The Red envelope

«Чёрт.» Эта мысль проносится в голове Уилла, когда через вереницу мельтешащих перед первым уроком одноклассников на него смотрят глаза цвета тёмного шоколада. Майк будет злиться. Да? Должен же. Пока он не выглядит злым, но, с другой стороны, они стоят по разные стороны оживлённого школьного коридора. Не самое подходящее место для выяснения отношений. Отлично. Ещё можно немного этого избежать. Уилл отклеивает кроссовки от грязного линолеума и ныряет в поток тел. Воздух пропахший тем особым школьно-коридорным запахом, причудливой смесью духов и одеколона, дезодоранта и лака для волос, пота, девичьего крема для рук и сладкого фруктового блеска для губ. А под всем этим сам запах школы. Мел, бумага, графит, пластик, гимнастические маты, старые кирпичные стены, покрытые полосами краски. Ему чудится, будто воздух ласкает его щеки, пока он расталкивает всех локтями, хотя скорости для этого маловато. Может, просто щёки пылают жаром. Его реакция застаёт врасплох его самого. — Что за фигня, чувак? Рука Майка замирает на циферблате замка. Он выглядит таким же ошарашенным грубым приветствием, как и Уилл.   — Чего? Беспокойное, клокочущее раздражение сжимается за рёбрами Уилла, поднимаясь выше, пока он стоит и смотрит исподлобья. Он даже сам не понимает, почему зол, пока снова не открывает рот.  — Я вчера ночью вызывал «Красный Код» по рации. На нашем канале. Лицо Майка вытягивается.  — Правда? — Да, — отрезает Уилл, — Правда. «Красный Код». Ты этого не слышал? — Нет, я… — Нельзя просто игнорировать «Красный Код», Майк. Таковы правила. — Чёрт. Майк проводит рукой по лицу. Когда он снова открывает глаза, Уилл замечает сероватые синяки под ними. И плачевное состояние его волос. И то, что он пытался ввести свой код на чужом шкафчике. Похоже, он спал не больше, чем Уилл. «Он прочёл его» — панически шепчет в глубине сознания Уилла маленький голосок. — «Должно быть, прочёл» «Ты этого не знаешь» — возражает он себе, пока Майк неловко пожимает плечами. — Чёрт, я… прости. Я вообще этого не слышал. Моя рация была выключена. Прости, что… всё в порядке? Что случилось? Уилл выдыхает. Нарастающая тревога в глазах Майка грозит снова разжечь в его груди гнев. С него хватит чрезмерной заботы и опеки в этой жизни, спасибо большое. Он заставляет гнев утихнуть. Сейчас не стоит затевать спор. Есть дела поважнее. — Всё нормально, — говорит он наконец. Затем, кивает головой на шкафчики, — Кстати, не тот шкафчик открываешь.  — Может, я хотел открыть именно этот. Может, я взламываю его. Ты не знаешь. — Планируешь залезть внутрь? — Ага, отличное место для сна. Никто меня не найдёт. Так и просплю до третьего урока. — Удачи в этом деле. — Уилл подпрыгивает на носках, поправляя рюкзак и смотрит, как Майк ловко вводит комбинацию уже у своего шкафчика. Он всё ещё зол. Но напряжение спало на пару градусов. Он встаёт рядом с Майком и они идут по коридору, уже по наизусть вызубренному маршруту. — Серьёзно, что случилось? Уилл уворачивается от футляра с тромбоном и обдумывает варианты. Это может быть его шанс вернуть письмо. Если Майк ещё не читал его, можно просто попросить, но если читал… очевидно, нельзя поднимать эту тему, если он уже прочёл. Но если не прочёл… — Ничего. Уилл ныряет в свой кабинет до того, как Майк успевает его расспросить и звонок ставит резкую и окончательную точку в их разговоре.

