Четырнадцать ночей с Воронами

      Шесть дней — столько оставалось времени до конца того, что оба не могли назвать. Жан не верит, что может уйти. Нил не верит, что может остаться. Это уже не партнерская обязанность, а нечто личное, как прорастающий сквозь асфальтовый бетон цветок. Зарождающаяся нежность в бесконечном цикличном аду.       Прошло восемь: первая встреча, первая тренировка, пытки, первая протянутая рука на корте, первые перешептывания на французском, зашитые раны, переживания, прорвавшиеся воспоминания, забытье, близость и тепло, Грейсон, Зейн, Рико и Тэцудзи, Вороны, избиения, защита, украденная еда, разделенные хлебцы, разговоры... Все это было так много и мало одновременно, так неверно и правильно.       Четырнадцать дней среди Воронов должны были стать для Нила напоминанием о том, кому он принадлежит, способом затащить его в Воронье гнездо, где ему и место. Да, это стало испытанием, но вместе с этим позволило появиться чему-то новому.       Тому, что было украдено и спрятано где-то далеко в самом укромном уголке его души и заколочено гвоздями жизни в бегах.       Они оба, Жан и Нил, одиноки. Были в ловушке, но ловушки оказались разными: если Жан не мог сбежать, прикованный к месту, то Нил не мог остаться на месте, вынужденный бежать.       Никто из них не имел права на доверие, на надежду и близость, но именно это сейчас между ними и происходило, пусть и придавленное со всех сторон временем, тревогой и насилием.       Жан, который уже давно смирился со своей убогой жизнью, переговаривался с Нилом по-французски, хотя Рико запрещал ему. Он полез в драку с сокомандником, защищая Нила. Позволил себе чувствовать и назвать Натаниэля — Нилом, именем, которое он сам для себя выбрал. Даже делился самыми темными и раздирающими моментами своей жизни.       Нил, который не мирился со своей участью собственности клана Морияма, ходил на тренировки, иногда затыкался, потому что знал, что Жану достанется за его язык без костей. Нил позволил ему копаться в своих вещах, хотя никогда не дал бы. Позволил зашивать раны, видеть себя в самом ужасном состоянии. Даже спал в его присутствии. «Это ничего не значит», — повторяли они себе раз за разом, пока слова не стали казаться бессмысленными, потому что это было самой откровенной ложью, которую они пытались внушить себе когда-либо. Неуспешно.

