демоническая сущность получила необходимую подпитку, грубую энергию, чтобы завтра снова выдержать муку исцеления. Но удовольствия не было. Она повернулась и вышла из переулка, не оглядываясь. Киара вернулась в таверну, заплатила за каморку, забрала остывший горшок с бессмысленной, пахучей мазью и вывела свою лошадь. Глядя на огни дворца на холме, она понимала, что отправляется не просто к больному королю. Она едет к единственному источнику смысла в обычном пресном и пустом для неё мире. Всё остальное, включая её собственную природу, стало лишь фоном, тенью, необходимой для того, чтобы его свет казался ещё ярче. Дверь в её скромную комнату была приоткрыта. На пороге стояла та же старшая служанка, Марта, со свечой в руке. Её лицо в мерцающем свете было непроницаемо. — Дева Киара, Его Величество не спит и желает вас видеть. Сейчас, — сказала она без предисловий. — Он в своих покоях. Киара, только что снявшая плащ, замерла. Горшок с мазью стоял на столе. Усталость от ночной «трапезы» и внутреннее отвращение всё ещё висели на ней, как холодная мокрая ткань, но приказ был приказом. Она лишь кивнула и, не меняя платья, последовала за Мартой по спящим, тёмным коридорам. В покоях короля горело несколько свечей, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Балдуин сидел за своим рабочим столом, заваленным свитками и картами, опираясь головой на руку в перчатке. Маска скрывала его лицо, но вся его поза кричала об истощении, глубже, чем просто физическая усталость. Это была усталость правителя, несущего неподъёмный груз. Он поднял взгляд, когда она вошла, и в его светло-серых глазах, видимых в прорезях. — Дева Киара, — его голос был хриплым от долгого молчания и, возможно, от напряжения прошедшего дня. — Садитесь, прошу. Она села на стул напротив, её руки лежали на коленях. В комнате пахло воском, пергаментом и слабым, знакомым ароматом лечебных трав. — Как прошёл ваш день? — спросил он, откладывая в сторону перо. — Смогли ли вы решить свою проблему? Поправить здоровье? Его вопрос был искренним, он беспокоился о ней. Эта простая мысль, исходящая от того самого источника чистого, алмазного света, ударила по ней с новой силой. Перед её внутренним взором всплыло лицо пилигрима в переулке, затем — его пресная и отвратительная душа, которую она втянула в себя, чтобы иметь силы сидеть здесь сейчас. Контраст был настолько чудовищным, настолько невыносимым, что слова вырвались из неё раньше, чем она успела надеть привычную маску бесстрастной целительницы. — Я успела соскучиться по вам, Ваше Величество. Она произнесла это тихо, но в мёртвой тишине комнаты фраза прозвучала оглушительно. Слова повисли в воздухе, неподходящие, слишком личные, почти дерзкие. Балдуин замер. Его взгляд из-под маски стал пристальным, изучающим. Он не ожидал такой откровенности. Киара осознала свою ошибку мгновенно. Она опустила голову, её пальцы судорожно сжали ткань платья. — Простите, — её голос снова стал ровным, но в нём теперь слышалась сдержанная дрожь. — Это было неуместно. Но познакомившись с вами лично, проведя эти дни я увидела, насколько слухи о вас правдивы. О вашей силе духа, и о вашем благородстве. Балдуин медленно откинулся на спинку кресла. Его усталость, казалось, на мгновение отступила перед новым интересом. — Слухи? — он слабо, беззвучно рассмеялся. — Какие слухи? О том, что я урод и калека? Или о том, что я жестокий король, что казнил предателей без суда и посылал людей на верную смерть, чтобы спасти королевство? Он сказал это безжалостно по отношению к себе, выставляя напоказ самое тёмное, что о нём говорили. Киара подняла на него взгляд. — Я слышала и о жестокости, государь. — Она кивнула. — Но ваша жесткость она оправдана, вы не садист, и не причиняете людям боль без причины или для же для своего удовольствия. Вы делаете то, что и должен делать настоящий король. Даже если это причиняет боль вам самим. В этом и есть ваше благородство. Она говорила как существо, веками видевшее настоящую, бессмысленную жестокость, истинный садизм и разложение. Она видела разницу. И в этой разнице заключалась вся