***

Полдня прошло, а конверта всё нет. Впрочем, Уилл и не рассчитывал его увидеть. Но всё равно время от времени поглядывает по сторонам на всякий случай. Вдруг, просто вдруг, Майк ещё не читал его. Может, он всё ещё лежит в рюкзаке нераспечатанный. Может, Уиллу достаточно на секунду нырнуть под стол, найти и забрать его, и… Нет, это глупо. Но от недосыпа эта идея показалась ему вполне адекватной не один раз. — Говорю тебе, выглядит офигенно! — Выглядит тупо. Дастин бросает на Лукаса убийственный взгляд. — О, конечно. Сражения на мечах, магия, Джоан Уолли, монстры, хоббиты, я уже упоминал Джоан Уолли? Но да, выглядит тупо. Я уверен. Конечно. Лукас закатывает глаза и наклоняется через стол, чтобы возразить. — Это не хоббиты. И ты вообще трейлер смотрел? Всё про то, как спасают какого-то младенца от злой королевы. Звучит как странный диснеевский мульт сомнительного качества. Это тупо. Компания изо всех сил старалась поддерживать разговор и вести себя так, будто они не ходят по тонкому льду. Поддерживать лёгкую болтовню не так уж сложно, когда вас всего шестеро, но сегодня беседа была чуть тише обычного. Майк и Уилл почти не разговаривали друг с другом и это выбивало всю группу из колеи. Дастин компенсировал это повышенной громкостью. Вчера все остались ночевать у Байерсов, кроме Майка. Даже Эл, которая почти каждую ночь проводит в своей комнате в доме Хоппера. Они просидели до неприлично позднего для учебного вечера часа, шепчась и хихикая, растянувшись по полу в комнате Уилла. Все остальные отключились около часу ночи. Уилл не мог заснуть ещё часа два. Лукас единственный, кто знал хоть какие-то детали. Уиллу не хотелось снова всё объяснять и Лукас не лез с расспросами. Компания знает лишь то, что Уилл как-то умудрился поссориться с Майком, и с тех пор, как они вчера вечером появились на его пороге, периодически кидают в его сторону сочувствующие взгляды. К настоящему моменту частота этих взглядов сошла на нет и Уилл был этому рад. Он был рад всех их видеть. Они невероятно помогли успокоить его близкую к панике тревогу и отвлечь от проблемы, но сейчас он просто хочет, чтобы все снова вели себя нормально. Он хочет притвориться, что ничего не происходит, что его жизнь не стоит на краю того, что может стать колоссальным провалом. — Ты вообще трейлер смотрел? Потому что, по-моему, ты процентов девяносто пропустил. — Полный улёт, — вставляет Уилл, и Дастин показывает на него раскрытой ладонью. — Спасибо, Уилл. Хотя бы кто-то со мной согласен. Кто-нибудь ещё? Майк? Голова Майка поднимается, его взгляд отрывается от крошечных котлеток на подносе. Он моргает, будто выползает из своих мыслей. — Что? — Боже, ты вообще в норме? Макс наклоняется сидя рядом с Лукасом, — Он на математике тоже так зависал. Майк скривился. — Неправда Она насмешливо приподняла бровь, опустила глаза к своей еде и пробормотала что-то ехидное себе под нос. — «Уиллоу», — подхватывает Дастин, явно стремясь вернуть разговор в нужное русло. — Выходит в следующем месяце. Ты с нами или нет? Майк ухмыльнулся. — С вами. Однозначно с вами. — Видишь? — Дастин толкает Лукаса, и тот поднимает руки в знак капитуляции. — Это офигенно. Говорил же. Сражения на мечах, магия и Джоан Уолли. — Это вообще кто такая? —бормочет Лукас отпивая молоко. Дастин делает жест, будто его ранили в самое сердце. — Самая прекрасная женщина на планете! — Его новая пассия из мира знаменитостей,— вставляет Майк, наконец-то достаточно включившись, чтобы присоединиться к разговору. — Не волнуйся, он скоро о ней забудет. У него новая появляется каждые две недели. — Неправда. Эл, разве у меня так? Эл, которая молча читала рядом с Майком, твёрдо кивает, не поднимая глаз. Уилл абсолютно уверен, что она одновременно и читала, и следила за разговором, и, вероятно, делала ещё кучу всего параллельно. Она пугающе крута в этом плане. Дастин откидывается на спинку стула