Мой Король

Два дня в аду, насыщенные тёмной энергией низких ставок и отчаяния, сделали своё дело. Киара вернулась в мир живых наполненной. Её временная плоть, обычно бледная, теперь отдавала лёгким, неестественным румянцем, словно её накормили изнутри чёрным огнём. На следующее утро она быстрым шагом прошла по знакомым коридорам к его покоям. Её стук в дверь был твёрдым. — Войдите, — тут же отозвался голос из-за двери, и в нём слышалось напряжение. За эти два дня Балдуин измучил себя, мысль, что она могла не вернуться, что её отъезд был вежливой формой побега, терзала его сильнее любой физической боли. Он понял, что за эти недели привязался к ней. Он сидел у окна, уже одетый, в маске. Но когда она вошла, он отчётливо вздрогнул, и его взгляд, скользнув по ней, задержался. Он отметил про себя, с горькой иронией: Она хорошо выглядит, щеки румяные, значит не тосковала. — Дева Киара, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добро пожаловать обратно. Он потянулся к шнуру звонка и дернул его. — Марта, принеси, пожалуйста, чаю. И то, что я просил приготовить. Когда служанка удалилась, Киара подошла ближе. — Как ваше величество себя чувствовало эти два дня? — Как всегда, — ответил он, глядя в окно. — Проказа возвращается потихоньку. В его голосе слышалась усталая покорность судьбе, которая ранила её больше, чем крик. — Покажите, — мягко, но настойчиво сказала она. — Дайте вашу руку. Он повиновался, повернув к ней стул у стола. Она, не колеблясь, опустилась перед ним на колени на ковёр. Её движения были уверенными, лишёнными прежней осторожности, силы было вдоволь. Она взяла его руку и медленно, аккуратно сняла тонкую кожаную перчатку. Его рука была худа, с искривлёнными, негнущимися пальцами и пятнами поражённой кожи. Она положила её на свою ладонь и провела кончиками своих холодных пальцев от запястья к кончикам его пальцев, лёгким, изучающим движением. От её прикосновения исходила странное, успокаивающее онемение. — Не так уж всё и плохо, — заключила она, поднимая на него взгляд. — Мы успеем, сегодня вечером всё повторим. В этот момент вошла Марта с подносом. На нём стоял простой глиняный чайник, две чашки и маленькое резное деревянное блюдо. На нём лежало несколько кусочков засахаренного имбиря и три «рахат-лукума», сделанные из розовой воды, орехов и сахара, редкие и дорогие в этих краях, привозные из Дамаска или ещё дальше. Марта поставила поднос и вышла. Балдуин махнул рукой в сторону блюда. — Это для тебя. Говорят, сладкое поднимает дух, а твой дух, кажется, всегда настороже. Киара замерла, глядя на эти простые, но такие немыслимые в её демонической жизни вещи. — Я… — она не знала, что сказать. Демонов не угощали засахаренным имбирём. Балдуин, видя её замешательство, слабо улыбнулся под маской. — Не отказывайся, иначе обидишь меня. Потом он помолчал, его взгляд стал серьёзным, снова устремившись в её зелёные глаза. — Киара, я много думал, пока тебя не было, и понял одну простую вещь. Ты отдаёшь мне свои силы, своё здоровье, а я не могу дать тебе ничего взамен. Ничего настоящего. Но я… — он запнулся, подбирая слова, которые звучали бы не как приказ монарха, — я хочу сделать тебя счастливой, хотя бы на мгновение. Он говорил тихо, с той же пронзительной искренностью, с которой вёл советы. И в этих словах, в этом наивном, невозможном желании осчастливить демона, было столько чистой, человеческой теплоты, что у Киары внутри всё сжалось. Она смотрела на него, на это блюдце с рахат-лукумом, на его изуродованную руку в своей ладони, и чувствовала, как её демоническая, насыщенная грязной энергией сущность трещит по швам от этого контраста. Она медленно взяла один кусочек засахаренного имбиря. Поднесла ко рту. Вкус был оглушительным сладким, жгучим, незнакомым и ослепительно ярким. Она закрыла