Птачкова Богемия

В сырой каменной утробе Крумловской темницы, где единственным светом был луч из узкой щели под полом, Индро сидел на голом полу, прислонившись спиной о холодную стену. Давненько к нему не спускался Ольдржих – понял, что кузнец ничего не знает и потерял интерес. Оставалось только надеется, что Розенберг не начнет свое собственное расследование – тогда и на Гануша выйдет, и на Радцига, и всех зарежет. Индро много думал в последнее время о своей жизни – и о войне, и о служении панам, и о Скалице. Вспоминал маму, её теплые руки и добрый взгляд, вспоминал Мартина – с благодарностью, нежностью даже, ведь отчим его все сделал для того чтобы Индро никогда на голом полу этой темницы не оказался и всеми этими думами не мучился – берег сына от всякого оружия, обучил простому и приятному ремеслу, позволяя зарабатывать себе на жизнь честным трудом. Вот было бы хорошо вернуться в Скалицу до войны – веселую, с громкими гуляниями на Купала, где его ждали бы дома любящие родители, а на плечи Терезы ещё не упали все тяготы войны – она там ещё юная беззаботная девка. Нужно было, конечно, восстановить Скалицу – вернуться туда, откуда всё началось, и уравновесить горе этого мира, как и советовал Ян Гус устами отца Иеронима. Грехи, этим, конечно, искупить до конца не удастся – на это бы потребовалось триста жизней, - но хотя бы можно привнести в мир хоть сколько-то добра, вернув скалицким их дома. К тому же можно было зазвать соседей – многие молодые семьи хотели бы построить дом, и легче это сделать сообща – купить строительных материалов сразу на всю деревню, восстановить серебряные шахты, наладить жизнь, что была до войны, вернуть всё… Вернуть того себя, которого навсегда изменил Сигизмунд. Если я отсюда выберусь, если король заплатит за меня выкуп, я обязательно отстрою Скалицу, - сказал сам себе Индро, впиваясь взглядом в лучистую щель на полу, откуда врывался единственный тусклый свет. Для того чтобы отстроить Скалицу требовалось хотя бы полмиллиона грошенов, по грубым прикидкам, и кузнец пытался понять, как их вообще заработать. Бушек рассказывал ему на пиру, что некоторые кузнецы едут на заработки в Баварию – это в Богемии кираса стоит тысячу грошенов, а в Кельне-Берлине за неё дают две. Понятное дело, их себе полностью в карман не положишь, - сюда включены материалы, аренда, обслуживание оборудования. Но года за два, если плотно работать каждый день, ему вполне удастся скопить денег на то чтобы отстроить Скалицу. И он сможет наконец-то сделать для этого мира что-то хорошее в обмен на все плохое, что он в мир привнес. Ян, скорее всего, этому не обрадуется – но ведь Индро будет часто к нему приезжать, и на рождество, и на вознесение господне, и на святого Вацлава. Наверное, Птачек его не поймет – да и вряд ли простит после того, как Индро отказался с ним ехать домой после пожара. Нужно было, конечно, поговорить с ним перед отъездом в Берлин-Кёльн, объяснить ему всё как есть – что Индро не сможет спокойно жить свою жизнь, если не отстроит Скалицу. Там всё началось, и там же должно закончиться. Индро принялся мечтать – чем он часто занимался в этой темнице – вот он заложил фундамент новых, стройных хат, построит кузницы, мельницы, пекарни, баню может быть даже. А затем гордо сообщит Терезе, Адаму и Тонде, что можно наконец-то вернуться домой. Серебряные шахты восстановит – наконец-то рабочие смогут к профессии своей вернуться, а не бегать с тарелками в руках по таверне. Заживём так, будто и не было никогда войны, - кивнул себе Индро. Вот будет хорошо! Внезапно дверь темницы скрипнула, впуская свет из факела в кольце на стене, что будто бы сразу вырезал ему глаза до кровавых пятен – зрение совершенно отвыкло от освещения. В камеру