с недовольным вздохом. — Вы, ребята, бесполезны. Макс стащила горсть картошки фри у Лукаса, пока тот смеялся. Уилл мельком посмотрел на Майка, готовый разделить с ним улыбку по поводу драматизма Дастина, и обнаружил, что Майк уже смотрит на него. Его бутерброд замирает на полпути ко рту, дыхание перехватывает от того выражения, которое он мельком уловил на кратчайший миг, но оно уже исчезло. Майк отворачивается. Но оно было. Всего на секунду. Что бы это ни было. Волосы Майка всё ещё взъерошены. Даже сильнее, чем утром, если такое возможно. Будто он всё время проводил по ним рукой. Тёмные волны торчат в разные стороны и слегка подрагивают, когда он говорит. Он выглядит ужасно. Помятым, измотанным и смертельно уставшим, и не в милом смысле. Майк никогда не был из тех парней, которым легко сходит с рук вид «только что свалился с кровати», растрёпанный, небрежно-сексуальный. Вот Ривер Феникс в этом мастер. Уилл зажимает хлипкую соломинку от пакетика с соком между зубов и ещё раз небрежно смотрит на своего лучшего друга. Всё равно симпатичный, решает он, а затем качает головой упрекая самого себя. Где-то в девятом классе Майк резко вытянулся, пережив серию стремительных скачков роста, детская полнота с его лица исчезла почти за одну ночь. Его волосы, казалось, устроили личное восстание, постепенно превращаясь из слегка волнистых в пушисто-волнистые, а затем в волнисто-кудрявые. Брови стали тёмными и немного неуправляемыми. Его руки, ноги и вообще всё остальное так до конца и не «догнали» его рост, из-за чего он постоянно спотыкается на ровном месте. Но кроме этого, Майк всё тот же искренний, общительный чудак, которого Уилл всегда знал. Те же веснушки повсюду, на носу, на руках, даже на тыльной стороне ладоней, такие светлые, что нужно присмотреться, чтобы заметить. Те же круглые, тёмные глаза. Острые скулы и сужающийся подбородок. Полные губы, которые становятся нежно-розовыми после того, как он их покусывает. Всё это Уилл замечал и запоминал годами, только чтобы практиковаться в набросках. Разумеется. Ничего больше. Ложь настолько истончилась, что он едва уделяет ей внимание. Сейчас это скорее рефлекс, чем что-либо ещё, что-то оставшееся с тех времён, когда он был младше, как тесная обувь где-то на задворках шкафа или любимые в средней школе книжки в мягкой обложке, теперь пыльные и полузабытые на полке. Конечно, он просто запоминает черты Майка, чтобы их рисовать. Конечно, нет тут ничего другого. Конечно, он не влюблён в своего лучшего друга уже много лет. Конечно, это нормально. Конечно, он нормальный. Уилл на автопилоте собирает вещи, когда звенит звонок и ученики вываливаются из столовой. Он плывёт в хвосте группы, уже не обращая внимания на разговор. Уилл перестал надеяться на нормальность очень давно. Он держался за последние ниточки надежды до двенадцати, твердя себе, что всё в порядке, с ним всё в порядке, это пройдёт. Сюрприз. Не прошло. А потом появилась Изнанка. Демогоргоны. И ещё год спустя Истязатель разума. И нормальная жизнь уже не была привилегией, на которую он мог надеяться. Где-то в канцелярии по учёту посещаемости кто-то громко включил радио. Наверное, скучающий помощник или та молодая секретарша с очень-очень длинными розовыми ногтями. Голос Уитни Хьюстон следует за ними по коридору, словно издеваясь над Уиллом, пока он шагает рядом с Майком, достаточно близко, чтобы их локти сталкивались. «Я знаю одного парня, он тот, о ком я мечтаю Заглядывает в мои глаза, уносит в облака Ох, я теряю контроль, кажется, мне этого мало Когда я просыпаюсь от мечтаний, скажи, это правда любовь?» Уилл упрямо делал вид, что ничего не происходит. И Майк упрямо делал вид, что ничего не происходит, тоже. Кажется, это единственный логичный путь. Понятно же, что никто из них не может просто перегнуться через обеденный стол и сказать: «Так, насчёт того письма. Поболтаем? Что думаешь насчёт