Готов следовать за тобой

В самолете он сел отдельно. Элли видела, как он прошел в хвост салона, бросил сумку на соседнее кресло, а сам опустился у окна. Мэриан, которая поднималась по трапу следом, замялась на секунду, оглядываясь в поисках места, и Кайл, даже не глядя в ее сторону, кивнул на освободившееся кресло рядом. Танцовщица скользнула на место с довольной улыбкой, что-то сказала, он ответил — коротко, с легкой ленцой в голосе, которая всегда была его визитной карточкой. Элли вздохнула, крепче сжав лямку рюкзака. — Элизабет, — Дейв стоял у прохода, терпеливо ожидая, пока она определится с местом. — Нам сюда. Она кивнула и прошла в переднюю часть салона, опустилась в кресло у окна, натянула капюшон толстовки глубоко на лицо и закрыла глаза. Дейв сел рядом, он не задавал вопросов. За время работы с ней он научился понимать, когда нужно говорить, а когда — просто быть рядом. Сзади, через весь салон, доносился голос Кайла. Он что-то рассказывал Мэриан, та смеялась, и этот смех — легкий, беззаботный — резал слух острее любого упрека. Элли вжалась в кресло, чувствуя, как внутри, под ребрами, разрастается тупая ноющая боль. Она привыкла к его теплу. К его плечу, на котором она засыпала в самолетах. Она вставила наушники, стараясь заглушить все, особенно свои мысли.

***

Лас-Вегас встретил их огнями и сухим, теплым воздухом, контрастируя с прохладой Вашингтона. Отель на Стрипе сверкал зеркальными стенами, отражая миллионы ламп, и в этом блеске Элли чувствовала себя чужой. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком… пусто. Один день подготовки. Один концерт. Пять дней выходных после. Пять дней, когда она могла бы попытаться все исправить. Или убедиться, что все сломано навсегда. Она пыталась поговорить с ним перед концертом, на репетиции. Сцена была залита светом, техники проверяли микрофоны, танцоры разминались в углу. Кайл стоял у края сцены, что-то обсуждал с хореографом, кивал, улыбался. Она подошла, когда он остался один. — Кайл, — позвала Элли, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Он повернулся. Улыбка — та самая, которую она видела миллион раз. Безупречная. Пустая. — Рид, — ответил он. — Что-то с дуэтом? Хореография не нравится? Можешь обсудить с Инес, я не против правок. Она смотрела на него, и внутри все свернулось в тугой узел. Кайл говорил с ней как с коллегой. Отстраненно профессионально. Как до всего. До тура. До их ночей. До того, как она узнала, как пахнет его кожа, когда он спит. До того, как привыкла засыпать под ритм его сердца. — Нет, с дуэтом все в порядке, — ответила она. — Я хотела… — Отлично, — перебил он, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не успела прочитать. — Тогда до вечера. Он развернулся и ушел к звукорежиссерам, оставив ее стоять на сцене под слепящим светом софитов. Наедине было хуже. Элизабет подошла к его номеру после репетиции. Из-за двери лилась музыка — медленная, плавная, тягучая. Гитара. Не их песня, которую они начали в Вашингтоне. Что-то другое. Глубокое. Грустное. Она постучалась. Музыка стихла, но после сразу заиграла снова. От этих звуков все внутри