Мой Король

Следующие дни выстроились в странный, новый ритм. Киара стала не просто целительницей, а неотъемлемой частью его распорядка. Она являлась утром, когда он был свеж после долгого, непривычно глубокого сна. Они говорили сначала только о его состоянии, потом о делах королевства, он стал иногда спрашивать её мнение, поражаясь её логике, а позже они разговаривали о книгах, о звёздах, о далёких странах, о которых она рассказывала с такой убедительностью, будто сама там была. И в эти моменты, когда боль отступала, а ум был занят беседой, его взгляд иногда застревал на ней. На изящной линии её шеи, когда она наклонялась над свитком, на игре света в её тёмно-каштановых волосах, на странной, неземной красоте её лица, которое казалось высеченным из холодного мрамора. — Она красива, — думал он с обезоруживающей простотой. — Почему же она не замужем? Почему её нет в объятиях какого-нибудь барона или учёного мужа? Что за тайна скрыта за её зелёными глазами? Очередной вечерний обряд исцеления был особенно долгим. Она работала над обширным участком на его спине, и её собственная усталость к концу давала о себе знать лёгкой дрожью в пальцах. Когда она закончила и отступила, ожидая, что сон, как всегда, немедленно сомнёт его, Балдуин лежал с открытыми глазами. Он боролся с тяжестью, противился ей, будто боялся упустить что-то важное. — Спите, — тихо сказала Киара, стоя у изголовья. — Завтра важный день. Он медленно повернул голову на подушке. Его рука, лежавшая поверх одеяла, слегка шевельнулась. Кончики его пальцев в тонкой перчатке коснулись её запястья, обнажённого краем рукава. Прикосновение было мимолётным, почти случайным, но от него по её коже пробежала волна ледяного жара. Она резко отдернула руку, как от огня. Жест был инстинктивным, демоническим, её сущность охраняла себя от неконтролируемого контакта со святостью. Но в глазах Балдуина он прочитал иное: омерзение. Лицо его исказилось гримасой горького стыда. Он зажмурился, отвернулся. — Прости… — прошептал он, голос его был полон самоотречения. — Я забылся, посмел коснуться своей прокажённой рукой. Я и так виноват перед тобой, что ты, женщина, вынуждена видеть мои ужасные язвы. Его слова резали её острее любого клинка. Он не понял, он подумал самое ужасное, что она брезгует им, что её отшатывание было от него, а не от страха за него. Не думая, движимая порывом, который был сильнее любого расчёта, Киара сделала шаг вперёд. Она накрыла своей холодной ладонью его руку, лежащую на одеяле. Касание было лёгким, но намеренным. Он вздрогнул и открыл глаза. Она наклонилась над ним так низко, что её тёмные волосы упали тенью на его подушку, а её лицо оказалось в сантиметрах от его. — Как мой Король, — прошептала она, и каждый звук был наполнен сталью и шёлком, — вы смеете думать, что противны мне? Я просто… Она замолчала, её мысль работала с бешеной скоростью. Я просто боюсь, что каждое твоё прикосновение ко мне, рождённое человеческим желанием, оставит пятно на твоей душе. Испортит её алмазную чистоту для небес. Украдёт у ангела часть его сияния. Я — яд для вашего будущего. Но сказать это она не могла. Вместо этого она выдохнула: — Мне нужно уехать на два дня. Навестить родных и поправить свое здоровье. Слова прозвучали как гром среди ясного неба. В глазах Балдуина мелькнуло понимание, мгновенное и горькое. Он всё испортил, одним своим прикосновением, и своей слабостью. Она хочет уйти навсегда. Его лицо стало каменным, королевским, отстранённым. — Конечно, — сказал он, и его голос был ровным, лишённым всяких эмоций. — Вы вольны делать что хотите. Я не держу вас здесь в неволе. Но дайте мне знать, точно ли вы вернетесь? Прошу если вы хотите покинуть меня, скажите мне правду, я всё пойму. Тогда Киара опустилась на колени у его кровати. Её вторая рука мягко, почти нежно, поправила сбившееся одеяло у его плеча. Жест был бесконечно интимным, заботливым. — Ваше Величество, — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала настоящая, человеческая мольба, — вы ничего не испортили. Ваше