субботы? Замахнемся на что-нибудь судьбоносное или выберем более безопасный вариант?» Майк не может завести этот разговор прямо сейчас. Он думал об этом весь день, ну, а если честно, последние часов восемнадцать, и всё ещё не знает, что думает. Сейчас он едва может заставить свой мозг выдавать связные мысли, не то что произносить их вслух. К тому же, Уилл всё ещё зол на него за выключенную рацию. Так что, впервые в жизни Майк молчит. Ребята знают, что что-то не так, конечно знают, они не глупые, но никто ни слова не говорит до тех пор, пока после обеда Лукас не подкрадывается к нему на пятом уроке и не спрашивает. — Так, что происходит? — Всемирная история, — невозмутимо парирует Майк и пытается его проигнорировать. — Ты знаешь, что я имею в виду. — Лукас придвигает стул ближе и понижает голос, чтобы слиться с общим гулом в классе. — Между тобой и Уиллом. Лёгкая дрожь от неожиданности заставляет пальцы Майка дёрнуться. Он резко поворачивается к другу. — Что ты имеешь в виду? Лукас поднимает обе руки в успокаивающем жесте. — Ничего, чувак. Вы двое странно себя ведёте, вот и всё. Майк снова смотрит на свой рабочий лист, пульс немного успокаивается. Кто-то через всю комнату выкрикивает шутку, нашпигованную пошлыми намёками, и громкость в классе взлетает, когда все смеются. Но Лукас остаётся сосредоточен на Майке, даже не притворяясь, что работает над заданием. — Ты сделал шестой номер? — говорит Майк. Лукас игнорирует его и вместо этого спрашивает. — Так вы поссорились? — Думаю, это майя. Я всегда путаю их с инками. — Из-за чего? — Которые из них были в Северной Америке? — Майк. — Ты поможешь? — Майк. — Лукас уже раздражён и это делает его голоса на градус ниже. Он ждёт, пока Майк посмотрит на него, чтобы продолжить. — Ты злишься на Уилла? Ну, серьёзно злишься? Потому что он, кажется, так и думает. Ох. Что-то в животе Майка болезненно сжимается. Вина, возможно, и ещё с двадцать других чувств. Он из-за всех сил пытается это чувство проглотить, — Нет, а что? Лукас пожимает плечами и наконец возвращается к своему заданию. — Я же сказал. Вы двое странно себя ведёте. А когда вы ссоритесь, вся команда сходит с ума. — Мы не ссоримся. — Может стоит сказать это Уиллу. Майк постукивает карандашом по бумаге, уже не думая о майя.

***

— Эй, — зовёт Майк и Уилл оборачивается. — Эй. Позднее послеполуденное солнце косыми лучами врывается в школу сквозь окна, превращая весь вестибюль в душное, золотистое марево, несмотря на пронизывающий ветер на улице. Школа комфортно пуста, но не безлюдна, признаки жизни разносятся эхом из каждого коридора. Учителя и сотрудники канцелярии заканчивают работу. За приоткрытыми дверьми болтают участники послешкольных клубов. Где-то в коридоре музыкальных классов одиноко и печально тянет гобой. И драматический кружок, и команда по лёгкой атлетике, которые, по счастливой случайности, конечно, заканчивают примерно в одно и то же время каждый понедельник и среду. Майк отталкивается от стены, к которой прислонился пока ждал. — Подбросить? Может, Уилл колеблется на секунду дольше обычного. А может, это Майку кажется. Так или иначе, всё заканчивается прежде, чем он успевает об этом подумать. — Конечно. — они устремляются прямиком к дверям. — Сегодня не было никаких катастроф реквизитом? — Увы, нет. Хотя Анна чуть не свалилась со сцены. Забыла, где край. — Вы уже на сцене репетируете? — Только начинаем, да. А у вас кто-нибудь блевал? — Не-а. — Вау, это типа целая неделя подряд без блевотины. Разве это не рекорд? Уилл ухмыляется и толкает его локтем. — Нет. Это было буквально один раз. Ты представляешь это так , будто у нас на каждой пробежке люди блюют фонтаном. — Разве не так? Потому что мне кажется, это очень хорошо описывает бег. — Говори за себя, спагетти-ножки. Майк пытается изобразить обиду. Потом не выдерживает и хохочет. — Прости, какие-ножки? — Просто говорю. Бегаешь ты