Домашний лёд

***

Они вышли из машины. Тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города, казалась звенящей. Снег хрустел под ботинками, звук был неестественно громким. Илья шел чуть впереди, его спина была прямая, плечи развернуты — поза человека, который привык занимать пространство и не позволять ему давить на себя. Арка ближайшего гаража зияла черной дырой. Из ее глубины, куря сигарету, на свет вышли трое. Молодые, в дешевых спортивных костюмах, лица одутловатые от вечернего «чая». Их взгляды, мутные и оценивающие, сразу же зацепились за дорогие пальто и непривычную осанку Шейна. — Опа, гости из заграницы, — протянул на русском с выбритыми висками. Голос у него был сиплым, нарочито грубым. — Заблудились, что ли? Иль смотреть пошли на красоты наши? А костюмчики-то… пахнут деньгами заморскими. — Он сделал шаг вперед, блокируя тротуар. — Проблема у нас с финансами. Может, помочь чем можете? Деньгами, например. Или телефончик новый… поделиться. — троица переглянулись с хищным оскалом. Илья мгновенно встал между ними и Шейном. Он не принял боевую стойку, просто слегка расставил ноги, руки опустил вдоль тела, но каждое движение дышало готовностью. Он был похож на медведя, преградившего путь к своему логову. — Дорогу не загораживайте, — сказал он спокойно, но так низко и твердо, что это прозвучало куда страшнее крика. Его русский стал резче, грубее, с оттенком той самой уличной речи, которую он давно отшлифовал до почти что чистого английского акцента. — дайте пройти. — А мы что, мешаем? — второй, тощий, с прыщавым лицом, фальшиво ухмыльнулся, рассматривая Шейна поверх плеча Ильи. — Просто познакомиться хотели. С твоим… другом. Красивый такой. Чё, импортный? Или это у тебя теперь такая «подружка» по-заграничному? — Он сделал ударение на слове, придав ему похабный оттенок. Третий, молчавший до этого, фыркнул, выпустив струйку дыма. Его глаза, блестящие и наглые, медленно ползали по Шейну. — Вить, ты глянь, — тонкий продолжал с преувеличенным интересом. — Рожа-то знакомая. Блядь, да это ж Розанов! Тот самый, с «Медведей»! Охуеть, Илья Розанов в наших краях! — Его голос стал слащавым, полным фальшивого восхищения. — Звезда НХЛ, миллионы баксов… А костюмчик, я смотрю, не подкачал. Наверное, и часики дорогие, и бумажник толстый. Не поделишься со своими, звезда? Вспомни, как здесь, на этих пустырях, гонял в дворовый хоккей. Мы ж земляки. — Отвали, — сквозь зубы процедил Илья. Воздух вокруг него начал вибрировать. — Ой, обидчивый какой, — засмеялся «Витька». — А может, он и не подружка вовсе? — кивнув подбородком в сторону Шейна — Может, он просто педик? Ты чё, Розанов, в Америке не только хоккею научился, но и в жопы… любить? Последнее слово было произнесено с таким грязным, издевательским шипением, что Шейн, даже не понимая дословно, понял всё. Ледяная игла страха вонзилась ему под ребра, сменившись мгновенной, белой яростью — не за себя, а за то, что эти грязные рты осмелились это высказать. Но сильнее страха и ярости было одно желание: чтобы Илья этого не слышал. Но Илья слышал. Воздух вокруг него буквально закипел. Его лицо, до этого маскообразно-спокойное, исказила гримаса такой первобытной, немой ярости, что у «Витьки» на лице дрогнула ухмылка. Илья сделал резкий, короткий шаг вперед, сократив дистанцию до опасного минимума. Теперь он дышал тому прямо в лицо. — Заткнись, — прошипел Илья, и в этом шипении слышалось что-то животное, ломающееся изнутри. — Заткни свой гнилой рот. Ты посмел… пасть на него открыть. Ты, никчёмное, трусливое говно, посмел на него посмотреть. Ты на него боялся бы смотреть, знай ты, кто он. Шейн схватил Илью за предплечье, чувствуя, как под пальцами дрожат стальные мышцы, готовые сорваться с цепи. — Илья, нет. Всё в порядке. Идём. Просто идём. Игнорируй их. Но Илья уже не слышал. Он видел только эти три лица, это воплощение всего, что он ненавидел в этом месте — тупую, агрессивную, продажную грязь. — Он один всю вашу гнилую, жалкую жизнь стоит, — голос Ильи стал тише, но от этого только леденящее. Каждое слово было будто отточенным лезвием. — Ты будешь ползать