прикосновение оно ничего плохого не несёт, но мне действительно нужно уехать. Я даю слово, что вернусь через два дня. Вы должны отдохнуть и без меня. А я должна убедиться, что у меня хватит сил, чтобы продолжать вам служить. Пожалуйста, позвольте мне покинуть вас на эти два дня. Она смотрела на него снизу вверх, с колен, как преданная вассалка, но в её взгляде было нечто большее. Балдуин смотрел на неё, на её руку, всё ещё лежащую поверх его, на её глаза, полные непонятной ему муки. Он не понимал причин, но чувствовал искренность. И его собственная, ледяная броня отчаяния дала трещину. — Два дня, — согласился он. Он не сказал «мне нужна ты». Но это висело в воздухе между ними, плотное и звучное, как удар колокола в тишине. Она кивнула, и её пальцы, всё ещё лежащие поверх его руки через одеяло, слегка сжались. Я обещаю, что вернусь. И она не торопилась отстраниться. Она продолжала смотреть на него снизу вверх, с колен, а её взгляд медленно поднялся от их соединённых рук к его лицу. Он застыл, позволив ей смотреть. Она изучала его черты, следы болезни, которые теперь казались не уродством, а шрамами битвы, высокий лоб, напряжённую линию бровей, и его глаза. Светло-голубые, как зимнее небо на рассвете, прозрачные и невероятно живые. — Ваши глаза такие красивые, — прошептала она, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул, обретая странную, почти нежную теплоту. — Они никогда не лгут, в них видна вся правда, и она прекрасна. Это было признание, которое обожгло его сильнее любого прикосновения. И в этот момент, сквозь туман усталости и боли, Балдуин почувствовал. Он почувствовал, как её рука не хочет убираться. Он почувствовал, как её взгляд не хочет отрываться. Он почувствовал в этой внезапной тишине между ними не просто прощание, а мучительную нерешительность, словно её ноги приросли к полу у его кровати, а сердце рвалось наружу. Но всё же, с видимым, почти физическим усилием, она оторвала свою ладонь от его руки. Её пальцы разжались медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Она медленно поднялась с колен, её силуэт выпрямился, отбрасывая длинную тень на стену. — Спокойной ночи, государь, — сказала она уже своим обычным, приглушённым тоном, но в нём звенела невысказанная грусть. И она вышла. Бесшумно, как и вошла, растворившись в тени за дверью. Балдуин лежал неподвижно, глядя в темноту, куда она исчезла. Там, где секунду назад лежала её рука, теперь была лишь пустота, но кожа под тканью всё ещё помнил призрачное тепло её ладони. И тогда, в тишине опустевшей комнаты, его накрыла волна нового, незнакомого и оттого особенно острого желания, горькая тоска по невозможной близости. Он никогда не знал женщин. Болезнь отняла у него это ещё в отрочестве, сделав саму мысль об интимности смешной и болезненной. Он хотел бы своей собственной, изуродованной кожей, коснуться её щеки, просто коснуться, этого было бы ему достаточно. Провести пальцами по её скуле, почувствовать подушечками холодную гладкость её кожи, поймать в свои ладони тёмную прядь её волос. И больше всего, сильнее всего, в глубине своей угасающей, но всё ещё пылающей души, он захотел сделать её счастливой. Увидеть на её всегда бесстрастном лице не улыбку облегчения после тяжёлой работы, а простую, светлую, человеческую улыбку. Радость. Ради неё. Ради той, чьи зелёные глаза только что назвали его изуродованные глаза «прекрасными». Это было самое чистое и самое безнадёжное желание из всех, что он когда-либо испытывал. Желание дать что-то тому, кто, казалось, ничего не просил, но отдавал так много, что платил за это собственной болью. И он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как это новое, тихое страдание прорастает рядом со старыми, привычными болями, делая их ещё невыносимее от осознания того, что ему никогда не дано будет даже такой малости. Луна была высокой и холодной, когда Киара покинула каменные стены цитадели. Никто не видел, как она вышла через потайную калитку. Никто не видел, как она растворилась в глубокой тени пустого, засыпающего