темницы вошли Драгош, слуга Розенберга, и… Шмуэль собственной персоной! Что??? - Индро! – сразу же кинулся к нему брат, помогая встать с холодного пола. – Зови меня пан Соутиц, - прошептал ему брат на ухо, крепко обняв. Шмуэль был теплый, родной и приятный, - и тело его дарило ощущение заботы и радости. - Что ты здесь делаешь, пан Соутиц? – спросил его Индро, широко улыбнувшись. - За тобой пришел, - ответил Шмуэль. – Пойдем отсюда скорее! – подтолкнул его к выходу из камеры брат. - Сейчас заплачу от умиления, - ехидно сказал Драгош, глядя на них. Шмуэль обернулся на голос слуги Розенбрега, и на лице его отразилась гримаса презрения пополам с ненавистью. - Где его лошадь? – спросил сын Мартина Драгоша. – Что вы с ней сделали? - Где Сивка, Драгош? – вспомнил про свою кобылу и Индро. - Мы её умертвили, - ответил слуга, - вы же все равно на свиньях домой поедете, - пожал плечами Драгош. - Что? – рассвирепел Индро. - Да шучу я, - покачал головой слуга, - благородный пан Розенберг чтит рыцарский кодекс и никогда бы не согласился на моё разумное предложение избавить вас от бремени владения лошадью. Кобыла ждёт вас на выходе. Индро проследовал со Шмуэлем к выходу – к той самой калитке в конце извилистого коридора темницы, через которой его пыталась провести Роза. Лето стояло в самом разгаре – кузнеца тут же обдало жаром, а глаза словно выжгло раскаленным железом, и он в замешательстве их закрыл. Затем несмело полуоткрыл один глаз, позволяя зрению заново привыкнуть к дневному свету. Почему-то в душе не было радости от освобождения из плена – вместо желания запрыгнуть на Сивку и рассекать по просеке, как свободный человек, с ветерком, внутри была лишь пустота, словно он теперь и не он вовсе, а другой человек, которому веселье недоступно. - Поехали, Индро, - сказал ему Шмуэль, запрыгивая на лошадь, что была кузнецу незнакома. - Куда? – спросил его Индро, оседлав Сивку. - Следуй за мной, - велел брат, - кое-кто ждёт тебя за пределами Крумлова. - Ян? – спросил Индро, ощущая как сердце забилось быстрее. - Тшшш, - осмотрелся по сторонам Шмуэль. – Давай уедем сначала отсюда, потом и поговорим.   Они двигались на север, и к раннему вечеру добрались до Чески-Будеевице, где Индро уже бывал, - именно здесь он и познакомился с гетманом Вацлавом, Людмилой и её козлёнком. Интересно, как она сейчас поживает – получилось ли у неё вернуться на работу и прокормить детей. Нужно будет обязательно найти ее здесь, раз уж он в Будеевице. - Сюда, - сказал ему Шмуэль, указав рукой на старую таверну близ ратуши. – Мы почти приехали. - Ты там остановился? – спросил где Индро. Шмуэль мог уже не отвечать – на подъезде к месту кузнец увидел Яна, что встревоженно всматривался в горизонт, прислонившись спиной к стене таверны, и сердце его пропустило пару ударов, завидев пана. - Ян! – выкрикнул Индро, подъезжая на лошади. - Индро! – наконец-то заметил его пан. Лицо Птачека в одно мгновение переменилось: морщинки на лбу разгладились, губы расплылись в счастливой улыбке, а всё тело будто расслабилось - плечи опустились, напряжение ушло, и он уже бежал навстречу. Только Индро спешился с коня, как его сгребли в охапку и прижали к себе – от Яна всё так же сладко пахло, как и раньше, объятия были всё такими же крепкими, и кузнец потерся щекой о щеку пана, глубоко вдыхая родной запах. Через несколько мгновений он ощутил теплые мягкие губы на собственных – пан не удержался, поцеловал его прямо средь бела дня под неодобрение Шмуэля: - Фу! – вынес брат вердикт и отвернулся. Сладкие губы его из плена не выпустили – язык Яна прошёлся вдоль нёба, проворно залезая глубже. В душе будто разлили горячий мёд – поцелуй пьянил его до покалывания в кончиках пальцев, до дрожи в коленях. Господи!