***

      У Нила в голове зависло одно лишь действие: Жан, который защитил его от Ворона, от своего однокомандника. Даже утром, проснувшись от привычного французского голоса, вырвавшего не из сна, а забытья, первым делом вспомнил именно об этом. — Жан, — начал он. Голос все так же хрипел, и теперь Нил даже не мог громко разговаривать. — Зачем ты ударил? Того парня. Я забыл имя.       Нил изучал Воронов еще до приезда в Эвермор и задолго до зимнего банкета, только как соперников — имя, позицию и ведущую руку каждого из них, но сейчас, здесь, не мог вспомнить ничего из этого. — Ты уже спрашивал это, — ответил Жан, встав у кровати. — Да?.. — Нил завис, роясь в памяти, но ничего не смог вспомнить. — И что ты ответил? — Ничего. — Тогда это не считается.       Ответа все равно не было, поэтому Нил решил спросить об этом снова, но позже. Еда в столовой стала уже привычной — полезная, какую Нил в бегах не ел. Вкус ощущался плохо, хотя он сомневался, что чувствовал вообще хоть что-то. Завтраки, обеды и ужины попросту стирались из памяти, словно их и не было. — У вас есть врач? — спрашивает Нил уже в раздевалке, стараясь одеться быстрее, но выходило не очень. — Да, — все же ответил Жан, кажется, уже готовый и наблюдающий. — Почему тогда... — Нил кашлянул, горло саднило. — Ничего не делает? — Тише, — единственный ответ на вопрос.       Но этим все было сказано. Об этом нельзя говорить, нельзя просить, нельзя получать помощь. Надо играть, выкладываться на полную и молчать. Нил уже уяснил эти правила и соответствовал им, хотя ранее искренне верил, что Рико не сможет его напугать, особенно после жизни в бегах.       Самое ужасное — он даже не был расстроен или разозлен этим. Просто факт собственной сломленности, который даже анализировать сил не было. — Подожди, — остановил его Нил. — День? — Девятый. — Девятый. Понял.       Оставалось шесть, считая сегодняшний, а после... обратно. То, что уже почти стерлось, ощущаясь несбыточно и невозможно. Он приехал сюда чего ради? Потому что принадлежит Мориямам?       «Нет, ради команды», — напомнил себе Нил.       Команда, которая даже не знает, кто он такой на самом деле. Которая пишет ему, наверное, сообщения, пока телефон, разряженный, валяется где-то в сумке. Он соврал, сказал, что едет к дяде, а сам пошел мышью в мышеловку, оправдываясь тем, что если не он, то мышеловка поймает другого.       Его мать была бы в самом настоящем ужасе, увидев это. То, от чего Нил бежал все это время, от клана Морияма, не от отца, все же настигло. Он так и останется той самой единственной фотографией на стене фойе стадиона Лисов Пальметто, останется призраком на фоне для команды. «Но она умерла, так что уже не узнает этого», — попытался то ли оправдаться, то ли успокоиться Нил. — «Я встретил Лисов, уже счастлив».       Тепло чужой руки вывело его из раздумий. Жан не закатил глаза, не прокомментировал, просто принялся завязывать шнурки, которые не слушались. «И Жана», — пронеслось в мыслях, пока он смотрел своим пустым взглядом на склонившегося перед ним Моро.       Тренировка. Рико постоянно насмехался, унижал, напоминая о том, как же хреново играет Нил, даже не беря во внимание главную причину. Во время бега все вокруг плыло, раны, кажется, расходились.       Нил постоянно, каждый день, ходил на ночные тренировки с Кевином, даже если в этот день она уже была. Но это одно, а здесь совершенно другое, даже если не думать о насилии.       К концу он едва ли стоял на ногах, думая о том, как бы завтрак не вышел обратно ему прямо в шлем. Ступни болели так, словно опухли. Пальцы не разжимались, продолжая держать клюшку. — Джостен, — позвал его кто-то из Воронов.       И он не отозвался, продолжая смотреть прямо перед собой, на Рико, который комментировал тренировку, обсуждая ее с остальными. Речь сразу прервалась, когда до него дошло произошедшее.       Нила били каждый раз, стоило отозваться на данное самому себе имя в бегах, хотя Вороны и не знали, как иначе к нему обращаться. А тут — нет реакции. Эвермор явно знал, как ломать.

