Мой Король

На следующий день, ближе к вечеру, Киара вновь постучала в дверь его покоев. Сердце её, билось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт сотканную из теней грудную клетку. — Войдите, — прозвучал его голос. Он был усталым, но твёрдым. Она вошла. Балдуин сидел у камина, укутанный в плащ. Его лицо было обращено к огню, профиль чёток и хрупок на фоне пляшущих теней. — Киара, — он начал, не глядя на неё, — я должен извиниться за вчерашнее. Мои слова были жестоки и неблагодарны. Я… — Не надо, — перебила она тихо, но так, что он замолчал. Она подошла ближе, остановившись в шаге от него. — Вы не должны передо мной извиняться. Никогда. Всё, что вы сказали было правдой. Горькой, невыносимой, но правдой. Это я переступила черту, и это моя вина. Он наконец повернул к ней голову. — Но ты вернулась. — Я всегда буду возвращаться, пока вы будете позволять. Он кивнул, будто этого и ожидал. Потом его взгляд стал оценивающим, профессиональным. — Значит продолжим лечение? Похоже, оно снова нужно. — Он сделал жест в сторону своей кровати, готовясь подняться. — Да, — сказала Киара. Но не двинулась за мазями. Она стояла, глядя на него, и в её зелёных глазах бушевала целая буря эмоций от голода, отчаяния и та самая запретная нежность. Потом она сделала шаг к нему. Она опустилась на колени прямо перед его креслом, так что их лица оказались на одном уровне. Он замер, глаза его широко раскрылись от непонимания. — Киара?.. Она медленно, давая ему каждую долю секунды, чтобы оттолкнуть её, наклонилась вперёд, и коснулась его губ своими. Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым, как прикосновение крыла мотылька к лезвию. Её губы были прохладными, его были же сухими и тёплыми. Она чувствовала, как всё его тело напряглось от шока. Он не оттолкнул её, и тогда поцелуй углубился. Она прикоснулась сильнее, её рука поднялась, чтобы коснуться его щеки, обойти страшные шрамы и лечь на его висок. Он вздохнул, и этот вздох стал частью поцелуя. Его собственная рука, неуверенная, дрожащая, поднялась и легла ей на шею, пальцы запутались в тёмных волосах у её затылка. Поцелуй был медленным, бесконечно нежным и невероятно печальным. И когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, их лбы остались прижатыми друг к другу. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и треском поленьев. Тогда Киара, глядя ему прямо в глаза подумала про себя: Я знаю, что это оскверняет ваш свет. Я знаю, что каждая секунда этой близости крадёт у ангела часть его чистоты. Но я не могу больше, простите меня, но сейчас вы мой. Их дыхание смешалось в узком пространстве между лицами. Он медленно отстранился, чтобы видеть всё её лицо. Его рука ещё лежала у неё на шее, но пальцы разжались. — Ты… — его голос был хриплым, почти беззвучным. — Ты совершила… Ты понимаешь, что по нашим законам, по вере… женщина, прикоснувшаяся к прокажённому… она становится… Он не мог договорить. Сказать это слово означало осквернить её в своих же глазах. Киара смотрела на него, и внезапно вся её демоническая уверенность испарилась. В её зелёных глазах, так близко от его, вспыхнул настоящий, человеческий страх. Не за себя-демона, а за себя-женщину в его глазах. Её губы, только что целовавшие его, дрогнули. Голос стал тихим, уязвимым, лишённым всякой защиты. — Государь… — прошептала она. — Я… я стала для вас теперь падшей женщиной? Нечистой? Отвергнет ли он её не из-за её демонической сути, о которой не знает, а из-за этого простого, человеческого касания? Будет ли он, чья душа так чиста, смотреть на неё с брезгливостью, как на осквернённую его же болезнью? Балдуин замер. Он увидел этот страх. Увидел, как её маска непроницаемости рухнула, обнажив рану, которую он мог нанести, и это ранило его глубже любых слов. — Нет, — выдохнул он с такой силой, что это было почти криком. Его рука снова коснулась её щеки, но теперь это было прикосновение не страсти, а утешения, утверждения, очищения. — Нет, Киара, ты не падшая, и не нечистая. Это законы пишут фарисеи и трусы, которые боятся боли и тления. Он притянул её лоб к своему, закрывая глаза, как будто ища слова в темноте. Киара смотрела на него, на их соединённые лбы, и сквозь пелену своих недемонических слёз она видела его свет. Он горел теперь не просто ярко, а он стал ослепительным, трепетным, готовым к разрыву связи с миром. Он откалибровал себя, закалился в последней, самой страшной боли, и теперь был готов к преображению. Ангельские контуры уже проступали сквозь тонкую ткань его человеческой сущности. Это зрелище вырвало у неё тихий, сдавленный стон. Слёзы, горячие и настоящие, потекли по её щекам, смешиваясь со следами их поцелуя. — Балдуин… — её голос был разбитым. — Я… я чувствую, что Ваше время скоро прийдёт. Он не спросил, откуда она знает. Он просто слушал, и его взгляд стал глубоким, как колодец. — Я могу сделать кое-что, — выдохнула она, каждое слово давалось ей с трудом. — Я могу дать вам одну ночь. Ровно одну ночь, от заката до рассвета. Ночь, когда вы будете почти полноценно здоровы. Без боли, как будто болезнь никогда не касалась вас. Она сделала паузу, собираясь с силами. — На это уйдут почти все мои силы. Я восстановлюсь, но я чувствую, что вам осталось не так много. Месяц, может, чуть больше. Она произнесла это как приговор, и в её голосе не было места для лжи или надежды. Балдуин медленно кивнул, как будто давно это знал. Страха в его глазах не было. — Одна ночь, — повторил он, обдумывая. — Что я смогу за одну ночь? Он посмотрел на неё, и в его светло-голубых глазах, таких ясных и печальных, вдруг мелькнула искра чего-то безумно человеческого, смешного и горького одновременно. — А что, — спросил он осторожно, — если я захочу провести эту ночь с тобой? Смогу ли я? Как мужчина… с женщиной? Он замолчал, и краска стыда, но не раскаяния залила его бледные щёки. Он спросил о невозможном, о том, что было отнято у него болезнью и что было запретно из-за его статуса и её таинственной сути. Киара замерла. Вопрос обжёг её, как раскалённое железо. Она видела в его глазах простую жажду человеческой близости, интимности, которой он был лишён. И физически, в её иллюзии здоровья, он смог бы. Но… Она покачала головой, и новые слёзы брызнули из её глаз. — Нет, — прошептала она с такой нежностью, что это слово прозвучало не как отказ, а как плач. — Простите, но как бы я этого не хотела, я считаю, что чтобы вы попали на небеса, вам нужно уйти невинным. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь улыбнуться жалкой, разбитой улыбкой. — У вас будет время от заката до рассвета. И если вы хотите провести это время со мной, — она сделала глубокий вдох, и в её голосе зазвучала почти детская, заветная мечта, — то я бы предпочла всего один танец с Вами. Без музыки, просто чтобы вы почувствовали, как это двигаться легко. А я бы почувствовала, как это быть рядом с вами как с кавалером. Всего один танец, мой Король. Он видел женщину, предлагавшую ему последнюю, самую чистую иллюзию перед концом. И в этом предложении было больше любви, чем во всех страстных клятвах мира. Он медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он, и его голос приобрёл странную, новую твёрдость, словно он уже начал готовиться к этой ночи. — Одного танца будет более чем достаточно. Более чем я смел надеяться. Спасибо, Киара. Она вздохнула с облегчением, смешанным с новой волной печали. Теперь, когда согласие было получено, наступило время предупредить о цене. — Есть ещё кое-что, — сказала она тихо, отводя взгляд. — Чтобы создать эту иллюзию, чтобы сшить для вас на одну ночь тело, свободное от болезни, мне придётся отдать почти всё, что у меня есть. После того, как ритуал завершится я потеряю сознание на несколько часов. Вам ничего не нужно делать, не нужно звать лекарей, и не нужно трогать меня. Просто позвольте мне лежать, мои силы восстановятся сами. Это просто цена, как после лечения, только в тысячу раз больше. Я просто хочу, чтобы вы знали и не пугались. — Хорошо, Киара. Киара кивнула, чувствуя, как последние силы покидают её. Сам разговор о будущем действе уже отнимал энергию. — Тогда мне нужно готовиться, — прошептала она, уже отступая к двери. Её шаги были неуверенными. — Я приду когда солнце коснётся башен, до тех пор пожалуйста, отдыхайте. Он смотрел, как она уходит, такая хрупкая и такая невероятно сильная. Когда дверь закрылась, он остался один в тишине, которую нарушал лишь треск огня. Он посмотрел на свои руки, сжал и разжал кулак, пытаясь представить, каково это не чувствовать при этом ни боли, ни сопротивления кожи. Один танец. Один оборот по комнате с женщиной, которая платила за эту минуту своей бездной. И впервые за долгие годы его сердце, разорванное между долгом и болью, наполнилось тихим, светлым предвкушением. Предвкушением единственного, совершенного мгновения в ней, которое ему дарила тень. И он был готов заплатить за это мгновение всем, кроме одного, он не позволит её жертве быть напрасной. Он проживёт эту ночь так, как она просила, с достоинством и лёгкостью, которые она ему подарит. Солнце, подобное раскалённому золотому щиту, коснулось зубцов самой высокой башни цитадели, и тут же в его покоях, без стука, возникла Киара. На ней было простое платье из мягкой, дымчато-серой шерсти, без украшений, но скроенное так, что оно мягко облегало её стан, подчёркивая нечеловеческую грацию. Волосы, обычно убранные, были распущены и лежали тёмным водопадом по плечам. Она была прекрасна затаённой красотой, что заставляет сердце сжиматься от предчувствия потери. В руках она несла только маленькую, чёрную, неглазурованную чашу. Балдуин уже ждал. Он стоял у окна, и даже в его позе читалось невероятное напряжение, ожидание чуда и ужас перед его ценой. — Вы готовы? — спросила она, и её голос звучал ровно, но отрешённо, будто она уже наполовину ушла в иное измерение. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Она поставила чашу на стол. В ней не было ничего, только лишь густая, живая тень, которую она вылила из собственного рукава, материализовав часть своей сущности. — Сядьте, — сказала она. — И закройте глаза, и не открывайте, что бы вы ни слышали. Он повиновался. Киара встала перед ним. Она подняла руки, и её пальцы начали чертить в воздухе сложные, плавные знаки. От её движений не оставалось следов, но воздух в комнате начал густеть, темнеть, как будто в него вплетались нити ночи. Свечи погасли одна за другой, поглощённые этой внезапно наступившей тьмой. Остался лишь последний луч заката, бивший в окно, да чёрное сияние чаши. И тогда началось. Она коснулась пальцами висков Балдуина. Не его кожи, а того света, что сиял внутри, и начала вытягивать его. Не чтобы поглотить, а чтобы переплести. Это было святотатство, мука, разрыв. Её демоническая сущность, созданная для пожирания и порчи, теперь должна была стать каркасом, лесами, временной заменой его умирающей плоти. Она должна была взять его боль, его тление, его немощь, и вобрать в себя, заместив их иллюзией здоровья, сотканной из своей собственной, искажённой силы. Сначала это была просто тошнота вселенского масштаба, как будто её выворачивало наизнанку, потом пришла метафизическая боль. Как будто её заливали расплавленным серебром святой воды. Внутри неё всё кричало, горело, пыталось вырваться и уничтожить этот свет, который она сейчас так бережно держала. Тени в углах комнаты зашевелились, завыли тонкими, нечеловеческими голосами. Её собственная тень на