The Red envelope

Календарь на кухне Байерсов исписан лёгким, размашистым почерком Джойс. Приёмы, подмены, дни рождения, памятки. Первую половину месяца методично перечёркивали день за днём. Сегодня суббота. Семнадцатое апреля 1988 года. Время 9:18 утра. Кофемашина ворчит и булькает, наполняя кухню насыщенным запахом. Кофейник стоит в самой гуще утреннего света, льющегося из окна, и солнце разжигает в его глубине густой, тёплый цвет, медово-янтарный, почти что шоколадный. Прямо как глаза Майка на свету. Уилл спал отвратительно, но он был полон решимости выспаться. Полон решимости отдохнуть. Быть бодрым и собранным. Он очень старался. Лёг сразу после десяти, но всё равно он только и делал, что тревожился, и проваливался в забытье, беспокойно ворочаясь от одного полусна-полукошмара к другому. «В общем и целом» — думает он, наливая себе кружку,— «В сумме набралось часов шесть, урывками. Не так уж плохо, учитывая обстоятельства.» Выспаться - Выполнено. Вроде как. Переходим ко второму пункту. У него есть целый план. Это было всё, что он мог сделать вчера, после книжного. Он не мог сосредоточиться, не мог усидеть на месте, не мог заглушить лихорадочный бег мыслей. Поэтому он планировал. Ему требовалось обеспечить себе максимальные шансы на успех. А значит подготовиться основательно. Пока он ещё в пижамных штанах с «Звёздными войнами» (спасибо, мам) и потёртой футболке. Обычная субботняя утренняя экипировка. Кухонное окно приоткрыто, впуская прохладный утренний воздух, а с ним и птичью трель. На ветках дерева во дворе порхают пара зябликов и одна очень упитанная зарянка. В кухню входит Джонатан, выглядя так, будто упомянутые птицы свили гнездо в его волосах, и наливает себе кофе. Ощущение будто это самая обычная суббота. Бред. Сегодня тот самый день. Та самая суббота. День, который может изменить его жизнь. Возможно, к лучшему. Но скорее всего к худшему. Практически наверняка к худшему. Он может потерять лучшего друга. Может разрушить всё между ними. Сделать всё странным, неловким, другим. С другой стороны...Он едва смеет об этом думать. Он может... они могли бы... ну. Хотя и маловероятно, технически это не невозможно. И от этой мысли у Уилла ёкает в груди. Разве мир не должен измениться? Стать больше, весомее, величественнее? «Именно таким и было то объятие» — размышляет Уилл, делая долгий глоток кофе. Оно было тёмным, насыщенным и горьким. Уилл прокатывает этот вкус по языку. Три года назад, когда он начал глушить кофеином хронический недосып, он сыпал в кофе сахар и лил сливки. Теперь пьёт чистым. Объятие было таким. Большим, величественным, значительным. Он задумывал его как прощание, на всякий случай. Последняя капля физической близости и тепла, прежде чем всё рухнет. В зависимости от того, как пройдёт сегодняшний день, это мог быть его последний шанс, и он это знал. Возможно, это был последний раз, когда он мог обнять Майка. Или даже просто прикоснуться к нему. И там, в медово-золотом свете книжной витрины, под тонким холодным дождём, стекавшим за воротник, Уилл обнял Майка изо всех сил. Вдохнул запах его кожи...янтарь и гвоздика старого доброго мыла Old Spice, свежие, чуть травяные ноты смягчающих салфеток из сушилки Уилеров, сладковато-пряно-древесный шлейф одеколона, который тому купил на Рождество отец. А под всем этим один аромат, который никогда по-настоящему не менялся. Такой лёгкий, что его едва можно было уловить, но такой знакомый, что Уилл не мог его не узнать. Запах, который был просто... Майком. Что-то вроде нагретой солнцем кожи, новой одежды и мягкого мускуса. Уилл вдохнул, вдохнул глубже и попытался запечатлеть это в памяти. На случай, если этот момент окажется последним счастливым воспоминанием о лучшем друге. А потом он ушёл. И не оглянулся. Иначе он натворил бы глупостей, в этом он был уверен. Господи. Уже 9:21. Уилл отчаянно хочет, чтобы это утро тянулось вечно, навсегда отдаляя два