Готов следовать за тобой

Иногда в тишине, когда мир замирал и оставался лишь шелест листьев за окном да мерный храп Демона на подушке, Элизабет позволяла себе вернуться назад. Не в воспоминания, их она давно научилась запирать в темный чулан души, а в ощущения. В те редкие, хрупкие мгновения, когда она чувствовала себя не актрисой на сцене собственной жизни, а просто живым человеком. Первое такое ощущение, запах лилии и корицы — мамины духи. Пятилетняя Элли ощущала его, уткнувшись носом в складки платья, пока мама, смеясь, пыталась ее расчесать. Потом — пустота. Долгая, бесконечная ночь, когда дверь не открылась. Мама не вернулась. Попала в аварию по дороге с работы. В пять лет Элли не поняла слова «смерть». Она поняла тишину. Тишину, которая вошла в дом и поселилась в нем навсегда. Отец почти исчез после этого. Он много работал, его практически не было дома. А когда был, он смотрел сквозь нее, будто пытаясь разглядеть в ее голубых глазах призрак ушедшей жены. Появление Ната, старшего брата, раз в полгода было праздником. Он приезжал, пахнущий дальними дорогами и порохом, крепко обнимал ее, называл «малышкой», привозил игрушки. После его отъезда снова наступала тишина, теперь окрашенная тоской по его редким, но таким ярким визитам. Потом, когда ей было двенадцать, тишина поглотила все. Отец, всегда такой сильный и недосягаемый, не проснулся одним утром. Инфаркт, сказали врачи. Нат, примчавшийся на похороны с красными от бессонницы глазами, пытался что-то говорить, обнимать. Но Элли уже не слышала, она смотрела на все будто сквозь толстое, небьющееся стекло. Похороны, приют, скучные стены, чужие лица, все это происходило не с ней. Она наблюдала за девочкой по имени Элизабет Рид со стороны. Та девочка не плакала, она замолчала внутри. Даже когда Нат, устроившись в охрану при правительстве и получив стабильность, через год забрал ее к себе в Вашингтон, стекло не исчезло. Оно стало тоньше, прозрачнее, но осталось. Брат пытался, действительно пытался, обустраивал ей комнату, водил в школу, спрашивал о делах. Но между ними всегда стояла тень его вины, за то, что не был рядом, и ее молчаливой отстраненности. Нат был якорем в реальном мире, которого она почти не ощущала. Он устанавливал правила: «Домой к десяти», «Учеба прежде всего», «Не связывайся с плохой компанией». Его забота была железной рукой в бархатной перчатке. Ее реальный мир начал рождаться в другом месте. В музыке. Сначала это были тихие напевы под душем, потом нескладные строчки в тетради. Слова приходили сами, облекая в форму тот хаос чувств, который не находил выхода в обычной жизни. В песнях она могла быть кем угодно, страстной, яростной, уязвимой, желанной. В песнях она жила, настоящая, без стекла. Каждая мелодия была глотком воздуха, каждое удачно подобранное слово — вспышкой цвета в сером мире. А потом был Алекс. Ей было семнадцать, когда она начала замечать его в кафе возле колледжа, куда ходила на вокальные курсы. Он был старше, на целых восемь лет, учителем литературы в соседней школе. Спокойный, улыбчивый, с добрыми глазами за очками. Он казался воплощением стабильности, взрослости, той самой «правильности», которую так ценил Нат. Когда Элли робко представила Алекса брату, Нат одобрил. Наконец-то рядом с его неугомонной, странной сестрой появился «взрослый, спокойный человек». Клетка сменилась, но осталась клеткой, только более изящной, с мягкой обивкой. Алекс был первым, кто поцеловал ее, осторожно, спрашивая разрешения глазами. Первый сказал «я люблю тебя». Первый, кто разделил с ней постель. Секс с Алексом был… корректным, внимательным, лишенным той животной, всепоглощающей страсти, о которой она писала в своих дневниках. Он не шептал ее имя с придыханием, не оставлял следов на коже, не терял контроля. Все было спокойно, правильно, предсказуемо. Как решение математической задачи. Решил — и можно спать. И поначалу эта предсказуемость была благословением. Она давала иллюзию нормальности, которую Элизабет так жаждала после лет жизни за стеклом, после приюта и строгих, хоть и любящих, правил Ната. Когда ищейки Spark Label inc заметили ее на одном из студенческих конкурсов, мир перевернулся. Им понравился не только ее голос, но и та дерзкая, скрытая энергия, которая прорывалась сквозь застенчивость. Они предложили контракт и переезд в Лос-Анджелес с предоставлением жилья. Нат, обеспокоенный, но видевший в этом карьерный шанс, выдвинул свое условие: «У Тебя должен быть свой человек, щит от хаоса индустрии». Так в ее жизнь