паршиво.. — Ладно, но я всё ещё могу поднять Мелиссу Итон и раскрутить её в костюме, и чтобы ты знал, эти костюмы ни разу не лёгкие, и ни разу не удобные для движений. Они уже на полпути через парковку, ледяной ветер пробирается прямо под воротник Майка и за шиворот, заставляя его вздрогнуть. У Уилла, набросившего куртку поверх спортивной формы, мурашки бегут вверх и вниз по шее. Он искоса смотрит на Майка, когда они подходят ко второй машине Уилеров. Она была Нэнси, пока та не уехала в колледж. Теперь на ней ездит Майк, при условии, что его маме она в тот день не нужна. Это уродливая «Тойота» со скошенным носом, уже наполовину развалившаяся и выкрашенная в странный оттенок бежевого. Тканевые сиденья порваны и прожжены сигаретами предыдущими владельцами. Она кашляет и скулит, если приходится заводиться на холоде. Его отец купил её пятыми руками у друга по работе. Майк её обожает. — Ты не можешь поднять Мелиссу Итон. Она же, типа, такого же роста, как ты. — Могу. Я должен. Это часть сцены. Наступает пауза, пока Майк достаёт ключи и открывает машину, просовывая руку внутрь, чтобы открыть пассажирскую дверь с той стороны. Иначе она не открывается. Затем Уилл просто вздыхает и залезает внутрь. Они объезжают школу где Уилл выпрыгивает, хватает свой велосипед со стойки и без церемоний засовывает его в багажник. Месяцы практики превратили эту неловкую процедуру в новый навык, и вскоре они уже трясясь выезжают с парковки и удаляются от школы. Машина очень медленно набирает скорость и они всё ещё плетутся в приятном, неторопливом, мучительно медленном темпе пенсионера, когда проезжают мимо того дерева. Майк смотрит на него, пока не приходится снова смотреть на дорогу, чтобы не врезаться. Что-то в этом дереве заставляет его сознание гиперфокусироваться на Уилле. Сиденье машины внезапно кажется ему прохладной, влажной корой дерева и он ёрзает. Это первый раз, когда они остались наедине со вчерашнего дня. Первый раз, когда у них появилось какое-то уединение с тех пор, как Майк прочитал письмо. Они подъезжают к знаку «стоп» и Майк задерживается, пару лишних секунд проверяя дорогу справа. Уилл как раз оказывается прямо у окна. Так что Майка нельзя винить за то, что его взгляд на мгновение задерживается. Так всегда и было. Он просто случайно смотрит на Уилла. У него просто случайно теплеют щёки и появляется странное чувство в глубине живота безо всякой причины. Всё это случайно. Ничего не значит. Не может ничего значить. «Не обязательно, чтобы всё было так» — нашептывает ему надоедливый, настойчивый голосок, и так же, как всю ночь и весь день, он твёрдо его игнорирует. Но тщетно. Та беспричинная краска и тёплое трепетание возвращаются. Уилл развалился в потёртом сиденье, лениво играя с кнопками радио. Хокинс ловит от силы четыре станции в хороший день, и в данный момент все они либо крутят рекламу, либо говорят о погоде. Лёгкая гримаса хмурит брови Уилла. Он любит слушать в машине музыку. Это, по крайней мере, никогда не менялось. Хотя другие вещи определённо изменились. Уилл уже не совсем тот невысокий мальчик, что чудесным образом вернулся к жизни в 1983 году. Его характерная стрижка «под горшок» дело прошлого. Она ему надоела в начале девятого класса. Стрижка, немного геля, и дело с концом. Теперь он зачёсывает волосы на бок, убирая чёлку в сторону вместо того, чтобы оставлять её ровной линией поперёк лба. Даже сейчас, после долгой и ветреной тренировки, его волосы обрамляют лицо мягкой чёлкой. Гель, которым он укладывал волосы, сдался давно, и чёлка падает на лоб, влажная от пота. Майк поворачивает за угол. Его лицо. Лицо Уилла тоже немного изменилось. Оно, может, чуть шире, а может, это просто более зрелые черты создают такое впечатление. У него всегда были черты, которые каким-то невозможным образом балансировали на грани между мягкими и резкими. Но несмотря на подтянутые, сильные