суть его не запятнанного, а закалённого света необходимостью делать страшный выбор. Балдуин долго смотрел на неё молча. Его усталое тело казалось забытым. В комнате было тихо, лишь трещали свечи. — Вы странная женщина, Киара, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то похожее на облегчение. — Вы видите то, чего не видят даже мои верные бароны, или не хотят видеть. Они видят либо святого, либо тирана. Вы же видите человека, которому приходится быть и тем, и другим. Он вздохнул, и это был тяжёлый, усталый звук. — И да, порой по этим совещаниям и картам я тоже успеваю соскучиться по простому человеческому разговору. Киара почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, незнакомое, тёплое и опасное чувство. Она снова опустила взгляд, скрывая вспыхнувшую в её демонической душе искру чего-то, что не должно было там гореть. Киара отложила в сторону горшок с мазью и встала, её движения стали деловыми. — Давайте приступим. На это уйдёт половина ночи, но зато после вы крепко проспите часов так десять. Ваше тело будет благодарно за полноценный отдых. Балдуин усмехнулся. — Десять часов? Вы явно переоцениваете мою способность ко сну, дева Киара. Даже в лучшие ночи я сплю урывками, как солдат на передовой. Она повернулась к нему, и на её обычно бесстрастных губах промелькнула тень улыбки. — Сегодня будет иначе, доверьтесь мне пожалуйста, — её голос звучал мягко, но без возможности отказа, — ложитесь в вашу постель, и позвольте мне увидеть все ваши язвы. Фраза повисла в воздухе, обнажённая и требовательная. Балдуин замер. Она о том, чтобы снять последние барьеры, все слои ткани, скрывающие масштаб разрушения. Для человека, который годами скрывал своё тело даже от слуг, это было равноценно тому, чтобы снять доспехи перед врагом. — Вы женщина, — произнёс он сдавленно, и в его голосе прозвучало смущение и та самая горькая стыдливость, которую он так тщательно подавлял. — Это не подобает. Киара не настаивала словами. Она просто смотрела на него своими зелёными, нечеловечески спокойными глазами. И казалось, читала его мысли, этот вихрь стыда, гордости и отвращения к самому себе. — Сейчас, в этой комнате, перед вами у меня нет пола, мой Король, — сказала она тихо, но с непоколебимой твёрдостью. — Есть только целитель и пациент, тело, которого нужно успокоить. Всё остальное это лишь условности, которые мешают работе. Его сопротивление дрогнуло перед этой ледяной, безжалостной логикой. Он медленно, с видимым усилием, поднялся и двинулся к кровати. Каждый шаг давался ему тяжело. Он сел на край, его спина была напряжена. Его руки в перчатках беспомощно легли на колени. — Маска… — пробормотал он, и это было почти мольбой. — Её тоже? Это… грех. Грешно показывать прокажённое лицо, особенно девушке, чтобы видеть такое уродство… — Уродство — это боль, которую я сейчас сниму, — парировала Киара, подходя ближе. — А лицо это просто ещё одна часть тела, которая страдает. Пожалуйста, закройте глаза, если вам так легче, но позвольте мне видеть, чтобы помочь. Он сдался с тяжёлым, прерывистым вздохом, и поднял дрожащие руки к завязкам маски. Пальцы плохо слушались, и Киара, не дожидаясь, сделала шаг вперёд, чтобы помочь. Он резко дёрнул головой, но потом замер, позволив её холодным, уверенным пальцам развязать узлы. Маска отпала. Балдуин мгновенно зажмурился, повернув голову в сторону, будто пытаясь спрятаться в подушке. Его лицо было измождённым, костлявым. Кожа в некоторых местах была стянута красноватыми, неровными шрамами и язвами, особенно вокруг рта и на лбу. Это не было зрелищем для слабонервных, но это не было и тем чудовищем, каким он себя представлял. Это было лицо воина, изуродованное долгой, проигранной битвой. Киара просто смотрела несколько секунд, её взгляд был клинически-оценивающим, но в глубине зелёных зрачков не было ни капли отвращения. — Хорошо, — просто сказала она, как будто оценив масштаб работы. — Теперь ложитесь на спину, и попытайтесь дышать ровно. Больше мне от вас сейчас ничего не нужно. Только ваше разрешение и доверие. Процедура была долгой, кропотливой и