стене металась, рвалась, принимая формы когтистых пастей и сломанных крыльев. Киара стиснула зубы до хруста. Из её ноздрей потекли две тонкие струйки чёрной, густой как смола крови. Она сдерживала крик, впивая его в себя, превращая в топливо для ритуала. Каждая клетка её временного тела горела. Ей казалось, что её разорвёт изнутри от противоречия созидать добро силой, созданной для зла. Её руки дрожали так, что казалось, она вот-вот сорвёт нити света, которые плела, но она продолжала. Медленно, с нечеловеческим усилием воли, она вплетала свою тьму в его свет, создавая временный, хрупкий гибрид, тело на одну ночь. Тело, в котором нервы не будут передавать боль, мышцы не будут атрофированы, кожа не будет изъязвлена. Под её пальцами черты лица Балдуина начали меняться. Напряжение боли сглаживалось, глубокие тени под глазами таяли, неестественная худоба щёк будто наполнялась сокрытой силой. Он даже непроизвольно выпрямился в кресле, глубоко вздохнув впервые за годы полной грудью, без спазма и хрипа. Когда последний символ был соткан, Киара резко отдернула руки, как от раскалённого железа. Она шатнулась, едва не упала. Глаза её закатились, зелёные зрачки погасли, стали пустыми, как у мертвеца. Она упала на колени, схватившись руками за край стола, чтобы не рухнуть. Тихий, сдавленный стон вырвался из её горла, первый и единственный звук, который она позволила себе издать. Ритуал был завершён. В комнате медленно рассеивалась тьма. Свечи сами собой загорелись. Балдуин сидел в кресле, и он был другим. Он открыл глаза, взгляд его был ясным, без тени усталости. Он посмотрел на свои руки, они лежали на коленях, пальцы были прямыми, сильными. Он почувствовал лёгкость, которой не знал с детства, а потом его взгляд упал на Киару. Она стояла на коленях, опираясь на стол, вся дрожа, как в лихорадке. Из носа и уголков рта стекала чёрная кровь. Её прекрасное серое платье было забрызгано тёмными пятнами. Она дышала прерывисто, хрипло, и её глаза, когда она с трудом подняла их на него, были пустыми, выжженными изнутри. — Всё… готово, — прошептала она, и её голос был тихим, как последний вздох. — У вас… до рассвета. Я… я теперь… мне нужно… Она не договорила. Её веки сомкнулись, и она безжизненно рухнула на пол, в луже собственной чёрной крови и теней, которые ещё не успели рассеяться. Цена была уплачена сполна, а ночь чуда только начиналась. Ощущение было настолько чуждым, что на мгновение его охватила паника. Лёгкость, отсутствие той свинцовой тяжести, что годами тянула каждую кость вниз. Он неуверенно поднялся с кресла, не было привычного головокружения, пронзительной боли в суставах. Он просто встал. Он сделал шаг, потом другой. Его ноги слушались. Он подошёл к тому месту, где она лежала, бездыханная и запачканная своей чёрной жертвой. Он наклонился, мышцы спины не скрипели протестом. Он обхватил её под коленями и спиной и поднял. Она была удивительно лёгкой, как пустое платье, набитое сухими листьями, но в этом весе была вся её отданная сила. Он чувствовал себя сильным, как в шестнадцать, до того как болезнь начала свою чёрную работу. Тело помнило шрамы, под одеждой он чувствовал тяжи и неровности на коже, но они не болели. Они были просто памятью, как швы на старой кольчуге. Он осторожно, как драгоценную хрупкую реликвию, отнёс её к своей большой кровати и уложил на простыни. Её серое платье контрастировало с тёмными пятнами. Он накрыл её до подбородка своим же шерстяным одеялом, поправил прядь волос, прилипшую к влажному от крови виску. Его пальцы, прямые и послушные, едва дрожали. Потом он отступил. Не мог смотреть на это на то, во что она превратилась ради нескольких часов его призрачной свободы. Он сел за свой рабочий стол, зажёг свечу и попытался погрузиться в бумаги, но мысли не шли. Каждый нерв в его новом, временном теле был натянут, как струна, и вибрировал от непривычных ощущений: прохлады воздуха на коже, лёгкой усталости в мышцах от простого движения, глухого, ровного стука собственного сердца. Время тянулось мучительно медленно. Он слушал её дыхание, и следил, как тени от свечи пляшут на стене, и думал о том, как она плясала в её тени во время ритуала. Прошло около двух часов. Тихий шорох, едва уловимый шелест ткани о простыню. Он резко поднял голову. Киара повернула голову на подушке. Её лицо было смертельно бледным, как утопленницы, но чёрная кровь с губ и носа исчезла, будто её и не было. Её зелёные глаза, тусклые и затуманенные, медленно сфокусировались. Они обошли потолок, скользнули по балкам, и наконец нашли его. И в тот момент, когда её взгляд упал на него, сидящего при свече, её глаза широко раскрылись. В них отразилось не облегчение, и чистое, немое, потрясённое изумление. Он сидел прямо, плечи расправлены, без привычного сгорбленного напряжения. Свеча освещала его лицо, то самое лицо, которое она знала изуродованным болью и маской. Но сейчас… Шрамы никуда не делись. Они были там, бледные и неровные, вокруг рта, на лбу. Но они были просто частью его лица, как шрамы воина, а не открытые раны. Кожа, хоть и бледная, не имела того воскового, болезненного оттенка. Его светло-голубые глаза, всегда такие проницательные и усталые, сейчас сияли в полумраке невероятной, живой ясностью. Линия его подбородка, всегда напряжённая от сжатых зубов, сейчас была расслабленной. Он не был красавцем в классическом смысле, болезнь навсегда изменила его черты, но в этот миг он был прекрасен. Прекрасен той целостностью, силой и спокойным достоинством, которые исходили от него. Он выглядел как король, как воин и правитель в самом расцвете своих сил, закалённый в битвах, но не сломленный ими. Он был тем, кем должен был стать, тем, кем она никогда не могла его видеть. Она