коридора, оставив после себя лишь клочья густого, чёрного тумана, который повисел в воздухе секунду, будто нехотя, а потом бесшумно рассеялся, словно его и не было. Она перешагнула через тонкую грань миров. Её владения в Бездне не были похожи на классический ад с котлами и воплями. Киара была демоном азарта, той пьянящей, самоубийственной жажды риска, что заставляет ставить последнее, верить в удачу против всякой логики и продавать душу за один шанс выиграть всё. Её личный замок был причудливым нагромождением архитектурных стилей, тут были и готические арки, и восточные ковры, и грубые деревянные столы таверн. Воздух гудел от смеси звуков: щелканье костей, шелест карт, звон монет, вздохи триумфа и сдавленные рытья проигравших. Везде горели факелы, отбрасывая неровный, пляшущий свет на лица одержимых игрой. Здесь ставили на кон всё: воспоминания, таланты, годы жизни, облик, кусочки собственной сущности. И проигрывали, и выигрывали, и снова проигрывали, пытаясь отыграться. Едва она материализовалась в своём личном кабинете, заваленным странными безделушками, выигранными в разных веках, как а ней подскочила одна из её вечных служанок, тень с горящими азартом глазками-угольками. — Владычица! С возвращением! Вас ждут много душ. Очередь выстроилась от Чёрных врат. Киара скользнула взглядом в окно-бойницу, выходившее в главный зал. Там, в полумраке, копошилась толпа. Призрачные фигуры, тени умерших игроков, мелкие демоны, жаждущие повышения, и даже несколько бледных, затерянных душ из мира живых, нашедших сюда путь через запретные ритуалы. Слух о том, что если обыграть Демонессу Азарта, можно выиграть век невероятного богатства и удачи, был одним из самых живучих в её владениях. И самым глупым, никто её ещё не обыгрывал, но надежда, как известно, умирает последней. Она вышла на небольшую, висящую над залом галерею. Гул стих, сменившись напряжённым шёпотом. И тогда из толпы, где-то в середине, раздался хриплый, нетерпеливый крик: — Я жду тебя, Владычица! Жду уже сто лет по твоему времени! Дай мне шанс! Это был старик, вернее, тень старика. Его облик был расплывчат, но в глазах горел тот самый неукротимый, знакомый ей огонь игрока, который проиграл всё, кроме жажды отыграться. Один из её слуг, рослый демон с плетью из живого огня, уже занёс руку, чтобы врезать наглецу. — Нет, — холодно остановила его Киара. Её голос, усиленный эхом зала, заставил всех вздрогнуть. — Не трогай его. Она спустилась по винтовой лестнице, и толпа перед ней расступилась, как вода. Она подошла к месту, откуда кричали. — Выйди, и подойди ко мне, наглец! Из массы теней выплыл старик. Он был низкорослым, сгорбленным, но держался с каким-то жалким достоинством. — Я всю свою жизнь, — проскрипел он, — и всю свою смерть играл в карты. Я знаю все шансы, все комбинации. Я выиграю у тебя, но игра должна быть честной. Киара медленно обвела взглядом зал, а потом снова остановила его на старике. На её губах играла слабая, беззвучная ухмылка. — Честной? Здесь? Забавно. Ну что ж, а что ты мне можешь предложить? Что у тебя есть такого ценного, чтобы поставить на кон против моей благосклонности? Старик выпрямился насколько мог. — Мою душу! Всю! Без остатка! Киара рассмеялась. Звук был похож на лёгкий звон разбитого хрусталя. — Твоя душа? Вся твоя собачья здесь, в моих залах, и гроша ломаного не стоит! Она уже истощена, высосана азартом до дна, ты предлагаешь мне пустую оболочку, следующий! Она сделала вид, что поворачивается, и это сработало. Отчаяние заставило старика выпалить: — Душу моего сына! Он жив! На Земле! Здоровый, крепкий мужчина, с чистой, неискушённой душой! Я поставлю её! Его душу! В зале воцарилась ледяная тишина. Даже для этих мест это была особая низость ставить на кон душу живого, ничего не подозревающего родственника. Киара медленно повернулась. Её зелёные глаза сверкнули с интересом, вот это уже была ставка. Грязная, подлая, но с истинным вкусом отчаяния и предательства. Именно такие сделки давали самую сильную, вкусную энергию. Она смотрела на старика