глаза, смакуя его, чувствуя, как этот простой человеческий дар жжёт её изнутри сильнее любого адского пламени. — Спасибо, — прошептала она, открывая глаза, и в них, возможно впервые, не было ни тени лжи или расчёта. Была только чистая, неподдельная благодарность и та самая, страшная для неё нежность. — Это прекрасно. Киара взяла свою чашку. Чай, настоянный на местных травах с мёдом, был для её демонических вкусовых рецепторов полной пустотой, тёплой подкрашенной водой. Но она сделала маленький, почтительный глоток, а затем позволила себе слабо улыбнуться, глядя на него поверх края чашки. Улыбка была нежной, почти незаметной, но настоящей, отражением той странной теплоты, что разлилась у неё внутри от его подарка и его слов. Балдуин заметил эту улыбку. Он видел, как уголки её губ дрогнули, как её обычно пустые зелёные глаза смягчились. И это зрелище вызвало в нём новую волну смущения, смешанного с чем-то острым и сладким. Он почувствовал, как под маской его щёки слегка разгорелись. Чтобы скрыть это, он отхлебнул из своей чашки, но взгляд его не отрывался от неё. Тишина стала слишком насыщенной, слишком личной. Чтобы разрядить её, он, отставив чашку, спросил голосом, который старался сделать простым и непринуждённым, но в котором проскальзывала искренняя жажда узнать: — Киара, я знаю тебя как целительницу, но позволь мне узнать тебя чуть лучше. Кто ты, когда не стоишь у моей кровати? Вопрос повис в воздухе, простой и страшный. Киара замерла, улыбка исчезла с её лица, словно смытая ледяной водой. Она отвела взгляд, уставившись в темнеющую за окном стену двора, внутри неё всё сжалось. Если бы он знал, что «человек», которого он пытается разглядеть, это иллюзия, что под этой кожей вечность тьмы, азарта и поглощённых душ. Что его «целительница» платит за его облегчение страданиями других, ещё более грешных, но людей. Она представила его реакцию. Отвращение к самому себе. Он, благочестивый король, будущий ангел, допустил к себе, доверил своё тело демону. Он увидел бы в этом свой собственный, непростительный грех. И тут же, с той же непоколебимой силой, с которой правил, прогнал бы её. Чтобы спасти свою душу и спасти её от дальнейшего осквернения святостью? Да, скорее всего. — Я… — её голос прозвучал приглушённо. — Я просто… та, кем вы меня видите, государь. Больше мне сказать нечего. Её тон, обычно такой твёрдый, звучал глухо, почти обречённо. Балдуин почувствовал, что наткнулся на стену. Но стена эта казалась не высокомерной, а раненой. Это заинтриговало его ещё больше. Он сделал ещё один, более личный шаг, сам удивляясь своей смелости. — А есть ли у тебя… — он запнулся, — …мужчина? Тот, кто ждёт тебя? Он спросил это, прячась за маской, но его светло-голубые глаза смотрели на неё с такой пронзительной внимательностью, что ей показалось, он видит сквозь все её наслоения лжи. Киара медленно покачала головой, всё ещё глядя в окно. — Нет, — сказала она просто. Балдуин слушал, и его сердце, вопреки всему, сделало странное, болезненное движение, что-то между облегчением и глубокой печалью. Облегчением, что её улыбка не принадлежит никому. Печалью оттого, что она, такая сильная и прекрасная, но одинокая. — Жаль, — тихо произнёс он. — Мир был бы счастливее, если бы у такой, как ты, было больше поводов для простых улыбок. Он снова взял чашку, давая ей и себе время прийти в себя после этой внезапно обнажённой беседы. Киара наконец повернула к нему лицо. — У меня есть один повод, — выдохнула она так тихо, что он скорее угадал по движению губ, чем услышал. — И его достаточно. Тишина в комнате была хрупкой и звонкой после её слов. Балдуин ещё переваривал их смысл, когда в дверь постучали. — Войдите, — сказал Балдуин, и в его голосе мгновенно появилась привычная, лёгкая властность, маска короля, наброшенная поверх