часа дня. И отчаянно хочет промотать время прямо до без одной минуты двух и просто покончить с этим. Но начинать какие-либо приготовления сейчас слишком рано. Впереди больше четырёх часов, да и мама с братом ещё дома. Уилл смотрит на Джонатана поверх кружки надеясь, что брат не передумал и не решил остаться дома. Он рассчитывал, что дом будет в его полном распоряжении для подготовки и чтобы избежать вопросов. Хоть и выходные, Джонатан всё равно планировал съездить в кампус встретиться с друзьями и позаниматься. Он ездит в колледж около часа в одну сторону, вместо того чтобы платить за жильё. Денег у них и так нет. И вкалывает, чтобы заработать на бензин. Уилл кривится, допивая последние глотки кофе. Теперь, когда он об этом подумал, ему действительно слегка совестно, что на этой неделе он почти не проводил время с Джонатаном. Он был слишком поглощён собственными мыслями, чтобы даже спросить, как идут занятия, или разговаривал ли он недавно с Нэнси. Он знает, что Джонатан скучает. Нью-Йорк далеко. Но ей предложили солидную стипендию, и этот университет ей идеально подходит, что тут ещё скажешь? Поэтому Уилл ставит кружку и следующие минут двадцать досаждает старшему брату. Удобный способ отвлечься от всего остального. Их мама появляется на кухне где-то в середине этого процесса, рассеянно улыбается их перепалке и просит помочь поискать ключи. Уилл находит их в углу стойки. К тому моменту, как Джонатан неспешно выходит за дверь с куском тоста в зубах, утро уже не кажется таким сюрреалистичным. И Уиллу удаётся сократить время, отделяющее его от двух часов дня. Джойс уже собралась на свою десятичасовую смену, но замерла в кухонном проёме. — Уилл? Он отрывает взгляд от собственного тоста. — Да? У неё опять этот взгляд. Та морщинка тревоги у глаз. Та лёгкая улыбка, пытающаяся скрыть напряжение на лбу. Но Уилл знает, что он прямая причина как минимум части этих морщин и седины, которая уже коснулась ее висков, так что он не может на неё всерьёз злиться. — Всё в порядке? — она подходит, чтобы сжать его плечо. — Какие планы на день? Значит, она раскусила его маску беспечности. Конечно, раскусила. — Да, нормально. Нет никаких... — комок стыда уже подкатывает к горлу, но он сглатывает. Мать поправляет ремень сумки, глядя на него чуть наклонив голову, волосы собраны в полурастрёпанный пучок у затылка. Он обязан ей жизнью, не раз и не два. И он знает, что её беспокойство имеет веские причины, как бы оно его ни раздражало. Он может доверить ей правду, хотя бы полуправду. — А может и есть, — говорит он после паузы. — Просто... сегодня, в общем, важный день. — Правда? — она сжимает плечо чуть сильнее, прежде чем отпустить, с улыбкой, сморщивающей нос. — Что планируешь? Что-нибудь интересное? Уилл вдыхает, раздумывая, прежде чем снова встретиться с её взглядом. — Сегодня... ну, я кое-что запланировал. Важное. Может, всё пройдёт хорошо, но я не... то есть, есть большая вероятность, что... не пройдёт. Ничего опасного, правда! — спешит он её заверить, заметив, как её брови сходятся. Она переносит вес на другую ногу, осматривая его. В её глазах мелькает понимание, и не в первый раз Уилл задаётся вопросом, знает ли она о нём. Или хотя бы догадывается. — Всё так загадочно, — дразнит она. Проверяет почву. Но легко, без давления. — Совершенно секретно, — соглашается он, лишь наполовину шутя. Затем, бросает взгляд на часы,— Ты опоздаешь. Она кивает, но не делает идёт к двери. — Приду и расскажешь, как всё прошло, — говорит она. Да, вот оно. Та осторожная нотка в голосе, будто она пробует воду на вкус. Идёт по острию ножа. Именно этот тон и заставлял Уилла подозревать, что она что-то знает. — Иди, — уклоняется он со смешком. — Опоздаешь. Ты же знаешь, каким Дональд становится в такую погоду. Погода сегодня не такая уж и холодная, но она не спорит. Уходит. И Уилл остаётся с недоеденным тостом и четырьмя часами наедине с собой.