смотрела, не в силах вымолвить слово, и по её бледной щеке скатилась единственная, чистая, прозрачная слеза, её невыносимые муки обрели зримый, совершенный смысл. Она увидела его таким, каким он был задуман до проказы, до всех страданий, и это зрелище стоило всей вечности в аду. Её взгляд, полный немого изумления и той одной, чистой слезы, говорил ему больше, чем любые слова. Он видел, как она его видит. И это заставило его сердце, настоящее, здоровое, мощно бьющееся в груди, сжаться от чего-то острого и сладкого. Он медленно поднялся из-за стола. Движение было плавным, без тени усилия. Он подошёл к кровати, к краю, где она лежала, всё ещё слабая, но с горящими глазами. — Я… — его голос звучал глубже, увереннее, без привычной хрипоты. Он на мгновение смутился. — Я никогда не танцевал, не при дворе, не на праздниках. Он сделал паузу, глядя на её руку, лежавшую поверх одеяла. Потом, с той же новой, обретённой лёгкостью, он склонился в почтительном, но твёрдом поклоне. — Но, по всей видимости, сейчас я должен протянуть вам руку. Он выпрямился и протянул ей руку. Ладонь была открытой, пальцы прямые. На них были надеты тонкие белые лайковые перчатки. Белый цвет на его руке казался одновременно неестественным и невероятно правильным. Киара смотрела на эту протянутую руку, на него, склонившегося перед ней. Её слабость отступила перед этим зрелищем. Она медленно откинула одеяло и села на край кровати. Её движения были осторожными, будто она боялась разбить хрустальную иллюзию. Затем она подняла свою руку и положила её в его. Её пальцы были холодными, но его ладонь в перчатке была тёплой и крепкой. Она чувствовала, как под тканью скрывается сила, о которой он давно забыл. Она встала, всё ещё держась за его руку для опоры, и сделала шаг навстречу. Они оказались совсем близко в центре комнаты, освещённые единственной свечой на столе. И тогда она посмотрела ему в глаза, и на её бледных, серьёзных губах расцвела тихая, счастливая улыбка. — Тогда, — прошептала она, и её голос звучал звонко, как колокольчик в тишине, — позвольте мне слегка поруководить этой ночью, мой Король. Я тоже не часто танцую, но для этого, кажется, помню шаги. И, не отпуская его руки, она своей свободной рукой мягко коснулась его плеча, направляя его встать в правильную позицию. Он послушно следовал, его движения были немного скованными, но полными сосредоточенного внимания. Потом она подняла на него взгляд, и её зелёные глаза, отражавшие пламя свечи, стали серьёзными и нежными одновременно. — Вы знаете, — сказала она так тихо, что это было похоже на доверительную тайну, — вы красивы. Даже со всеми этими шрамами, потому что они часть вас. Но самое важное… Она сделала маленькую паузу, и её взгляд, казалось, проникал прямо в самую суть его сияющей, готовой к полёту души. — …самое важное, что ваша душа также красива. Даже прекрасна, что никакая болезнь, никакой шрам не может этого изменить. Никогда. И с этими словами, с лёгким давлением руки на его плече, она дала знак начать. Их первый, неуверенный шаг в тишине королевских покоев стал началом их единственного, невозможного танца, танца между демоном и будущим ангелом, за который она заплатила всем, а он получил в подарок на одну ночь. Танец не был танцем в привычном смысле. Не было музыки, кроме тихого шороха их ног по каменному полу и мерного биения его здорового сердца, которое она слышала так близко. Были лишь медленные, осторожные шаги по маленькому кругу в центре комнаты, будто они боялись выйти за границы этого зачарованного пространства, созданного её болью. Сначала он был скован, движения его были угловатыми, как у юноши на первом уроке. Но её рука в его была твёрдой и уверенной, её тихие, односложные подсказки «назад», «влево», «тише» направляли его. Постепенно скованность стала уходить. Его тело, свободное от оков, начало вспоминать естественную грацию, заложенную в нём природой. Шаги становились плавнее, увереннее. И тогда, следуя какому-то внутреннему, давно забытому импульсу, его рука в белой перчатке, лежавшая сначала почтительно на её спине, скользнула ниже, обвила её талию, притягивая её чуть ближе. Киара почувствовала это движение и замерла на мгновение, глядя ему в лицо. Потом, не говоря ни слова, она расслабилась и прижалась к нему чуть сильнее, позволив своему телу, такому лёгкому и хрупкому, опереться на его новообретённую силу. Они теперь двигались как единое целое. Она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань его одежды и своей. Чувствовала, как его мышцы работают в такт их шагам. И в этот момент иллюзия была настолько совершенной, а боль, заплаченная за неё, настолько далёкой, что из её груди вырвался тихий, счастливый вздох. Она подняла голову, её губы оказались совсем близко к его уху. Её шёпот был таким тихим, что больше походил на движение воздуха, но он услышал каждое слово, отчётливое, как удар сердца: — Мой король… Это было обращение не подданной к монарху, а женщины к мужчине, которого она выбрала из всех миров и времён, несмотря на всю невозможность этого выбора. Она не добавила больше ничего. Не сказала «я люблю тебя». Эти слова были бы ложью в устах демона и кощунством для будущего ангела. Но в этом шёпоте, в этом прикосновении, в этом медленном кружении в предрассветной тишине было сказано всё, что могло и должно было быть сказано между ними. Всё, что умещалось в одну украденную у судьбы ночь. Их танец замер. Мир сузился до пространства между их лицами, до дыхания, смешавшегося в прохладном воздухе. Её шёпот «мой король» ещё висел в тишине, как священный обет. Балдуин смотрел на её губы, на её глаза, в которых отражалась вся вселенная этой ночи. И тогда, движимый не страстью, а благоговейной нежностью, он