конечности, развившиеся за годы бега, и на ненавязчиво стильную стрижку, и на стабильный скачок роста, который всё же оставил его на три дюйма ниже Майка. Несмотря на всё это, Майк никогда не мог смотреть на Уилла и не видеть того же самого мальчика, с которым подружился, когда им было по пять лет, один пухлый, другой тощий. Он смотрит на Уилла и видит своего напарника, ничего проще или сложнее этого. Своего приятеля в поездках. Своего союзника. Лучшего друга. Того, на кого можно положиться. Того человека, к которому он был ближе всего почти всю свою жизнь. Карие глаза, каштановые волосы, две маленькие родинки чуть в стороне от кадыка. В обычное время Майк давно бы уже затормозил этот поезд мыслей. Запихнул бы его в дальний угол сознания и заставил бы себя открыть рот и болтать о чём угодно другом. Сегодня он смотрит, как проплывают окраины Хокинса, и погружается в эту мысль, как в горячую ванну. Она согревает его, сердце радостно растягивается в своих обычно тесных пределах в груди. Уилл, с его никогда не умирающей любовью к клетчатым рубашкам, цветными карандашами, всегда спрятанными в рюкзаке, и вечно меняющимися зелёно-карими глазами, которые видят гораздо больше, чем он показывает. Уилл, который всегда старается говорить правду, даже когда это ему невыгодно. Уилл, с его тихим мужеством, ловкими пальцами и восторженными объятиями в моменты победы. Уилл, который нравится ему. В которого он влюблён. Уилл, его лучший друг с пяти лет. Который Майку... Он так сжимает руль, что костяшки белеют, говорит себе не быть трусом, и додумывает мысль. Уилл, в которого Майк влюблён. Его любовь. Любовь, которая просит стать его парнем. — Ты в порядке? Майк возвращается в настоящее, мгновенно благодаря судьбу за то , что он столько раз ездил по этой дороге, что мог бы сделать это с закрытыми глазами. Как старая лошадь, его дерьмовая, идеальная маленькая первая машина знает путь. Они как раз подъезжают к повороту на длинную подъездную дорогу Байерсов. — Да, прости. Задумался. Прямо как весь остаток дня. Уилл даже не кивает. И внезапно Майк понимает. Они оба думают о письме. Уилл каким-то образом знает, что он его прочитал. То признание, то предложение, оно здесь, в тишине между ними, занимает место, наполняет машину. Это скользкое чувство, как пытаться свести вместе два положительных полюса магнита. Оно висит в воздухе, ясное и яркое, как цвет самого конверта, но никто из них не решается что-либо сказать. «Суббота» — напоминает себе Майк. — «В 14:00. В «Замке Байерс». Где тебе абсолютно нельзя с ним встречаться. Ты уже решил. Это может всё разрушить.» Он не может рисковать этим. Что напоминает ему... — Я не злюсь, — произносит он и Уилл впервые поворачивается, чтобы посмотреть прямо на него. — Что? Они подъезжают к лужайке перед домом Байерсов, но Уилл не двигается. Майк ставит машину на парковку и изо всех сил старается выловить взгляд лучшего друга. — Я не злюсь. На тебя, — уточняет он. — Прости, если показалось... Я имею в виду... Я был таким козлом. Сегодня. И вчера. Не стоило выключать рацию, это было глупо. Я не пытался тебя игнорировать. На лице Уилла появляется выражение, которое Майк не может точно определить. Его губы искривляются в лёгкую улыбку и голова наклоняется, будто он что-то обдумывает. Если бы Майку пришлось это как-то назвать, он бы сказал, что Уилл выглядит... надеющимся. — Да. Ты был таким козлом. — выражение сменяется обычной улыбкой. — Наверное, я тоже. Майк пожимает плечами. Такое же скользкое притяжение-отталкивание снова проносится между ними, что-то понятное, но невысказанное, непризнанное. Так же быстро что-то другое внезапно подкатывает к его горлу. Пробивается мимо коренных зубов и замирает прямо за губами. Он откидывается на сиденье и удивляется, когда именно он так далеко перевесился через центральную консоль. Сердце бьётся о рёбра, он сглатывает то, что собирался сказать. Оно сдаётся не без боя. «Ещё не время» — говорит он себе.