переворачивалось, и она стояла у закрытой двери, слушая, как он играет, и чувствуя, как между ними вырастает стена, которую она сама и построила. Элли не стучала больше. Просто стояла, прижавшись лбом к холодной поверхности, и слушала, пока музыка не стихла. Потом развернулась и ушла к себе, в пустой номер. А потом был концерт. «Сеньорита». Они исполняли ее уже столько раз, что движения стали автоматическими, танец — отточенным до мелочей. Но в этот раз все было иначе. Кайл улыбался. Смотрел ей в глаза. Его руки лежали на ее талии, их дыхание смешивалось в те моменты, когда он приближался вплотную, как того требовала хореография. Зал ревел, фанаты сходили с ума от их «химии», от той самой искры, которую они научились создавать на сцене с первого дня тура. Он смотрел и не видел. Улыбался — но не ей. Его глаза оставались пустыми, отстраненными, и даже когда их лица оказывались в сантиметре друг от друга, она чувствовала между ними пропасть. Люди встретили концерт на ура. Никто не заметил разницы. Она заметила. Как его пальцы чуть отстранились от ее талии, когда танец закончился. Как он отпустил ее на долю секунды быстрее, чем обычно. Как его улыбка погасла в ту секунду, когда они скрылись за кулисами. Она заметила все. Интервью после концерта было коротким. Журналисты толпились у выхода, выкрикивая вопросы, и Кайл, как всегда, был виртуозен. Отвечал в стандартной, чуть ленивой манере, отпускал колкости, подмигивал в камеры. Стандартные вопросы от журналистов: — Элизабет, как вам работается с Кайлом после стольких лет противостояния? — спросила девушка с диктофоном. Элли открыла рот, но Кайл опередил ее. — Терпимо, — сказал он это со своей бесящей улыбкой, которая всегда выводила ее из себя. — Рид научилась не наступать мне на ноги во время танцев. Прогресс на лицо. Журналисты засмеялись. Элли улыбнулась — улыбкой, которая ничего не значила. — Фостер все еще путает правую ногу с левой, — парировала она, и в голосе ее прозвучало что-то похожее на прежнюю колкость. — Но мы работаем над этим. Кайл усмехнулся, но глаза остались холодными. Он отвел взгляд первым, повернулся к следующему журналисту, и этот жест — быстрый, почти незаметный — ударил больнее, чем любое грубое слово. Он был профессионален. Он умел держать лицо. Но она знала, что маска, которую он носит сейчас, не имеет ничего общего с той, что была раньше. Раньше это была игра. Теперь — защита. За эти дни она поняла, как сильно привыкла к нему. Привыкла засыпать рядом, чувствуя тепло его тела, слыша ровное дыхание, уткнувшись носом ему в плечо. Привыкла просыпаться от того, что его рука лежит на талии, а губы касаются виска. Привыкла к его запаху, к его голосу, к его дурацким шуткам, которые бесили ее днем и заставляли улыбаться ночью. Теперь его не было. Она засыпала в пустом номере, свернувшись калачиком на кровати, которая казалась слишком большой для одного. Обнимая подушку, чувствовала, как физически больно дышать. Грудная клетка сжималась, легкие отказывались наполняться воздухом, и каждое утро начиналось с того, что она лежала неподвижно, пытаясь вспомнить, как это делать — жить без него.