несколько долгих секунд, а потом кивнула, едва заметно. — Ставка принимается, садись. Она махнула рукой, и перед ними материализовался стол из чёрного дерева и два стула. На столе возникла колода карт, тёмная, с кроваво-красными рубашками. Они селись друг напротив друга. Толпа, затаив дыхание, обступила их, образуя живое кольцо. Игра началась, за то, чтобы Киара, насытившись этой низкой, но мощной энергией предательства, смогла вернуться в Иерусалим с силами, достаточными, чтобы ещё немного отодвигать боль того, чья душа была в тысячу раз чище и ценнее всех душ в этом проклятом зале. Карты ложились с тихим, роковым шелестом. Они играли не в простую игру, а в «Костёр Гордыни», демонический вариант, где масти означали пороки, а достоинства — ставки души. Старик сначала действовал уверенно, его трясущиеся пальцы выкладывали комбинации с видом знатока. Но с каждым ходом удача, словно живая и послушная сущность, отворачивалась от него и прилеплялась к Киаре. Она играла почти не глядя, её движения были ленивыми и точными. Каждая её карта била его с убийственной логикой. По мере того как его стопка фишек таяла, его уверенность сменилась холодным потом, а потом и вовсе стала диким страхом. Когда на столе легла её финальная комбинация, игра была окончена. Старик уставился на карты. Его призрачное тело задрожало, а по щекам, которые уже сто лет не знали влаги, потекли чёрные, густые слёзы отчаяния и бессильной ярости. — Н-нет… это невозможно… я просчитал… — захрипел он. Киара откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её лицо озарила широкая, безжалостная ухмылка, в которой было ледяное торжество и презрение. — Возможно, старый грешник, — прошипела она, и её голос резал тишину зала, как стекло. — Ты просчитал карты, но не просчитал себя. Весь твой разум, вся твоя мудрость затуманены одним грехом. Жадностью до победы, до отыгрыша, до того, чтобы заполучить то, что тебе никогда не принадлежало. Она пожирает тебя изнутри, как червь. И пока она в тебе, карты всегда будут на моей стороне, они чувствуют этот смрад. Старик затряс головой, рыдая теперь уже беззвучно, его фигура становилась всё более прозрачной, расплывчатой от горя. — М-мой сын… — простонал он. — Я… я погубил его… — О да, — Киара медленно поднялась, её тень на стене за спиной вытянулась и зашевелилась. — Ты погубил, сначала себя, продав по частям здесь, а теперь и душу своего сына. Чистую, незапятнанную душу, которая сейчас, наверное, спит или трудится, не зная, что его отец уже подписал ему приговор. Она обошла стол и встала перед ним, смотря сверху вниз. Её зелёные глаза горели холодным, нечеловеческим светом. — Ставка принята, и долг будет выплачен. Я заберу его душу в своё время. А пока… — она щёлкнула пальцами. Из пола рядом со стариком выросли два тёмных, бесформенных стража и схватили его за призрачные плечи. — …наслаждайтесь воссоединением. Вы оба теперь будете мучиться здесь. Он за грех отца, который он не совершал. Ты за грех предательства, который ты только что довершил. Уведите его в яму Раскаяния. Стражи поволокли обессилевшего, плачущего старика прочь, его вопли терялись в общем гуле зала. Толпа, наблюдающая за этим, зашепталась с примесью восторга и ужаса, мораль здесь была иной, и предательство сына отцом считалось изысканно низким, а значит, сильным поступком. Киара стояла неподвижно, чувствуя, как в неё вливается густая, тёмная энергия от того акта абсолютного, безнадёжного отчаяния и предательства, что только что произошёл. Это была грязная, тяжёлая пища, но она давала силу. Силу, которая завтра позволит ей снова стоять у кровати Балдуина и своей демонической волей заставлять его плоть замолкать. Она с отвращением и удовлетворением вдохнула этот воздух, наполненный азартом и грехом, и подумала о тихой комнате в Иерусалиме, где спал человек с глазами цвета зимнего неба. Контраст был настолько велик, что её тошнило. И тем сильнее была её жажда вернуться туда, к тому единственному свету, ради которого стоило пачкаться в этой вечной, отвратительной игре.