молчаливой, как ночная месса. Она смочила несколько чистых полотенец в тёплой воде с добавлением нескольких капель розмаринового масла из её пузырька. С невозмутимой точностью она протерла каждую язву, каждое воспалённое место на его теле, на руках, ногах, торсе, и, наконец, осторожно, на лице. Он лежал с закрытыми глазами, не шевелясь, но по легкому напряжению в мышцах она понимала, как ему непривычно и стыдно. Прикосновения её рук были холодными, но движения были уверенными и без лишнего давления. Затем она взяла горшок со своей мазью. Аромат баранего жира, трав и ладана заполнил комнату. Она накладывала её густым слоем на каждую обработанную область. Жир создавал ощущение покалывающего тепла и лёгкого онемения, чисто физиологический эффект, который можно было списать на действие трав. И только тогда, когда её пальцы, покрытые жиром, касались кожи поверх мази, она отпускала контроль. Тончайшие щупальца её демонической воли просачивались сквозь плоть. Это была извращённо-нежное насилие над природой болезни. Она заставляла воспалённые ткани успокоиться, клетки ускорить деление в тысячу раз, нервные окончания замолчать. Под её прикосновением язвы стягивались, багровые края бледнели, шрамы становились менее выраженными, а на его лице разглаживались самые свежие, болезненные рубцы. И снова плата. Внутри неё что-то сжималось и ныло, как будто её собственная тьма протестовала против этого святотатственного созидания. Голова закружилась, в висках застучало, но это было не так мучительно, как в первый раз. Подпитка, полученная от души пилигрима, как грубое топливо, горела внутри, принимая на себя часть удара. Она слабела, но не падала. Её руки лишь слегка дрожали, но она быстро это подавляла, стиснув зубы. Когда последняя язва на его лодыжке под её пальцами превратилась в бледно-розовый рубец, за окнами цитадели уже царила глубокая ночь. До полуночи, как она и предсказывала, оставались считанные минуты. Балдуин лежал неподвижно. Его дыхание, сначала прерывистое и поверхностное, стало глубоким и ровным. Когда она наконец отстранилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, он приоткрыл глаза. Было тяжёлое, непобедимое утомление, смешанное с изумлением. — Это странно, — прошептал он, его голос был глухим от начинающегося сна. — Меня ужасно клонит в сон, как будто я выпил кубок макового сиропа, но без дурмана. Просто пустота и тяжесть. Я не чувствую ничего. Ни боли. Ничего. Киара, всё ещё стоя на коленях у кровати, слабо улыбнулась. Её собственное лицо было бледным как полотно, но в глазах светилось усталое удовлетворение. — Это и есть покой, государь. Ваше тело его просто забыло. Она наклонилась над ним совсем близко, так что её тёмные волосы упали тенью на его подушку. Её шёпот был тихим, как обещание и приговор одновременно. — Спите, мой Король. Завтра вы проснётесь, и вам станет намного лучше. Даже ваш внешний вид изменится. Язвы затянутся, краснота сойдёт. Но, — она сделала болезненную паузу, — боюсь, что через неделю, может, десять дней всё начнёт медленно возвращаться. Воспаление, боль всё. Простите, что я не могу вылечить вас, но ваша душа она сама выбрала такой путь. Она закаляется в этом огне для нечто большего. Он уже почти не слышал её последних слов. Его веки сомкнулись, дыхание стало совсем глубоким и мерным. На его измученном, но теперь более спокойном лице не было гримасы боли. Впервые за много лет король Иерусалимский спал не как солдат на посту, а как уставший ребёнок. Киара постояла над ним ещё несколько мгновений, наблюдая, как сон окончательно забирает его. Потом, с огромным усилием, поднялась. Мир поплыл перед глазами, но она устояла. Она накрыла его одеялом, потушила лишние свечи, оставив лишь одну ночную лампаду. Затем, шатаясь, почти ощупью, она выбралась из его покоев. В своей комнате она не стала даже раздеваться. Она просто сбросила плащ, повалилась на узкую кровать и провалилась в собственное, чёрное, беспробудное забытье, временное отключение, необходимое, чтобы её демоническая сущность восстановилась после ночи, проведённой за исцелением будущего ангела.