***

Натаниэль Рид любил свою работу. Не за пафосные слова про защиту президента и не за форму, которая висела в шкафу. Он любил четкость. Порядок. Предсказуемость. В его мире каждое действие имело причину, каждое решение — последствие, и, если следовать протоколу, хаос можно было обуздать. Элизабет была единственным хаосом, который он так и не научился контролировать. Отель на Стрипе был выбран не случайно. Не потому, что здесь останавливались звезды, и не потому, что конференц-залы соответствовали стандартам спецслужбы, в которой он работал. Здесь была его сестра. Он забронировал номер заранее, как делал всегда, когда знал, что их маршруты пересекутся. Ее пять дней выходных после концерта, и его два дня, чтобы увидеться, и, если повезет, узнать побольше о человеке, который, судя по всему, был для нее не просто коллегой. Фостер. Нат прокручивал в голове сцену на паркинге в Вашингтоне уже который раз. Как этот парень шел к Элли — быстро, почти бегом, с лицом человека, который явно долго не спал, потому что не знал, жива она или нет. Как облегчение сменилось холодом, когда она сказала: «У меня вообще-то выходной». Как он смотрел на нее — и в этом взгляде было что-то, что Нат не ожидал увидеть у бабника, чьи фото украшали обложки таблоидов. Натаниэль сам чуть не поперхнулся, когда Элли с ледяным лицом заявила: «У меня были запланированы выходные». «Я вырастил идиотку», — подумал он тогда. Она не умела просить о помощи. Не умела говорить «я была не права». Не умела признавать, что ее холодность может ранить. Он научил ее этому. Слишком хорошо научил. Сейчас, стоя у стойки администрации и заполняя стандартную форму регистрации, он чувствовал, как внутри нарастает знакомое напряжение. Тот, кто не спал, ища ее, заслуживал большего, чем «у меня выходной». Нат знал, потому что сам столкнулся с этим однажды. В суете ее первого тура, когда она отключила телефон, и он, не имея возможности приехать, сходил с ума, не зная жива ли она. И что значит, услышать вместо объяснений, холодное: «Я взрослая женщина и не обязана отчитываться». В тот момент Натаниэль хотел приехать и убить эту взрослую женщину, закопав там, где он точно будет знать ее местоположение. — Мистер Рид? — администратор, молодая женщина с идеальной укладкой, подняла на него глаза. — О, вы случайно не родственник Элизабет Рид? Нат натянул дежурную улыбку, которую всегда использовал, когда нужно было остаться незамеченным. — Нет, просто однофамильцы. Администратор улыбнулась в ответ, протягивая ключ-карту. Нат взял, кивнул и направился к лестницам, чувствуя, как внутри шевелится что-то, похожее на угрызения совести. Он привык врать. Это была часть его работы. Но каждый раз — когда ложь касалась Элли — она отдавала горечью во рту. Поднявшись на второй этаж, он вышел из лифта, прошел мимо нескольких дверей и уже собирался свернуть к своему номеру, когда увидел фигуру в конце коридора. Черные волосы, толстовка. Натаниэль замедлил шаг, наблюдая. Кайл шел к своему номеру, не глядя по сторонам, и в его движениях чувствовалась усталость, которую невозможно скрыть. Не та, что появляется после концерта. Другая. Глубокая. Та, что сидит в костях. Он достал ключ-карту, открыл дверь и скрылся внутри, даже не оглянувшись. Натаниэль стоял в коридоре, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как внутри закипает спокойная решимость. Ему нужно было узнать этого человека. Ему нужно было понять, почему лицо этого парня на паркинге изменилось так, будто мир рухнул и снова собрался за одну секунду. И почему его сестра, которая всегда держала спину прямой и не позволяла никому приближаться, стояла тогда с таким видом, будто потеряла что-то важное и не знала, как это найти. Он подошел к своей двери, открыл ее, вошел внутрь. Номер был таким же, как и все остальные, — бежевые стены, огромная кровать, панорамное окно с видом на бесконечные огни Лас-Вегаса. Натаниэль положил портфель на столик, снял пиджак, повесил его на спинку стула. Потом сел в кресло у окна, достал телефон и посмотрел на экран. Сообщений от Элли не было. Он усмехнулся, покачал головой. «Я вырастил идиотку», — повторил он про себя, но в этой мысли уже не было насмешки. Была усталая, тяжелая любовь старшего брата, который слишком хорошо знал, как трудно его сестре просить прощения.