вошла Марго — проницательная, прагматичная, с огненно-рыжими волосами, с дерзким образом и колким характером, рекомендованная через связи Ната в Вашингтоне. Одним из негласных условий было то, что Марго время от времени отчитывалась брату, что с его «малышкой» все в порядке. На переговорах с лейблом всплыла ее история. Сирота, воспитанная старшим братом-военным. Идеальная драма для промо-кампании: «Хрупкая Золушка, нашедшая спасение в музыке». Элли, выслушав это, почувствовала прилив холодной ярости. Ее прошлое, ее боль, ее семья — не были товаром. — Нет, — заявила она, глядя в глаза продюсерам. — Никаких спекуляций на моей семье. Мой образ — это то, что вы видите на сцене. Страстная, желанная, сильная. Не несчастная сиротка. Вы либо принимаете меня на этих условиях, либо мы не сотрудничаем. К ее удивлению, руководство, оценив потенциал и этот внезапный стальной стержень, согласилось. Только высшее руководство лейбла и Марго знали правду. Информация была скрыта и нигде не поднималась, любые попытки прессы рыть, перекрывались деньгами лейбла, либо связями брата. Для всего мира Элизабет Рид родилась из ничего, как Афродита из пены, загадочная, манящая, созданная для того, чтобы быть объектом желания. Алекс, поддерживая ее, принял непростое решение. Он оставил свою работу в Вашингтоне и переехал с ней в Лос-Анджелес, устроившись учителем в частную школу. Первое время это казалось романтичным приключением. Они обустраивали новую, просторную квартиру, снятую лейблом, изучали город, гуляли, строили планы. Дебютный сингл Элли назывался «Желание». Текст был манифестом, криком против всех правил, всех клеток и установленных приличий. Милый, я хочу коснуться тебя И отнять всю твою волю. Я буду охотиться на тебя И затащу в свой ад… Песня взорвала чарты. Клип, где она в свитере и нижнем белье с томным взглядом обращалась к камере, стал сенсацией. Для мира Элизабет Рид родилась как секс-символ, дерзкая и неукротимая. Марго, со свойственной ей прагматичностью, сразу взяла под контроль график, прессу и папарацци, став для Элли и менеджером, и охранником, и, вскоре, единственным, кому она могла доверять. Но для Алекса реальность жизни с «рождающейся звездой» быстро обернулась кошмаром. Раздражение копилось по капле. Его бесили папарацци, которые, словно стервятники, дежурили у их дома, у кафе, у его работы, везде. Он, ценивший свою приватность и тихий, упорядоченный мир учителя, не мог выносить этого вторжения. Каждая вспышка камеры заставляла его сжиматься, каждый вопрос о личной жизни, закипать от бессильной злости. «Неужели нельзя просто жить?» — спрашивал он, отводя взгляд от назойливых объективов, и в его голосе звучала досада. Потом пришли деньги. Гонорары, которые казались нереальными, несоразмерными с его скромной зарплатой преподавателя. Алекс сначала пытался радоваться за нее, но в его поздравлениях все чаще проскальзывала горечь и какая-то уязвленная гордость. Он отказывался от дорогих подарков, которые она пыталась ему делать после первых крупных чеков, словно они обжигали его мужское самолюбие. «Мне не нужны твои деньги, Элли. Мне нужна ты. Обычная. Здесь. Рядом». Но самой большой проблемой стали концертные туры. Эти бесконечные разъезды, длящиеся неделями, а то и месяцами. Алекс оставался один в их слишком большой, тихой квартире в Лос-Анджелесе, в городе, который так и не стал для него своим. Он звонил ей, когда она была на саундчеке или после выступления, срываясь на упреки, что она опять не берет трубку, что она «исчезает». Элли писала ему из гримерок и номеров отелей, получая в ответ сухие, односложные сообщения, полные невысказанной обиды и тоски. Расстояние все сильнее обнажало пропасть, которая уже лежала между ними. Стекло, всегда бывшее между Элли и миром, теперь выросло и внутри их отношений. И вместе с ним ее музыка начала терять свою дикую, живую искру. Песни, которые она писала в тот период, были профессиональными, продаваемыми, но… приглушенными. Будто даже в своем творческом побеге она продолжала оглядываться через плечо, прислушиваясь к осуждению Алекса, пытаясь вписаться в узкое представление о «нормальности» и «приличии». Ее источник жизни, ее личный бунт, начал иссякать в трясине взаимного непонимания и накапливающегося раздражения. «Ты ведешь себя как шлюха в этих своих песенках», — сказал Алекс однажды вечером, услышав демо-запись нового трека. Они сидели за одним столом в своей квартире, но между ними была целая вселенная. Голос его был негромким, усталым, окончательно