— « Ещё не время.» «Вообще никого не время» — поправляет он себя. «Но ты уверен? Ты уверен?» В тумане он бормочет «Увидимся», ждёт, пока Уилл достанет свой велосипед и отъезжает. Уже на полпути домой, прежде чем смог по-настоящему легко дышать. К тому времени, как он добирается до своей комнаты и плюхается за стол, он принимает решение. Он не может продолжать в том же духе. Он не может вечно этого избегать. Он не его отец. Он не трус. Он не собирается убегать от этого. Ясно, что не может. Оно продолжает его настигать, особенно после вчерашнего. Так что он встретится с этим лицом к лицу. Как бы ни закончилось, он встретится. Это меньшее, что он может сделать. Он не может продолжать снова и снова и снова лгать себе, притворяясь, что ничего не происходит. Не после того, как он был так, чёрт возьми, близок к тому, чтобы всё сказать в машине только что. Как ракушки на дне озера, взбаламученные штормом, письмо Уилла взбаламутило всё, что Майк так усердно пытался скрыть. И только что, таясь так близко к поверхности, они почти снова вырвались наружу. «Я хотел его поцеловать.» Это одновременно и факт и осознание. Сидя там под ранневесенними ветвями на лужайке перед домом Байерсов, в доставшейся от сестры машине, что-то в нём больше всего на свете хотело перегнуться через ручной тормоз и... Он вскакивает на ноги и начинает ходить. Ходить. Ходить. ...мне нравится твоё лицо Твои губы... Затем он садится. Достаёт из рюкзака лист бумаги, несколько раз щёлкает механическим карандашом. И пишет. Никакой лжи, без колебаний. Просто слова из головы на бумагу. Как черновик для кампании или сюжеты. Он пишет быстрее, чем успевает думать, чтобы не анализировать слова слишком сильно. Что мне в тебе нравится: – Ты пытливый, любознательный и умный – Ты ниже меня. Я знаю, ты это ненавидишь, но мне это всегда казалось милым. Извини. – Ты много жестикулируешь, когда увлекаешься – Ты кажешься таким невинным, но раз в год говоришь что-нибудь, что шокирует почти всех, и это потрясающе и обычно уморительно – Ты рисуешь каракули везде, на всём, всё время – Ты всегда рядом, что бы ни случилось, даже когда я этого не очень-то заслуживаю. – Ты иногда напеваешь себе под нос, если глубоко задумался или ушёл в свой мир, обычно когда рисуешь – Ты красивый (Примечание: Мне кажется, ты, возможно, активно пытаешься меня убить, потому что у меня, кажется, сердечный приступ, пока я это пишу. Это твоя вина. Я виню тебя в этом.) – Я могу с тобой разговаривать. С самого детства это было то, что мне нравилось. Мы можем рассказывать друг другу всё. – Ты всегда собираешь разные мелочи вроде полароидов, крышек от бутылок и билетов в кино – Ты всегда очень добрый и принимаешь людей такими, какие они есть, несмотря ни на что – Ты смелый. (Ты смелый. Хватит говорить, что это не так.) – Я никогда не знаю точно, что у тебя в голове. Это интересно. Я просто чувствую, что там много глубоких мыслей. Надеюсь, это не звучит жутко. – Ты всегда смотришь на звёзды. Ты любишь космос. Думаю, если бы мог, ты бы жил там. – Ты так сильно любишь музыку – Ты... Майк делает паузу, пытаясь сформулировать, что хочет сказать. Живучий? Выживший? Да, но не это он хочет сказать. Уилл – это свет. Он полон света. Он всегда таким был. Даже после всего он не перестал светиться. Он не утратил ту мягкость, ту доброту. После боли, страданий, одиночества и тьмы он всё равно вставал и снова улыбался. Он всё ещё даёт людям шанс, когда может. Он всё ещё верит, что люди по своей природе хороши и что завтра может быть светлее. – Ты – свет, — пишет Майк, но в момент глупого, слащавого, искреннего чувства стирает это размазанным пятном и пишет вместо этого, – Ты – моё солнышко. Он проводит около минуты, просматривая список, коротко кивает себе и затем говорит вслух. — Пошёл ты. Потому что это становится сложнее, чем он думал.