***

Утром в дверь номера Кайла постучали. Три размеренных, спокойных удара — уверенные, деловые, не те резкие, требовательные, которыми стучалась Элли. Кайл сидел на кровати с гитарой на коленях и уже битый час пытался набросать хоть что-то, что не звучало бы так заунывно. Отложил гитару, подошел к двери, открыл. Поднял глаза — и замер. Перед ним стоял мужчина с паркинга. Высокий, светловолосый, с жесткими чертами лица и внимательными голубыми глазами, которые смотрели спокойно, изучающе. В руке он держал бутылку дорого виски. — Есть разговор, — сказал Натаниэль без предисловий. Кайл смотрел на него несколько секунд, пытаясь просчитать ситуацию. Потом отступил в сторону, пропуская гостя. — Заходи. Дверь закрылась за ними.

***

Она снова постучалась в его номер, как делала последние дни с момента прибытия в Лас-Вегас. Утро было серым, солнце еще не пробилось сквозь плотные шторы коридора, и светильники на стенах горели приглушенным, болезненно-желтым светом. Элли стояла перед дверью Кайла, сжимая пальцы в кулак, и ждала. Никто не открыл. Но она слышала голоса. Два, мужских. Один из них был Кайла — низкий, с интонацией, которую она научилась различать даже сквозь стены. А второй… второй показался ей странно знакомым. Глубокий, спокойный, который она знала с детства. Сердце пропустило удар. Нет. Не может быть. Она прижалась ухом к двери, но слова разобрать не смогла — только глухой гул разговора, иногда прерываемый смехом. Смеялись оба. Кайл — удивленно. Второй голос… второй голос смеялся так, как умел только один человек на свете: сухо, коротко, будто смех был чем-то, что нужно дозировать. Элли отступила от двери, чувствуя, как внутри все холодеет. Она достала телефон, набрала номер. Гудок. Второй. Третий. Сбросил. Элли уставилась на экран, чувствуя, как внутри разливается холод. Написала сообщение: «Ты приехал? Я в номере». Ответ пришел через минуту: «Сейчас занят. Позже». Она стояла в коридоре, сжимая телефон, и смотрела на дверь, за которой разговаривали двое мужчин. Один — тот, кто игнорировал ее уже четвертые сутки. Второй — тот, кто обещал приехать, чтобы провести с ней пару дней. «Сейчас занят». Занят. С кем? С Фостером? Элли развернулась и пошла к себе, чувствуя, как ноги становятся ватными. В голове пульсировала одна мысль, не давая дышать: «он у него в номере. Он приехал ко мне, а пошел к нему». Она вернулась в свой номер, закрыла дверь и рухнула на кровать, обнимая подушку. Элли лежала, прижимая ее к груди, и чувствовала, как стекло, которое полностью разрушилось рядом с Фостером, снова начинает собираться вокруг нее. Осколки склеивались, наползали один на другой, грозили запечатать ее обратно в ледяную клетку, из которой она всегда так боялась выйти. Она выстроила ее давно. После того, как поняла, что ее мир слишком хаотичен для нормальных отношений, слишком громок, слишком опасен. Она научилась не пускать никого внутрь. Надела броню. Выстроила стену. И так привыкла к ней, что перестала замечать, как она отделяет ее от всего мира. А потом пришел Кайл. Не словами. Не признаниями. Он просто… показывал. Закрывал ее собой от толпы в Вашингтоне, когда летели бутылки. Как укрывал одеялом, когда она засыпала, уставшая, в кровати после концерта, не в силах даже переодется. Как заказывал в номер ее любимый кофе и круассаны, даже не спрашивая, потому что запомнил. Как подарил ту дурацкую автокормушку и фонтанчик для Демона, чтобы она не переживала, уезжая. Он показывал. Она не видела. Внутри нарастало что-то огромное, невыносимое, что не помещалось в груди, распирало ребра, не давало дышать. «Он не обиделся». Мысль ударила в голову, и от нее нельзя было отмахнуться. Он перестал замечать ее потому, что она выставила его за «дверь», оставила на обочине. Не сказала ему ничего. Только: «Я заранее планировала эти выходные и всех предупредила». Всех, кроме него. Плотина, которую она возводила годами, рухнула в одно мгновение. — Я дура, — вырвалось у нее вслух, глухо, почти беззвучно. Она зарылась лицом в подушку, чувствуя, как слезы, которые она не позволяла себе с тринадцати лет, когда Нат забрал ее из приюта и сказал: «Теперь мы сами за себя», — наконец прорвались наружу. Она плакала не по Алексу. Не по разрушенным отношениям. Не по прошлому, которое так и не научило ее быть уязвимой. Она плакала по тому, как стояла на паркинге, смотрела в его глаза, видела в них боль и не сказала ни слова, чтобы его остановить. Она плакала по тому, как боялась признаться себе, что этот человек стал для нее важнее, чем ее броня, чем ее страхи, чем все, что она выстроила вокруг себя за годы одиночества. — Дура, — прошептала она в подушку. Она провела в обнимку с подушкой всю ночь. Не спала. Просто лежала, чувствуя, как глаза опухают, как дыхание сбивается каждый раз, когда она вспоминает его лицо в тот момент. То, как оно изменилось за секунду — от облегчения до ледяной отстраненности. Как он сказал «Я в ахуе» и развернулся, не дав ей времени ответить. А что бы она сказала? Что? «Я не думала?», «Я не хотела, чтобы ты волновался?» Это было бы ложью. Она вообще не подумала о нем. Не подумала, что он может волноваться. Не подумала, что ее исчезновение может выглядеть как угроза. Она привыкла быть одна. Привыкла, что никто не ждет ее звонка, не проверяет, вернулась ли она, не сходит с ума от неизвестности. Он сходил. Он написал ей больше тридцати сообщений. Позвонил Марго в пять утра. Обзвонил всех, кто мог что-то знать. А она стояла и смотрела на него холодными глазами, думая только о том, что он не имеет права спрашивать. На рассвете она провалилась в тяжелый сон без сновидений.