медленно, давая ей каждую секунду для отказа, наклонился. Его поцелуй был воплощённой осторожностью. Его губы лишь коснулись её, почти вопросительное прикосновение. И она приподнялась на цыпочках и приняла этот поцелуй, отвечая ему тем же нежным, сдержанным, но безоговорочно дающим прикосновением. Её губы были прохладными, но под его теплом они словно оттаивали. Это был короткий, бесконечно чистый поцелуй, в котором не было ни алчности, ни отчаяния. Была только благодарность за эту ночь и признание в том, что они нашли друг в друге. Он отстранился всего на сантиметр, чтобы увидеть её лицо. И то, что он увидел, заставило его сердце ёкнуть. Щёки Киары, всегда бледные, как лунный свет, покрылись лёгким, нежным румянцем. Для демона, чья сущность веками питалась грехом и пороком, этот поцелуй был невероятным, болезненно-прекрасным откровением. Вкус души, которая даже в человеческом теле, даже через поцелуй, оставалась кристальной, незапятнанной, святой. Он обжигал её изнутри, как глоток ледяной, абсолютно прозрачной воды после вечной жажды в солёном море греха. Это было очищение через прикосновение, и оно вызвало в ней такую бурю противоречивых, ослепительных чувств, что её тело отозвалось этим детским, человеческим румянцем, единственным, самым честным способом, которым она могла выразить то, что не имела слов. Он видел как её зрачки расширились от изумления и чего-то похожего на благоговейный трепет. Он не стал целовать её снова, просто прижал её лоб к своим губам в таком же нежном, благословляющем прикосновении, а потом снова обнял, возобновив их медленный, безмолвный танец, теперь уже подерживая её чуть крепче, как самое драгоценное и хрупкое сокровище, которое когда-либо доверяли его временным, здоровым рукам. Их тихий танец закончился так же естественно, как и начался, постепенным замедлением шагов, пока они не замерли в центре комнаты, всё ещё обнявшись, слушая, как их дыхание выравнивается. Заря ещё не занялась, но самая густая тьма ночи уже отступила, уступив место предрассветной синеве за окном. Балдуин не отпускал её сразу. Он позволил этой тишине, наполненной их близостью, продлиться ещё несколько драгоценных мгновений. Потом он мягко отстранился, всё ещё держа её руки в своих. — Киара, — его голос звучал низко и задумчиво. — Эта ночь принадлежит тебе не меньше, чем мне. Хочешь ли ты чего-нибудь? Всё, что я могу дать в пределах этих стен и этих часов. Он говорил серьёзно, как король, исполняющий желание. Но в его глазах светилась не королевская щедрость, а желание доставить ей простую радость, отплатить хоть чем-то за её невыразимую жертву. Киара задумалась на мгновение, её пальцы слегка сжали его. Ей, демону, не нужна была еда в человеческом понимании. Но этой ночью она была не демоном. Она была женщиной на свидании с человеком, которого любила. — Если это возможно, — сказала она тихо, с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — Могли бы вы попросить служанку принести нам фрукты? И лучшего вина, что есть в погребах. Он кивнул, уже делая шаг к шнуру звонка, но она остановила его мягким прикосновением. — И вы тоже можете позволить себе пару бокалов сегодня, мой король, — добавила она, и в её глазах промелькнула озорная искорка. — Ваше временное тело оно справится. Она предлагала маленькую, безопасную дерзость. Насладиться тем, от чего он был вынужден отказываться годами, потому что его измученный организм не выдерживал опьянения. Сегодня же он мог. Он мог почувствовать лёгкое головокружение, тепло, разливающееся по жилам, обычные человеческие ощущения, подаренные её магией. Балдуин улыбнулся в ответ, по-настоящему, так что шрамы вокруг его рта растянулись, став частью этого выражения счастья. — Приказ короля, — сказал он с напускной важностью, и в его голосе зазвучала давно забытая игра. — Фрукты, вино, и чтобы нас не беспокоили до моего личного приказа. Он дернул за шнур. Когда через несколько минут в дверь постучали, он сам открыл её, взяв с подноса у изумлённой служанки серебряное блюдо, ломящееся от винограда, инжира и долек яблок, и изящный графин с тёмно-рубиновым вином с двумя бокалами. Он поставил всё на низкий столик у камина, налил вина. Бокалы звонко встретились в тихом тосте просто за эту ночь. Они сидели рядом на ковре, прислонившись к креслу, делили фрукты, отпивали вино. Он чувствовал, как алкоголь мягко разливается теплом, а она наслаждалась вкусом его свободы и простого человеческого веселья, которое было для неё слаще любого нектара. Это была последняя, тихая трапеза перед рассветом, где каждое яблоко, каждый глоток вина были наполнены смыслом, которого не было ни в одной душе, поглощённой ею в аду. Они устроились на толстом персидском ковре перед угасающим камином, прислонившись спинами к тяжёлому резному креслу. Поднос с фруктами и вином стоял рядом. Мир за стенами комнаты перестал существовать. Существовали только тихие потрескивающие угли, предрассветная синева в высоком окне и они двое. После того как бокалы были отпиты, а несколько виноградин разделены, наступила тихая, насыщенная пауза. И тогда Киара, отставив свой бокал, сделала нечто простое и невероятно смелое. Она медленно, без спешки, склонилась и положила свою голову ему на плечо. Жест был естественным, усталым, лишённым всякого кокетства. Она устремила взгляд на тлеющие угли, но всё её существо было сосредоточено на этой точке соприкосновения. Её тёмные волосы рассыпались по шерсти его камзола, а холодный лоб нашёл точку опоры на его плече. Балдуин замер на мгновение, почувствовав её голову на своём плече. Затем его тело, само собой, без усилия воли, приспособилось. Он слегка наклонился, чтобы ей было удобнее, и его рука, лежавшая на колене, медленно