***

      Жан не отреагировал, но его взгляд уперся прямо в Нила, стоящего сбоку от него. Не отреагировал на «Джостен», потому что теперь Мориямы добились того, чего хотели — он снова стал Натаниэлем Веснински, тем, от кого бежал. Своей истинной личностью, которую стер навсегда.       Это было странно, но Жан провел новую параллель: его настоящую личность стерли, заставив быть просто Жаном Моро, номером три в Свите Короля. Личность Нила тоже стерли, но не настоящую, а выдуманную, заставив вернуться к тому, кем он был на самом деле: Натаниэлем Веснински.       Жана заставили забыть, кем он был. Нила заставили вспомнить, кем он был.       И видеть это было плохо. Поначалу Жан искренне спрашивал: «Почему ты не сбежал?», «Почему не промолчал?». Потом радовался, что хотя бы какая-то часть его бунтарства не ушла. А сейчас, кажется, была финишная прямая — не только временна́я, но и в сломленности. От Нила, который приехал сюда, почти ничего не осталось.       Вдоль позвоночника прошелся холодок. Когда ломали его, Жана, это происходило само, быстро, считай, неосознанно. Но видеть происходящее с другим, похожим на себя, со стороны, было ужасающе. «Я ворон. Мое место в Эверморе. Я Жан Моро. Я принадлежу Мориямам», — крутилось в голове. — «Но он ведь не принадлежит. Он не прошел в детстве свой "тест", сбежал раньше».       Закрыв глаза на миг, Жан отбросил эти мысли сразу: конечно, Нил все равно принадлежит Мориямам вне зависимости от побега и всего остального.       Когда Джостен шагнул назад, случайно уперевшись в его грудь, Моро сразу положил руку на плечо. Обсуждение закончилось, хотя Жан не услышал ни единого слова, и теперь оставалось лишь ждать следующей тренировки. — Идем, — сказал он, подождав, пока остальные пройдут мимо, игнорируя насмешливые взгляды.       Изначально, когда Нил приехал сюда, в Эвермор, единственное, о чем мог думать Жан, было обещанное партнерство и угроза вылета его из основного состава Воронов. Теперь же единственным желанием было, чтобы Джостен оказался сильнее него самого. — Я ног... не чувствую, — сказал шепотом Нил на французском. И явно не из-за того, что боялся быть услышанным.       Шумный выдох сорвался с губ Жана, но больше ничего. Они привычно шли до раздевалки, пока один еле шел, а второй поддерживал. Душ, переодевание, возвращение в комнату Рико.       Только теперь Морияма был здесь и, кажется, не собирался уходить. Жан молча поджал губы, помогая Нилу сесть в кровать, после чего встал, загораживая его от чужого взгляда напротив. — Позорище, — сказал Рико со своей кровати. — Если бы не сбежал со своей мамашей, не выглядел бы сейчас как умирающий лис.       Слова повисли в комнате, но отскочили от разума Нила: Жан в моменте выдохнул, радуясь, что провокации нет, но мысленно продолжил разочаровываться. — Рико, — послышался голос Тэцудзи, властный, серьезный, когда дверь открылась, и Моро сразу выпрямился, встав по струнке. — Иди за мной.       Повисла тишина, и только тогда Жан позволил себе нагнуться и достать бинты с иголками из-под кровати. — Показывай свои ноги, — сказал он, хотя смысла в словах не было, потому что снимать ботинки пришлось самостоятельно. Ступни выглядели ужасно: стертые, действительно опухшие, прохладные. — Я сейчас.       Намочив ледяной водой тряпку, Жан вернулся. Сведя вместе его ступни, он положил поверх тряпку, после чего достал чужую сумку и принялся там рыться, чтобы найти другие носки, помягче, если получится.       Вещей тут почти не было, как и у самого Моро. Не было ни ключей, о которых упоминал Нил, ни чего-либо еще: только самое нужное да пачка сигарет. Подержав ее в руках пару мгновений, он сунул ее обратно в карман и нащупал носки. Не идеально, но сойдет.       Протерев ноги и небольшие ссадины, Жан стал наматывать бинты вокруг его ступней, но не туго, бережно держа его ногу в своих руках. — А сейчас чувствуешь? — спрашивает он, чуть хмурясь. — Не знаю, — отвечает Нил хриплым тихим голосом. В прошлый раз он говорил так же. Значит, с горлом совсем было плохо. — А ты узнай, — Жан берет вторую ступню и принимается ощупывать ее, наблюдая за реакцией. Когда он коснулся особенно припухлого места, нога чуть дернулась, вызвав облегчение: хоть какая-то реакция.       Забинтовав и вторую ногу, Моро почему-то продолжил держать его ступни в своих руках, стараясь согреть. — Спишь? — поинтересовался он все же тихо, по-французски. — Нет, — ответил Нил, но глаз не открыл, продолжая безвольно лежать на спине. — Я не мог не ударить, — сказал вдруг Жан еще тише, почти шепотом, словно пытаясь вернуть Джостена, того самого болтливого упрямого лиса, хоть как-то. Ответил на вопрос, заданный ранее дважды. — Тогда, в душе. — Мог бы... просто увести меня, — предложил Нил спустя время, хотя бы признав, что по системе партнерства бросить его он не мог. — Мог бы, — согласился Жан, чуть сильнее сжав чужие ступни, которые потихоньку начинали согреваться.       Они снова находились вдвоем, Рико так и не было, так что тишина стала почти успокаивающей. Почти. Руки Жана, прохладные, все равно грели. — Ты спрашивал... — начал Моро. Теперь он не просто тормошил Нила, возвращая в сознание, он говорил. — Почему я... расчесываю шею...       Слова шли с паузами, тихо, но говорились. — А сам куришь. Разве это не одно и то же? — спросил Жан, наблюдая за тем, как Нил почти лениво поворачивает голову туда, где стояла его сумка. — Нет, — ответил он кратко. — Это... напоминание. О матери. — Но все равно наносит вред тебе. Как и... — Жан не договорил, просто коснулся своей шеи, а после замолчал, изучая вымученное лицо напротив. Он не надеялся на то, что до Нила дойдет, просто пытался хоть немного заставить его подумать. — Я понял, — удивил Джостен спустя время.       Он все же надевает носки на ступни. — Болит? Не ощущаются? Шевелить можешь? — спрашивает Жан, и собственные вопросы даже заставили его на миг замереть. «Почему я спрашиваю? Почему мне так важно?» — проносятся мысли. — Средне, — ответил Нил. — Что «средне»? — Все.       Жан лишь шумно и протяжно вздыхает. Потом все же чуть двигает его ступней сам, ощупывает. Припухлость прошла, но не полностью. Холод и последующее тепло сделали свое дело, можно относительно выдохнуть.       Только тогда он вспоминает об остальных частях тела. Приподнимает футболку и осматривает. Пара ран разошлись, кровь уже засохла. Брови сразу хмурятся. — Почему молчал? — спрашивает сразу Жан. — Я в порядке, — отвечает Нил. — Ты серьезно? Ты не в порядке, — прорвался французский акцент.       Моро снова намочил тряпку и принялся вытирать раны. Не зашивать, раз уж Нил так упирался. Да и в целом эти выглядели уже немного зажившими, маленькими. Намотав бинты, Жан продолжил осмотр.       Взял руку, принялся ощупывать все на своем пути. Добравшись до пальцев, он разогнул их. — Болят? — спросил Жан. В ответ лишь тишина, заставившая одновременно ужаснуться и начать раздражаться.       Это было упрямство? После того, сколько он для него сделал? Или просто Нил настолько плохо себя чувствовал, что ему было уже все равно?       Решив, что скорее всего это было второе, Жан продолжил осматривать. Все остальное было так же ужасно, как всегда, но хуже не стало, что уже было успехом.       На какое-то время в комнате повисло молчание. Жан был в раздумьях, тогда как Нил, вероятно, дремал, находясь между отключкой и бодрствованием.