***

Днем в дверь постучали. Элли открыла, даже не спросив, кто там. Стояла в той же одежде, что и вчера, с растрепанными волосами и опухшими глазами, и не было сил сделать вид, что все в порядке. На пороге стоял Нат. Он вошел без приглашения, и она сразу почувствовала запах: алкоголь, перебитый мятной жвачкой. Он был в джинсах и темной рубашке с закатанными рукавами, и выглядел так, будто не спал эту ночь. Но глаза такие же голубые, как у нее, были внимательными, цепкими, и от этого взгляда невозможно было ничего скрыть. Нат сел в кресло у окна, откинулся на спинку, потер переносицу. — Закажи кофе, малышка, — сказал он, и голос его звучал ровно, без обычной теплоты. — Покрепче. Элли молча набрала номер румсервиса, заказала два американо, и пока ждала, стояла у окна, спиной к брату, сжимая пальцы в замок. Она чувствовала на своей спине его изучающий и понимающий взгляд. Кофе принесли через десять минут. Элли поставила чашки на столик между ними, села на край кровати, обнимая подушку, и ждала. Нат сделал глоток, поморщился — слишком горячо — и поставил чашку обратно. — Малышка, — сказал он, и в голосе его не было той строгости, с которой он разговаривал с ней в Вашингтоне. Только усталость. — Я знаю, что растил тебя сильной. Учил не сдаваться, не показывать слабость, держать удар. — Он сделал паузу. — Но я никогда не говорил, что просить о помощи — это плохо, что доверять людям — плохо. Элли молчала. Сжимала подушку, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему она не давала выхода при нем, вот уже тринадцать лет. Нат смотрел на нее. На ее опухшие глаза, на покрасневший нос, на то, как она кусает губу, чтобы не расплакаться. Он не видел ее такой с похорон отца. С того дня, когда ее забрали в приют, и она стояла у выхода, собранная, спокойная, с пустыми глазами и словами: «Я в порядке, Нат. Не беспокойся». Она не плакала, когда чужие люди решали ее судьбу, перекидывая из одного детского дома в другой, пока он, двадцатишестилетний парень без связей и денег, судился за право опеки. Она вообще никогда не плакала. А сейчас сидела перед ним с опухшими глазами, обнимала подушку, как спасательный круг, и кусала губу так, что она начала кровоточить. — Что мне делать? — спросила она, и голос ее дрогнул. Нат откинулся в кресле, долго смотрел на нее, потом покачал головой. — Честно? Не знаю. — Он взял чашку, сделал еще глоток, на этот раз осторожнее. — Это ваши отношения. И разбираться с тем, что вы заварили, только вам. И если ты захочешь достучаться до него… — он пожал плечами, — то только ты можешь узнать как. Элли подняла на него глаза. — Ты был у него. Нат поставил чашку, посмотрел на нее в упор. — Был. Мы познакомились. Пообщались. — О чем? — выдохнула она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Нат молчал долго. Так долго, что Элли уже не надеялась услышать ответ. — Не важно, малышка, — сказал он наконец. — Важно то, что ты решишь. — Он наклонился вперед, поставил локти на колени, и его голос стал тише. — Кто он для тебя? Что ты сама чувствуешь? Что хочешь дальше? Элли сжала подушку так, что побелели пальцы. — Я хочу к нему, — сказала она, и это было первым честным признанием за много лет. Нат смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он кивнул, взял чашку, допил остывший кофе одним глотком. — Отдыхай, — сказал он, поднимаясь. — Уверен, ты примешь правильное решение. Он подошел к ней, и Элли, не успев опомниться, оказалась в его объятиях. Нат обнимал ее так, как в детстве — крепко, надежно, гладя по спине широкой ладонью, будто она все еще была маленькой девочкой. — Я люблю тебя, — сказал он ей в макушку. — Хотя ты такая дурында. Она всхлипнула. Один раз, коротко, и тут же зажала рот рукой, чувствуя как слезы с новой силой подступают к глазам. — Ну все, ладно, — Нат отстранился, усмехнулся, глядя на мокрое пятно на своей рубашке. — Ты мне всю рубашку зальешь. Элли вытерла глаза тыльной стороной ладони, пытаясь улыбнуться. — Прости. — Ничего, высохнет. — Он, потрепав ее по голове, сказал напоследок. — Иногда быть сильной — это не значит не плакать. Это значит не бояться показать, что тебе больно. Он ушел, оставив после себя запах кофе, и едва уловимый аромат алкоголя. Элли осталась сидеть на кровати, обнимая подушку, и впервые за долгое время позволила себе просто чувствовать. Страх. Боль. Отчаяние. И под ними, что-то теплое, живое, что она пыталась не замечать все эти недели. Что прятала за колкостями, за ледяным спокойствием, за маской, которую носила так долго, что почти срослась с ней. Она любит его. Это осознание не ударило молнией — оно пришло тихо, как прилив, заполняя все пустоты, которые она так старательно оберегала. Она любит его. Любит его улыбку, его голос, его руки, его идиотские шутки. Любит то, как он смотрит на нее. Как прижимает к себе. Как делает массаж, пытаясь ее расслабить, хотя сам устал. Как дарит кормушку для кота, потому что знает, что она переживает. Она любит его. И, может быть, он тоже любит ее. Показывал. Все это время показывал. А она не умела читать на его языке. Она легла на кровать, прижимая подушку к груди, и закрыла глаза. Завтра у нее будет еще день, перед чередой концертов, еще день, чтобы достучаться до него. Она будет пытаться.