поднялась и обвила её плечи, притягивая её чуть ближе. Они сидели так молча, слушая, как их дыхание синхронизируется, наблюдая, как последние язычки пламени цепляются за головёшки. Тишина была тёплой и хрупкой, как стекло вокруг пламени свечи. Голова Киары всё ещё лежала на его плече, его рука вокруг неё. Но слова, которые он произнёс, вонзились в этот покой, как ледяной клинок. — Через несколько недель, — сказал Балдуин тихо, глядя в пепел камина, а не на неё, — Салах ад-Дин соберёт свои силы. Он почуял слабость королевства, у которого умирает король. Я должен выйти к войскам, встать перед ними, хоть на один день, это моя последняя война. — Если вы сделаете это, вы погибнете. Ваше тело не выдержит похода, лагерной жизни, напряжения. Он знал, что она права. Он и сам это чувствовал, даже в этой временной целостности, где-то в глубине, под подаренной силой, дремало истощение, которое ждало своего часа. — Я знаю, — просто сказал он. — Но я всё равно пойду. Лучше умереть перед своими людьми, чем сгнить здесь, в этой комнате, пока заговорщики делят трон. Тогда Киара медленно подняла голову с его плеча. Её зелёные глаза в предрассветном свете горели. — Тогда я пойду с вами, — сказала она ровно, без тени сомнения. — Я буду сопровождать вас до последнего шага вашей лошади, до последнего вздоха в этом теле. Я не дам вам упасть раньше времени, я не дам боли отнять у вас последние моменты достоинства. Он смотрел на неё, на это странное, прекрасное, не от мира сего лицо, искажённое сейчас такой суровой преданностью, что ему стало не по себе. Он видел, что она не бросает слов на ветер. Она смерила его и вынесла приговор: смерть. И теперь предлагала стать его проводником в небытие. Он поднял руку, и медленно, почти с благоговением, коснулся её щеки. Его пальцы в белой перчатке провели по её скуле. — Киара, — его голос дрогнул. — Ты и так отдала мне всё. Теперь ты хочешь отдать ещё и стать свидетелем моего конца? Это слишком высокая цена даже для тебя. Она наклонила голову, прижавшись щекой к его ладони. — Это завершение службы, я могу сопроводить вас к порогу смерти с достоинством. Это всё, что я могу сделать для своего короля. И для человека, которого… Она не договорила, но он понял. Он смотрел в её глаза, и в его собственном взгляде, таком ясном и печальном, медленно таяло сопротивление. Он видел, что не может запретить ей этого. Так же, как она не могла запретить ему идти на эту войну. Их пути, такие разные, сошлись в одной точке на последнем поле боя, под палящим солнцем Палестины. — Хорошо, — наконец выдохнул он, и это было не приказание, а соглашение. — Но с одним условием, когда всё закончится ты уйдёшь, и не останешься смотреть на то, что останется. Ты вернёшься туда, откуда пришла, и будешь жить дальше, обещай мне. Она смотрела на него, и её глаза наполнились той самой невыразимой грустью, которая сильнее любых слёз. Она кивнула, один раз, медленно. — Обещаю. Киара смотрела на него, и в её глазах, ещё секунду назад полных грусти, вспыхнуло что-то решительное, почти отчаянное. — Балдуин, есть кое-что. Когда настанет час, я раскрою вам одну тайну. Прежде чем вы покинете этот мир, я должна буду кое-что рассказать вам о себе. Он нахмурился, его ясный взгляд стал оценивающим и настороженным. В нём проснулся король, привыкший взвешивать риски. — Ты уверена, что я должен это знать? — спросил он, и в его голосе прозвучала не просто осторожность, а опасение. Он боялся, что эта тайна может что-то сломать между ними сейчас, в эти последние часы. — Всему своё время, — уклончиво сказала она, но заметила, как его плечи напряглись, как тень легла на его только что безмятежное лицо. Он снова думал о долге, о смерти, о её загадках. И это зрелище, его внезапное напряжение, уход обратно в короля вызвало в ней всплеск какого-то дикого, защитного чувства. Нет, не сейчас. Сейчас он должен быть просто человеком. Она резко двинулась вперёд, обхватив одной рукой его шею, и притянула его лицо к своему. — У нас не так много времени, — прошептала она ему в губы, и в её голосе звенела и мольба, и команда. И она поцеловала его с отчаянием, пытаясь стереть тень с его лица, вернуть его в «сейчас». И он ответил сначала с удивлением, а потом с нарастающей, огненной настойчивостью. Он впервые за долгие, долгие годы чувствовал себя сильным, как мужчина, с телом, которое слушается, с кровью, что горячо бежит по жилам, с желанием, которое не гасится мгновенной болью. Его руки, которые до этого были такими осторожными, окрепли. Он ответил на её поцелуй с новой силой, а потом, в порыве, который был смесью власти, опьянения и давно подавляемой страсти, легко перевернул её, прижав спиной к мягкому ковру. Он возвышался над ней, его дыхание было прерывистым, а в глазах горел незнакомый ей победный, почти хищный огонь. — Я всё ещё король, — сказал он хрипло. — И ты должна мне подчиняться. Это было абсурдно. Они оба знали, что она не «должна» ему ничего, но в этом опьянении ночью, он примерял роль, которая была отнята у него болезнью, роль сильного, доминирующего мужчины. Киара, запрокинув голову на ковре, смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. В них мелькнуло искреннее изумление, а потом понимающая, почти жалостливая улыбка. — Ваше величество? — произнесла она тихо, нарочито почтительно, но в её тоне сквозила нежность и разрешение играть дальше. И тогда его пальцы, сильные и уверенные, опустились на её тело. Он исследовал его через тонкую ткань, изгиб её талии, линию бёдер, контур плеча. Его прикосновения были жаждущими, полными немого изумления от того, что он может это делать. Он изучал её, как изучал бы карту неизведанной земли, с правом первооткрывателя, которое он сам себе только что даровал. Она замерла, позволяя ему, чувствуя, как по её демонической сущности бегут странные, новые искры от этих простых, человеческих прикосновений. Это было опасно, безумно и так сладко, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы, всё ещё в белых перчатках, которые теперь казались частью какого-то странного, торжественного облачения, скользнули к завязкам её простого платья. Движение было медленным, но решительным. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, помимо опьянения и желания, читалась жажда познания, жажда обладания в последний миг, когда это возможно. Киара почувствовала, как холодный воздух коснулся её кожи, и её демоническая природа взбунтовалась от ужасающей близости к тому, что могло всё разрушить. Она поймала его запястье с твёрдым прикосновением. — Мы не можем этого сделать, мой Король, — горько прошептала она. — Я не могу допустить этого ваша душа должна остаться чистой… Он наклонился к ней, его дыхание, пахнущее вином и здоровьем, обожгло её щёку. — Доверься мне, — прошептал он. Он отстранился на мгновение, его взгляд стал изучающим, проницательным, словно он через пелену желания всё же видел её истинный страх. — Я же могу просто трогать тебя? — он медленно провёл указательным пальцем в перчатке по её обнажённому ключицу, затем вниз, едва касаясь кожи у края расстёгнутого платья. Его палец в перчатке был тёплым, а прикосновение бесконечно нежным и вопрошающим. Киара смотрела в его глаза, в эту смесь опьянения, власти и глубокой, щемящей уязвимости, и её сердце разорвалось. Она медленно отпустила его запястье. Не говоря ни слова, лишь кивнув, она дала своё молчаливое согласие. Она позволяла ему касаться, это был их последний, извращённо-нежный компромисс на краю пропасти. Его прикосновения были медленными, почти ритуальными. Перчатки из тонкой лайковой кожи создавали странный барьер, они скрывали шрамы и кривизну его пальцев, делая их идеальными, но и отделяли его кожу от её. Он исследовал изгибы её тела, как картограф неизведанных земель, с благоговением и сосредоточенной нежностью. Его пальцы скользили по рёбрам, очерчивали линию талии, ладонь легла на плоский живот. Каждое движение было вопросом, на который её расслабленное, доверчивое тело отвечало лёгкой дрожью или тихим вздохом. Когда его рука спустилась ниже, к краю её простого белья, Киара инстинктивно напряглась. Это было напряжение ожидания и полной, пугающей отдачи, он почувствовал это и замедлился ещё больше. Кончики его пальцев в перчатках коснулись тонкой хлопковой ткани. Она была мягкой и тёплой от её тела. И тут, сквозь двойной слой, ткань и кожу перчатки он ощутил влажное тепло, исходящее от неё. Смутную, но неоспоримую сырость, пропитавшую материал. Он замер, его дыхание, до этого ровное и глубокое, прервалось. Он поднял на неё взгляд, в его светло-голубых глазах было глубокое, потрясённое изумление, смешанное с новой волной нежности. Она хотела его в тех границах, что им были дозволены. — Киара, — его голос сорвался на шёпот, полный изумления. Он не стал комментировать то, что ощутил. Вместо этого он просто приложил всю ладонь к тому месту, мягко, с невыразимой бережностью, как будто пытаясь принять этот дар, этот немой, телесный ответ, и одновременно утешить ту жажду, что его вызвала. Его палец в перчатке не делал резких движений. Он лишь медленно, почти задумчиво водил им по чувствительной коже под тонкой тканью, следуя её едва уловимым реакциям. Для него это было исследованием новой, невероятной территории. И тогда Киара, зажмурившись, прошептала слова, которые поразили его своей искренней, почти испуганной растерянностью: — Я не могу себя контролировать, — её голос дрожал, смешиваясь с прерывистым дыханием. — Твои прикосновения… они… Она не договорила, потому что её тело завершило фразу за неё. Она вся задрожала мелкой, частой дрожью, которая шла из самой глубины и которую она явно пыталась сдержать, но не могла. Для существа, привыкшего к абсолютному контролю над каждой частичкой своего временного обличья, эта потеря управления была шокирующей и пугающей. Он видел, как она дрожит, как её пальцы впиваются в ковер, как её лицо с острым наслаждением, смешанным с мукой наслаждается от таких простых, почти невинных касаний? Это открывало для него целую вселенную. — Не останавливайся… — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы, и это была уже не просьба, а тихая, отчаянная мольба. — Пожалуйста… Его движения, ведомые этой мольбой и собственным изумлением, стали чуть увереннее, чуть целенаправленнее. Он не знал, что делает, он лишь следовал за её телом, за её срывающимися вздохами, за тем, как она выгибается под его рукой. И когда её тело вдруг напряглось, а затем обмякло в тихой, сдавленной судороге, когда её дыхание перехватило, а потом вырвалось долгим, тремолирующим выдохом, он понял, что достиг цели. Когда последние волны дрожи отступили, он медленно убрал руку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. — Это единственное, что я могу для тебя сделать, — прошептал он. Он бережно перевернул её на бок и сам прилёг рядом, лицом к лицу. Она, не открывая глаз, тут же обвила его руками, прижалась лбом к его груди, как будто ища защиты от того шторма, который он же и вызвал в ней. Её объятие было крепким, почти цепким, полным благодарности и той самой, немой привязанности, которая не нуждалась в словах. Они лежали в тишине, сплетённые в объятиях, слушая, как отдаётся эхо пережитой бури в их спокойных сердцах. Через какое-то время Киара подняла голову с его груди. Её глаза в полумраке были огромными, тёмными и невероятно мягкими. На её губах играла крошечная, умиротворённая улыбка. — Это лучшая ночь в моей жизни. Балдуин смотрел