только что бывшего здесь человека. Дверь открылась, и вошёл Гийом, его личный оруженосец, молодой, серьёзный нормандец, преданный душой и телом. В руках он нёс что-то, завёрнутое в кусок тёмного бархата. Он бросил быстрый, почти незаметный оценивающий взгляд на Киару, сидевшую с чашкой, и склонил голову перед королём. — Ваше Величество, прошу прощения за вторжение. Мастер-ювелир из улицы золотых дел выполнил ваш заказ. Принёс, как только было готово. Балдуин кивнул. Киара заметила, как его плечи под плащом слегка напряглись, но голос остался ровным. — Покажи. Гийом развернул бархат. На тёмной ткани лежала маска, это было изделие из тончайшего серебра, отполированного до мягкого, холодного блеска. Она повторяла примерные очертания лица, с прорезями для глаз и рта, но эти прорези были обрамлены изящным чеканным орнаментом, стилизованными листьями оливы, символом мира. Маска была красивой, и от этой красоты становилось бесконечно грустно. — Спасибо, Гийом. Можешь идти, — сказал Балдуин. Когда оруженосец удалился, в комнате снова воцарилась тишина, но уже другого качества. Прежняя интимная близость была нарушена, напоминая о том, кто он есть на самом деле. Балдуин взял маску в руки. Его пальцы в перчатке провели по холодному металлу. — Я заказал её недели две назад, — пояснил он, не глядя на Киару. — Эта тряпичная она пропитывается запахами и мазями. И выглядит как повязка для умирающего. Эта же, — он поднял серебряную маску, и она на миг отразила пламя камина, — хотя бы будет напоминать о том, что под ней всё ещё сидит король, пусть и изуродованный. Он повернул маску в руках, и его взгляд упал на внутреннюю сторону. Там, в самом центре, где маска должна была касаться лба, мастер выгравировал крошечную, почти невидимую корону. Личный символ, который будет давить на его кожу каждый день, напоминая о бремени. Киара смотрела на эту маску, на его руки, держащие её, и чувствовала, как её демоническое сердце сжимается от боли. Он заказывал это, когда она только появилась в его жизни. Он готовился к долгому, публичному угасанию, пытаясь найти в этом хоть какую-то форму, а теперь у него была передышка. Но маска была уже готова, как напоминание о неизбежном. Он отложил маску на стол рядом со сладостями. Звон серебра о дерево прозвучал необычайно громко. — Прости, что прервали, — сказал он, и его голос снова стал тише, лишённым официальности. Киара медленно поднялась с колен. Её движение было плавным, почти ритуальным. Она протянула руку, и её пальцы, коснулись самого серебра. Металл был ледяным, отполированным до зеркального блеска, в котором отразились её зелёные глаза и бледное лицо. Она подняла маску. Она была удивительно лёгкой. — Позвольте увидеть, как она на вас сидит? — спросила она. Балдуин молча кивнул. Киара встала перед ним. Она была так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь прохладу комнаты. Она поднесла маску к его лицу. Её движения были невероятно медленными и бережными, будто она облачала в доспехи хрупкую святыню. Она накинула маску, поправила её, чтобы прорези точно легли на его глаза. Пальцы скользнули по его вискам, поправляя пряди волос, задели края его ушей. Каждое мимолётное прикосновение было чётким и леденящим. Маска села идеально. Она не скрывала всего, нижняя часть щёк и линия подбородка оставались видны, со шрамами и следами болезни. Но верхняя часть его лица теперь принадлежала королю из серебра. Холодный, благородный, отстранённый. Глаза в прорезях смотрели на неё с новой, металлической отчуждённостью. Он стал памятником самому себе. Киара отступила на шаг, оценивая. И тогда, движимая импульсом, который не был ни демоническим, ни человеческим, а чем-то на стыке обоих, она сделала нечто немыслимое. Она снова сделала шаг вперёд, склонилась. И, прежде чем разум