опустошенным. — Я так больше не могу. Этот твой цирк, эти твои фантазии, эти вечные отъезды… Ты исчезаешь. Меня там нет. Выбирай. Или я, или эта… «работа». Она стояла, глядя на него, и ждала, когда нахлынет боль, страх, паника от возможной потери. Но внутри была только знакомая, леденящая пустота, теперь смешанная с горьким прозрением. Алекс полюбил тихую, удобную девушку из Вашингтона, тень, которая умела подстраиваться, а когда тень захотела стать солнцем — ярким, жарким, неудобным, он отвернулся от света. «Будешь ли печалиться о том, что пустота рядом с тобой так и осталась пустотой?» — Я выбираю музыку, — услышала она свой голос, ровный и чужой. Алекс ушел, хлопнув дверью, и снова воцарилась тишина, другая, скорее облегчение, похожее на то, как выдыхаешь, выныривая, после долгого, мучительного погружения под воду. После пришло одиночество в этом огромном городе, и с ним — отчаянная, лихорадочная жажда вернуть ту самую, живую часть себя. Ту, что когда-то пела «Желание» без оглядки. Она с головой окунулась в работу, забывая про сон и еду, и только Марго была рядом, чтобы не дать ей сгореть, постепенно становясь больше подругой, чем наемным работником, отчитывающимся перед братом. Игрушки, которые она заказывала на имя ассистентки, сначала вызывали смущенный смех. Но они давали больше, чем Алекс. Они не судили, не требовали, не разочаровывались из-за папарацци или ее банковского счета. Они помогали разжечь воображение, которое, в свою очередь, снова начало высекать искры. Фантазия будила в ней жизнь — жизнь выливалась в музыку. Это был порочный, волшебный круг, в котором она наконец-то снова начала дышать полной грудью, без оглядки на чье-либо одобрение или понятие о «нормальной жизни». На одном из совещаний, где руководство представило ее нового продюсера Майкла, она увидела его. Кайла Фостера. Золотого мальчика лейбла, короля чартов, циника и бабника, о котором она слышала. Видела на вечеринках мельком, красивого, самоуверенного, окруженного толпой женщин. Он никогда не замечал ее раньше. Но в тот день заметил. Он вошел в кабинет Майкла, кивнув на ходу, и его взгляд — острый, зеленый, испытывающий, видящий насквозь, скользнул по ней, задержался на секунду дольше, чем было необходимо. Как на противнике, на сопернике. И в этот миг что-то внутри нее, долго спавшее, дремлющее под слоями льда, контроля и призрака Алекса, рванулось навстречу этому вызову. Это был магнит, отрицать притяжение которого было так же глупо, как отрицать закон гравитации. С тех пор это стало их игрой. Танцем на грани. Вечной войной. Он бесил ее своим наглым сарказмом, своими шутками про ее «теоретические познания» из камасутры, своими постоянными подколками. Он был живым воплощением всего, что воспевала ее дебютная песня — хаосом, волей, штормом. И он видел сквозь ее образ, не всегда понимая, что именно, но чувствовал фальшь, чувствовал игру. И дразнил ее за это. Спустя три года этих странных, заряженных током отношений, она нарушила все неписаные правила. Перевернула шахматную доску, раскидав фигуры. Не ответила колкостью на колкость. Не дала пощечины. Не устроила скандал, о котором как раньше написали бы в таблоидах. Она поддалась. Сначала в самолете — яростно, отчаянно, срывая с себя годы запретов и безопасного, мертвого секса. Потом снова, в гримерке, отдав ему не только тело, но и кусочек той самой правды, которую так тщательно прятала даже от самой себя. Он был огнем, живым, обжигающим, опасным. Рядом с ним не было стекла, не было пустоты Алекса. Было только острое, болезненное, пьянящее чувство, что она жива. До кончиков пальцев, до дрожи в коленях, до предательского стука сердца, которое, казалось, забилось впервые за долгие годы по-настоящему. И теперь, лежа в своей постели и глядя в темноту, Элизабет знала, что будет дальше. Когда он потеряет интерес, а он потеряет — Кайл Фостер не умеет иначе, это выжжет ее дотла. Она знала это рациональной частью своего разума, той самой, что выжила в приюте и строила карьеру. Но другая часть, что в девятнадцать, под прикрытием Марго и вопреки всему, записала «Желание», и три года жадно ловила его взгляды, шептала другое — «Пока его интерес не угас, я возьму от этого всё. Каждую искру, каждое прикосновение, каждую секунду этой болезненной, яркой, невыносимой жизни» Даже если потом от нее останется только пепел, это будет пепел от настоящего огня, а не холодная пыль от ледяного безразличия или та тихая, удушающая «нормальность», что едва не похоронила ее заживо.