и лизать сапоги таким, как он, когда они приедут в твой убогий район раздавать автографы. А сейчас ты тут важничаешь, потому что нас двое, а вас трое? Потому что у тебя в кармане тупой нож, а у меня пустые руки? И тут Илья перешел на такой виртуозный, многослойный поток русского мата, такую изощренную, унизительную брань, что Шейн только по изменению лиц гопников понял — Илья бьет точно в цель. Он не просто ругался. Он копался в их убожестве, тыкал пальцем в их ничтожество, расписывал их жалкое будущее с такой леденящей уверенностью, будто читал его с открытой книги. Он говорил на их языке, но был в нем безусловным мастером, а они — жалкими подмастерьями, внезапно осознавшими, что имеют дело не с жертвой, а с хищником, который знает их лес лучше их самих. — …иди отсюда, пока я не решил, что твоя рожа неплохо украсит эту стену, — закончил Илья, его голос внезапно стал ледяным и спокойным, что было страшнее любой истерики. — Или хочешь, я позвоню твоей матери и расскажу, чем её сынок на перемерзших помойках занимается? Улицу-то я твою, шестёрка, с лёгкостью узнаю. И не побоюсь связи свои применить. Менты тут или нет — мне похуй. Я тебя одного на районе найду. И мы поговорим. Без твоих ублюдков. Лицо «Витьки» побелело. Что-то в абсолютной, неиграной уверенности Ильи, в том, что он знал их мир изнутри и презирал его, сработало сильнее любой угрозы кулаком. Звезда НХЛ, который должен бояться скандала, вдруг выглядел готовым разнести все здесь в клочья, невзирая на последствия. Они переглянулись. Лидер что-то буркнул, не глядя в глаза, плюнул себе под ноги — жест поражения, прикрытый напускной бравадой. И все трое, стараясь сохранить подобие достоинства, быстро зашагали прочь, растворяясь в темноте другой арки. Их спины выражали спешку и облегчение. Когда их шаги затихли, Илья вздрогнул, будто вышел из транса. Он тяжело дышал, его руки, сжатые в кулаки, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Шейн не отпускал его руку, чувствуя, как по его собственной спине струится холодный пот. Страх был уже позади, но его место заняла тревожная, липкая пустота и осознание, на каком тонком льду они только что были. — Илья. Всё. Они ушли. Илья медленно повернулся. Ярость в его глазах сменилась пустотой, а затем — таким острым, беззащитным страхом, что у Шейна сжалось сердце. — Они… они сказали… о тебе… — Илья сглотнул, его взгляд бегал по сторонам, выискивая новую угрозу в каждой тени. — Я… я не выдержу, если здесь… в моём же городе… — Его голос сорвался. — Там, в Штатах, я готов. Там я — Розанов из «Бостона». А здесь… здесь я снова этот пацан с пустыря, который должен доказывать каждому ублюдку, что он имеет право дышать. И я… я едва не сломал первому шею за то, что он назвал тебя моей «подружкой». Чуть не вернулся в это дерьмо с головой. Он закрыл лицо ладонями, его плечи содрогнулись. — И самое поганое, — прошептал он сквозь пальцы, — что часть меня хочет вернуться и сделать это. Потому что здесь это единственный язык, который понимают. Сила. Злоба. И эта часть… она здесь, дома. И она ненавидит всё. Включая себя. Шейн обнял его. Прямо на улице, под холодным московским небом. Он притянул его голову к своему плечу и просто держал, пока дрожь в теле Ильи не стала слабее, пока его собственное сердце не перестало колотиться как бешеное. — Она — часть тебя, — тихо сказал Шейн ему в ухо. — Та часть, которая выжила. Которая привела тебя ко мне через весь этот ад. Я её не боюсь. Давай просто договоримся, что в следующий раз ты дашь мне пас, и мы их разделаем вместе. Как на льду. Ты — силовой приём, я — точный бросок. Илья издал звук, средний между смешком и рыданием, и уткнулся лицом в его куртку. — Чёртов романтик, — пробормотал он, голос приглушенный тканью. — Спасибо. Что не испугался. Не их… Не меня — Я капитан, — просто ответил Шейн. — я не боюсь гнева и драк. Они стояли так еще минуту, а потом Илья глубоко вздохнул и выпрямился. Он провел ладонью по лицу, смахнув невидимые следы. — Пойдем. Покажу тебе Москву, которую не показывают туристам. Или показывают, но она другая. Они пошли вдоль