успел остановить, её губы, почти невесомым движением коснулись серебра на том месте, где под маской находились его губы. Она отстранилась так же быстро, как и наклонилась. В её зелёных глазах плескался ужас от содеянного и странное спокойствие. Она переступила ещё одну черту. Балдуин под маской замер. Он не видел её губ, но почувствовал слабый, призрачный холодок через тонкий слой металла. Он понял, что это было, и это понимание парализовало его. Никто, никто никогда не целовал его. Он медленно поднял руку, как бы чтобы поправить маску, но на самом деле, чтобы коснуться того места, которое она запечатлела. Его пальцы в перчатке встретили холодное, беспристрастное серебро. Маска, холодная и идеальная, внезапно стала для него проклятием. Через секунду после того, как её губы коснулись металла, в нём закипела обида горечи. Это была ярость на собственную беспомощность, на судьбу, на этот невыносимый парадокс. Он резко сорвал маску с лица, небрежно швырнув её на стол. Звон серебра о дерево прозвучал как выстрел. Его лицо, теперь обнажённое, исказилось не болью, а гневным отчаянием. — Зачем ты это сделала? — его голос, обычно хриплый, теперь звучал низко и опасно. — Это пытка, Киара. Ужасная, изощрённая пытка! Он встал, опираясь на стол, и его светло-голубые глаза, полные бури, впились в неё. — Что, по-твоему, я должен чувствовать?! Я сижу здесь, в теле, которое гниёт на глазах, и ко мне является красивая, сильная, непостижимая женщина, которая… которая… — он с силой выдохнул, не в силах подобрать слов. Он отвернулся, сжимая кулаки так, что суставы побелели даже под перчаткой. — Если бы я только мог, если бы я был тем, кем должен быть, я бы попробовал добиться твоего сердца, как мужчина. Но я даже этого не могу. Я не могу коснуться тебя, не могу предложить тебе ничего, кроме своих язв и своей тоски! Потом он горько, коротко рассмеялся, и этот смех был похож на лай. — А будь я здоров, будь я цел и полон сил, как подобает королю, то моим долгом было бы жениться на какой-нибудь принцессе из Франции или Византии ради союза. Ради клочка земли или обещания войск. И ты была бы для меня лишь ещё одной красивой служанкой в коридорах дворца, на которую я, может, бросил бы мимолётный взгляд. Вот такая ирония судьбы, не правда ли? Я прикован к этому креслу, и потому рядом со мной может быть только ты. А будь я свободен, тебя бы здесь даже не было. Его слова, полные горечи и циничной правды, висели в воздухе, режущие и беспощадные. Киара слушала, не двигаясь. Её лицо было каменным, но внутри всё обрывалось. Он был прав, всё было бы именно так. В здоровом, сильном королевском теле он принадлежал бы долгу. — Вы правы, — тихо сказала она, и её голос был пустым, как эхо в пещере. — Всё было бы именно так. Её согласие, казалось, лишь разожгли его гнев ещё сильнее. Он не хотел, чтобы она соглашалась, он хотел, чтобы она спорила, чтобы она сказала, что он ошибается, но она не могла, потому что он говорил правду. Он повернулся к ней, и в его взгляде уже не было бури, только бесконечная, ледяная усталость и боль, куда более страшная, чем физическая. — Уйди, Киара. Пожалуйста, просто уйди. Я не могу смотреть на тебя сейчас, потому что я вижу всё, чего мне никогда не иметь, и это хуже любой язвы. Киара ничего не ответила. Она лишь склонила голову в последнем, безмолвном поклоне. Потом развернулась и вышла из комнаты, оставив его наедине с серебряной маской на столе, с недопитым чаем и с осознанием того, что он только что оттолкнул единственное существо, которое видело в нём не короля и не прокажённого, а просто Балдуина. И что это, возможно, было единственным правильным поступком в этой неправильной, проклятой ситуации. Оставшуюся часть дня Киара провела в тяжёлом, звенящем молчании. Балдуин не звал её, и она не