***

      Нил открыл глаза, но не увидел Жана. Сначала он просто осмотрелся и продолжил лежать. Потом уже начал немного переживать — по крайней мере, ему так показалось, пусть и сказать точно было сложно.       С трудом поднявшись на ноги, он сделал пару шагов и открыл дверь: пусто. — Ты куда? — послышался голос сзади. «А. Он ушел в туалет», — осознал Нил, чувствуя себя глупо, но при этом не в силах сдержать свои мысли.       Он обернулся обратно и лишь выдохнул. Потом так же медленно направился обратно. «Проснулся и не увидел Жана. Поэтому начал переживать», — понял Нил. Потому что всегда, когда он просыпался, Моро был рядом. Тут, в аду, мысль об этом настолько въелась в него, что стала причиной такого поступка.       Еле волоча ноги, до конца не проснувшись, Джостен все же споткнулся. Он удержался за стену, но ударился костяшками, отчего и так содранная кожа лишь засаднила.       Нил сел в кровать и посмотрел на свою руку. Немного выступила кровь. «Разве может от такого небольшого удара?» — подумалось ему. — «Да и ладно», — решил он.       Жан, все это время молча наблюдавший за произошедшим, молча садится рядом и осматривает костяшку: просто старые ранки содрались, поэтому кровь. — Что дальше? — спрашивает Нил. — Обед, потом тренировка, — отвечает Жан. Пальцы все же осторожно касаются его руки, проводя по костяшкам, стирая кровь. — Куда ты шел? Почему передумал?       Сил отвечать нет, сопротивляться тем более. — Ты вернулся, — лишь отзывается Нил, прикрыв глаза: передумал, потому что вернулся. Он не выдергивает руку, а, наоборот, переворачивает ладонь и сжимает его.       Причины этого жеста понять не вышло, но менять никто ничего не стал. Жан продолжал вот так сидеть, но его реакцию Нил считывать не стал, да и не смог бы даже при огромном желании.       Он открывает глаза и шумно сглатывает, отчего дергается кадык. — Сколько дней осталось? — вдруг напряженно спрашивает Нил. — Считая этот, шесть, — ответил Жан и нагнулся чуть ближе. — Хорошо, — ответил Нил и закрыл глаза снова.