набережной, держась теперь ближе друг к другу, но не касаясь. Илья заговорил снова, но тон его изменился. Стал более задумчивым, менее острым. — Видишь вон ту станцию метро? «Охотный ряд». Я каждый день, с первого класса, ездил с неё на тренировку. Два часа в одну сторону два часа в другую. В метро, вагоне, — он кивнул на вход метро, подразумевая вагоны, что находились внизу, под землёй, — я учил английские слова. По карточкам. Пока все вокруг пялились в телефоны/газеты или спали. Пахло там тогда по-другому. Металлом, махоркой, дешевым одеколоном. И мокрыми варежками зимой. Он слабо улыбнулся, глядя на светящиеся витражи станции. — А в школе… в школе было не всё плохо. У меня были друзья. Нормальные пацаны. Мы на этом самом пустыре не только в хоккей гоняли, но и в футбол, пока милиция не гоняла. Сидели на лавочках, тупили в космос, мечтали кто о чём. Один хотел стать дальнобойщиком, как отец. Другой — программистом. Считался у нас гением. — Илья помолчал. — Не знаю, кем они стали. Связь потерялась. Жизнь разбросала. Он повел Шейна в маленький сквер, спрятавшийся между старыми сталинскими домами. — Здесь зимой горку делали. Изо льда. Опасная, кривая. Мама запрещала мне на неё лезть. Я, конечно, лез. Сломал руку в десять лет. Так она мне весь гипс разрисовала смешными рожицами, чтобы не грустил. — Он ткнул пальцем в сторону невзрачного киоска. — А здесь был «мороженщик». Старик. Мороженое «Эскимо» за 10 рублей. Оно было волшебным на вкус. Лучше любого итальянского джелато. Через время они вышли на смотровую площадку. Кремль сиял вдали, как игрушечный. Илья облокотился на перила, его профиль был четким на фоне огней. —Знаешь…— сказал Илья, вдумчиво смотря на людей вокруг, старую пару, которая спорила о чём то, при этом не отпуская рук друг друга, на маму с ребёнком в руках, на подростков, что громко слушали музыку, и пели, срывая свои голоса под «малиновый закат», мешая прохожим и явно были не совсем трезвы, в их руке был блейзер, который они всё время пытались неуклюже спрятать, единственная бутылка, что переходила от одного подростка к другому. — Русский менталитет… он про «авось» и про «как-нибудь». Но он же и про то, чтобы делиться последним. Чтобы ввалиться в гости без звонка. Чтобы ныть, жаловаться на жизнь, а потом горой встать за своего. Это сложно. Это утомительно. Но в этом есть… своя правда. Своя теплота, заваленная под грудой вечного недовольства. Он взглянул на Шейна. — Я ненавидел это место. Мечтал сбежать. Но сейчас… сейчас я понимаю, что отсюда я вынес не только злость и умение драться. Отсюда я вынес умение терпеть. Ждать своего часа. И… помнить, что даже в самой промозглой подворотне может найтись тот, кто протянет тебе руку. Как мама. Как… ну, как те парни со двора, когда отец приходил пьяный. — к концу голос Ильи дрогнул, он не рассказывал об этом Шейну, да и в принципе мало кому, возможно, в далёком будущем, он захочет поведать эту тёмную часть своей жизни Шейну, но точно не сейчас. Он выпрямился и потянулся, с хрустом в позвоночнике. — Ладно, хватит лить сопли. Пора возвращаться. Завтра игра, а тебе еще «русский дух» на льду предстоит почувствовать. Наши фанаты… они не такие, как в Монреале. Они громче. Грубее. И любят они так же яростно, как ненавидят. Они шли обратно к машине, и на этот раз шаги Ильи были более легкими. Груз, казалось, не исчез, но он перераспределился. Часть его осталась у серого камня на кладбище, часть была высказана в лицо уличным хамам, а что-то, маленькое и теплое, связанное с запахом эскимо и нарисованными рожицами на гипсе, осталось с ним. Войдя в тепло салона, Илья перед тем, как завести двигатель, посмотрел на Шейна. — Спасибо, что выслушал. Всю эту… ностальгию по дерьму. — Это не дерьмо, — тихо сказал Шейн. — Это твоя история. И мне важно её знать. Всю. Илья кивнул, и в его глазах, отражавших городские огни, мелькнуло что-то очень теплое и очень усталое. Он завел машину, и они поехали к сияющему огнями центру, оставляя позади темные дворы, пустыри и призраков прошлого, которые, наконец, обрели свои очертания и перестали быть просто пугающими тенями.