приходила. Границы, наспех возведённые за чаем и сметённые поцелуем маски, были восстановлены с жестокой чёткостью. Она сидела в своих покоях, и пустота внутри, которую она так тщательно заполняла силой из ада, снова стала ощутимой. Чтобы заглушить её, она достала ещё один кувшин креплёного вина. Глоток за глотком, она пыталась влить в себя жгучую теплоту чужого греха, но сегодня даже оно казалось пресным. От скуки и какого-то демонического озорства она даже попыталась подпоить молодую, простодушную служанку, что принесла ей ужин. Она подлила ей вина, говоря, что это лечебная настойка от хандры. Девушка, смущённая и польщённая вниманием странной целительницы, выпила, развеселилась, стала болтать о дворцовых сплетнях. Киара смотрела, как человеческая душа раскрывается под воздействием простого интоксиканта, но это зрелище приносило лишь скуку, через все это она уже проходила много раз. Под вечер, когда сумерки сгустились до черноты, ей стало невыносимо душно в четырёх стенах. Она накинула тёмный плащ и вышла в один из внутренних, пустынных двориков, где росло несколько чахлых кипарисов. Именно там она и столкнулась с ними. Из-за тени высокой арки вышли двое, Агнесса де Куртене, королева-мать, её лицо, ещё сохранявшее следы былой красоты, было искажено холодной, непримиримой ненавистью. Рядом с ней был Жослен III Эдесский, её брат. Его взгляд, который она уже видела утром на галерее, теперь светился откровенным, ядовитым триумфом. — А, наша чудо-целительница, — начала Агнесса, не повышая голоса, но каждое слово било, как хлыст. — Гуляешь? Киара остановилась, не выражая ни страха, ни удивления. Она просто смотрела на них, как на двух назойливых насекомых. — Ты думаешь, ты помогаешь моему сыну? — продолжила Агнесса, делая шаг вперёд. — Ты продлеваешь его агонию. Каждый день, который ты ему даришь, это день боли, унижения и тления. Он должен умереть достойно, как король, а не сгнить заживо, как прокажённый нищий, благодаря милостям какой-то шаралатанки. Ты не лечишь, ты мучаешь его! Жослен, видя, что Киара молчит, присоединился, его голос стал сладковато-угрожающим: — Давай без этих высоких слов. Всё имеет свою цену. Чего тебе от него нужно на самом деле? Золота? Его полным-полно в казне. Назови сумму и исчезни. Дай ему покой, а себе — богатство. Или, — он осклабился, — может, тебе нужно влияние? Место при дворе после его кончины? Мы можем это обеспечить. Или защита? От кого? Назови имя, и этот человек исчезнет. Он перебирал варианты, как товары на рынке, не понимая, что предлагает пустые безделушки существу, которое веками играло на кон вечность. Киара смотрела на них, и в её зелёных глазах отражалось лишь леденящее презрение. Она не отвечала, и её молчание бесило их ещё больше. И тогда Агнесса произнесла то, что, как ей казалось, было смертельным ударом. Она выпрямилась, глядя на Киару свысока. — Или ты питаешь какие-то более личные иллюзии? — её губы искривились в гадливой усмешке. — Ты же понимаешь, глупая девочка, что ты не сможешь стать его женой? Никогда. А сейчас ты просто тратишь свою молодость на то, чтобы ухаживать за калекой. Слова повисли в холодном ночном воздухе. Они ждали, что она сломается, заплачет, начнёт оправдываться. Киара медленно перевела взгляд с Жослена на Агнессу. На её лице не дрогнул ни одна мышца. — Да, — тихо, но очень отчётливо сказала она. — Понимаю. Её ответ, такой простой и такой полный, обезоружил их. — Тогда чего же ты ждёшь?! — вскричала Агнесса, теряя остатки самообладания. — Я жду его приказа, — ответила Киара тем же ровным, безжизненным тоном. — Или его последнего вздоха, а до тех пор извините, у меня есть дела. И, не удостоив их больше ни взглядом, она обошла их стороной и растворилась в тени противоположной арки, оставив мать и дядю короля в полном, яростном бессилии.