***

«Хорошо?» — совершенно не понял Жан. — «Какое еще "хорошо"? Что это значит?»       Но пальцы, длинные и кривоватые, продолжали держать его ладонь в своей руке, чувствуя, что та была явно горячей. Паника, проявившаяся в моменте, отступила без какой-либо причины.       Большой палец неосознанно провел по костяшке, уже не стирая кровь, а просто так. Остановившись, Жан затаил дыхание.       И продолжил.       Его палец медленно, просто так, почти успокаивающе гладил чужую красную костяшку.       Шесть дней. Осталось шесть.       Выдохнув, Жан все же успокоил мысли: не сейчас, не тут. Думать о собственном приближающемся одиночестве нельзя.       Вторая рука тоже накрыла Нила, и он аккуратно сжал его ладонь, обхватив своими, куда большими, при этом продолжая поглаживание. Это было странно, непривычно и совершенно неясно к чему.       Но никто не сопротивлялся, не останавливался.

***

      На тренировку они пришли чуть раньше на пару минут, чтобы Нил смог переодеться спокойно. И тогда уже стала ясна причина, по которой Рико ушел с Тэцудзи: на его щеке багровел синяк.       Жан замер и сразу отвернулся, не зацикливаясь на этом. Такое происходило, он знал и видел раньше, поэтому это ничего не значило особенного, кроме мысли: «Что именно не понравилось хозяину? Будут ли нас тоже наказывать сегодня вслед за Рико?».       Услышав, как Нил выдохнул, он сразу повернулся к нему и понял: это была попытка усмешки. Какое-то время потребовалось, чтобы обработать произошедшее. В последний раз, когда Жан видел усмешку или ее подобие на его лице был первый день приезда. Или тогда, когда Нил предложил плюнуть на кровать Рико.       Но это было так давно, отчего сейчас — совершенно неожиданно. Дрожащий выдох сорвался с его губ. — Это не смешно, — совсем тихо и по-французски прошептал Жан. — Да? — почти искренне спросил Нил.       А Жан вдруг вспомнил то, что было совсем недавно: он, этот болтливый мальчишка, на зимнем банкете буквально врезал Рико Морияме, зная, кто он такой. И после этого в первый же день огрызнулся на хозяина.       Нет, Нил не был Жаном, не попавшим в Эвермор. Он был собой: да, сейчас сломленным. Но тем, кто вернется из Эвермора, кто продолжит ненавидеть Воронов и Мориям. Кто не сломается окончательно.       И Жан, кажется, осознал это только сейчас.       Но самое важное: плечи, бывшие напряженными, чуть расслабились. Сегодня он уже принял тот факт, что Нил окончательно потерял себя, что спустя две недели, показавшиеся тремя, сотрут его личность полностью. И тут это. Маленькое действие, ставшее для Жана слишком важным.       Рука сама поднялась и вдруг коснулась его волос. Просто легла, не трепля, не оглаживая, но она была там. Хотелось что-то сказать, но не вышло, слова попросту не шли.       Поэтому вторая тренировка на девятый день началась именно с этого. С небольшой усмешки Нила Джостена, который теперь окончательно перестал быть для Жана Натаниэлем и собственным отражением.       Да, через пять с половиной дней он будет страдать. Он останется один, но это будет тогда. А сейчас Жан все еще находится рядом и запечатлевает каждый момент, доказывающий, что Нил все еще Нил.