на неё, и его сердце переполнилось чем-то таким острым и сладким, что было похоже на боль. Он провёл рукой по её волосам. — Я лучшего и представить не мог, — признался он честно. Его взгляд стал серьёзнее, в нём промелькнула тень знакомой, горькой иронии. — Хотя, как мужчине, конечно, хочется большего… Он сказал это без упрёка, просто констатируя естественное желание, которое даже иллюзия здоровья не могла полностью заглушить. Киара слушала, и её улыбка не исчезла, но стала печальной, понимающей. Она приподнялась на локоть, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Секс не так важен, мой король. Не в нашем случае. Это красивое, мощное соединение тел, но быстротечное. А то, что было между нами сегодня, — она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, — это соединение душ. Духовная связь останется между нами, даже после вашей кончины. Она помолчала, выбирая слова, которые бы не ранили его веру, но донесли бы самую суть её страха. — А секс вне брака для такого, как Вы, с душой, готовой к иному преображению… — она едва не сказала «к ангельскому», но поймала себя, — он стал бы пятном на чистоте вашей души. Секс опорочил бы её, а я не могу допустить этого, потому что ваша душа прекрасна, и должна остаться такой. Она говорила, как хранительница. Как существо, которое видит то, что скрыто от других, и которое поставило охрану этой святыни выше собственных, смутных, впервые пробудившихся желаний. Балдуин слушал, и его первоначальное лёгкое разочарование таяло, сменяясь новым, более глубоким изумлением. Она думала не о грехе в глазах Церкви, а о какой-то высшей, метафизической чистоте, которую он сам в себе не до конца осознавал. Он накрыл её ладонь своей. — Ты всегда думаешь о том, что для меня лучше, даже в этом, — прошептал он. — Даже когда я, глупец, думаю только о том, чего не могу иметь. Ты права, эта ночь и эта близость без этого она ценнее и чище. И я буду помнить её, а не сожалеть о том, чего не было. Он притянул её снова к себе, и она устроилась у него на груди, слушая стук его сердца, чистоту которого она только что защитила. Рассвет уже серебрил край окна, но в этой комнате они создали свою собственную, хрупкую вечность, построенную не на плоти, а на той самой духовной связи, о которой она говорила. Связи, которой не могли коснуться ни болезнь, ни время, ни даже законы божественные и демонические. Рассвет разорвал ткань иллюзии безжалостно и тихо. Пока они спали в обнимку на ковре перед потухшим камином, сила, одолженная у Киары, начала иссякать. Балдуин проснулся от знакомого, глухого нытья в костях и стягивания кожи на старых шрамах. Он открыл глаза и увидел, как первый луч солнца падает на лицо Киары, спящей у его груди. Она была бледна, как смерть, но дыхание её было ровным. Он осторожно высвободился, накрыл её своим плащом и, преодолевая нарастающую слабость и боль, которая возвращалась с удвоенной силой, словно мстя за временную свободу, оделся. Он снова был королём, и у него было последнее королевское дело. Чуть позже, в главном дворе цитадели, под палящим уже солнцем, Балдуин IV сидел на своём переносном троне под балдахином. На нём была лёгкая, но торжественная мантия, а лицо скрывала новая серебряная маска. Она сияла холодным, неприступным блеском. Справа от трона, на каменной ступеньке ниже, сидела Киара. Она была одета в своё тёмное платье, бледная, но собранная, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, мимо собравшихся. Перед ними выстроились бароны, военачальники, его мать Агнесса с каменным лицом и сестра Сибилла с огромными, испуганными глазами. Присутствовал и хмурый Раймунд Триполитанский. Голос Балдуина из-под маски звучал хрипло, но с той самой железной волей, что заставляла трепетать: — Салах ад-Дин стягивает силы к Тивериадскому озеру. Он думает, что я сгнил здесь, в Иерусалиме, но он ошибается, — из всех сил, Балдуин встал и громко сказал, — Созвать войско! Всех, кто может держать меч, мы выступим через неделю. В наступившей тишине воздух загудел от шёпота. Первым выступил вперёд старый, покрытый шрамами маршал. — Ваше Величество! При всём почтении поход и лагерная жизнь это смертельно для вас! Вы не выдержите пути! Балдуин не шевельнулся. Только его рука в перчатке сжала рукоять кинжала на подлокотнике. — Созвать войско, — повторил он, и в его тоне не осталось места для обсуждения.— Я буду во главе него, хотя бы до первого лагеря, они должны увидеть своего короля. Все поняли, что это была последняя процессия, живой мементо мори для всего королевства. Он шёл за тем, чтобы его смерть случилась не в постели, а в поле, на виду у тех, кому он служил. В этот момент Сибилла, сестра, отчаянно желавшая спасти брата, перевела свой полный слёз взгляд с него на Киару. Она искала в странной целительнице союзника, надеялась увидеть протест, готовность остановить это безумие. Но то, что она увидела, заставило её кровь похолодеть. Киара смотрела на Балдуина, и на её бледном, бесстрастном лице не было ни ужаса, ни протеста. Было тихое, абсолютное, скорбное понимание. Она не просто знала, что он умрёт. Она приняла это. Более того, в её опущенных веках, в складке губ читалась готовность, она собиралась идти с ним. Сибилла осознала всю глубину отчаяния и неизбежности, что её брата уже не спасти. Даже эта странная, могущественная женщина больше не может ему помочь. Она может лишь быть рядом, когда придёт час. Сибилла отвернулась, сжав кулаки, чтобы не разрыдаться тут же, на глазах у всех. А Балдуин, не обращая внимания на шёпот и потрясённые взгляды, отдавал последние, чёткие распоряжения о сборе войск, его голос под серебряной маской звучал как погребальный колокол, отмеряющий последние дни его царствования и жизни.