***

Он продержался почти два часа, капризно переключаясь между рисованием, просмотром телевизора, чтением новой книги, расхаживанием по заднему крыльцу, уборкой без причины и очередной чашкой кофе. Потом терпеть стало невозможно. Нужно было действовать. Он начинает с того, что включает радио. Всегда радио, не так ли? Оно было его постоянным спутником во всём этом. Оно наполняет пустой дом успокаивающим фоновым шумом, пока он занимается делом. Вода, хлещущая из душа, сначала почти обжигает, смягчается до тёплой лишь тогда, когда кожа Уилла уже покраснела от жара, и медленно остывает, пока по телу не идут мурашки. Он использует практически всё по два раза, включая маленькую баночку маминого скраба с сахаром, на которой написано «невероятно гладкая кожа!». Почти сразу он об этом жалеет и следующие несколько минут пытается смыть его куском мыла Ivory. «Никогда больше» — думает он и пытается посмеяться над собой, а живот скручен ползучим нервным напряжением. Однако он не один раз крадёт немного кондиционера, хоть на то, чтобы его смыть в становившейся всё холоднее и холоднее воде, уходит, кажется, целых пять минут. Стойка звенит, когда он срывает с неё полотенце. Холодная вода заставила зубы сжаться, и он плотно закутывается в старую желтоватую ткань. Ладно. Душ – Выполнено. Вообще-то, учитывая, сколько времени он там провёл, можно ставить две галочки. На часах — 12:19. Они лежат на краю раковины, перекосившись на бок, и он клянётся, что слышит их тиканье даже сквозь треск радио на полу. Сейчас как раз рекламная пауза. Одна и та же реклама Coca Cola играет в третий раз с тех пор, как он зашёл в душ. Вода с волос, прилипших ко лбу, капает на глаза. Он отбрасывает их назад с долгим выдохом. Он наделал глупостей. Он позволил себе надеяться. Ничто не может снять напряжение, пробегающее вверх-вниз по его телу. Ни долгий душ, ни глубокие вдохи, ни радио. Но всё равно он чувствует что-то. Тот самый маленький, яркий огонёк надежды, ровно горящий прямо между лёгкими. Он прекрасно знает, что просто готовит себе почву для разочарования. Знает, но не может остановиться. Не может перестать думать о том, что может приобрести, равно как и о том, что может потерять. Не может перестать это представлять. Это более чем маловероятно, но... технически не невозможно. Есть маленькая вероятность, крошечная, но существующая...что он... что к концу дня... К концу дня у него может появиться парень. К концу дня у него может появиться парень. И не просто какой-нибудь парень, a Майк. О котором он грезил годами. По кому плакал в Изнанке. Который не оставил его, когда напал истязатель. Майк, который упрям и терпелив и порой любит всё контролировать. Который своеволен, неряшлив и эмоционален, но невероятно нежен с теми, кто ему дорог. Майк, который никогда не боялся давать людям шанс, который, несмотря ни на что, всё ещё видит в мире врождённую доброту, который носит сердце на руках, живёт громко, смеётся громко, любит яростно. Всего на мгновение Уилл позволяет себе погрузиться в это беспокойное, счастливое щекочущее чувство надежды, засевшее где-то в груди. Он позволяет себе это представить. Согревшись после душа, Уилл вытирается и использует, возможно, больше лосьона, чем нужно, чтобы успокоить покрасневшую кожу. Скраб определённо был ошибкой. Он использует зубную нить. Чистит зубы. Дважды. Несколько секунд колеблется, прежде чем ополоснуть щётку под водой и провести ею по губам маленькими кругами, совет, который он как-то мельком увидел в журнале и который, судя по всему, делает губы мягче. Он чувствует себя глупо. Но ему нужна любая помощь. Он не может толком сказать, стали ли губы мягче, но в итоге они кажутся сухими, так что он наносит гигиеническую помаду. Лёгкий, сладковатый мятный вкус, дешёвый, который продают у кассы прямо рядом с шоколадками и жвачкой. Следующие шестьдесят минут словно искривляют время. Каждая отдельная минута тикает с мучительной медлительностью, отмеряемая ровным биением его часов, и всё же сам час проскальзывает едва заметно. Так много всего нужно сделать, Уилл даже не уверен, успеет ли он к сроку, и так мало всего, что он не знает, куда себя деть. Два часа дня ещё так далеко, и так близко, что хочется сесть и закричать. Он расчёсывает волосы, пока они ещё влажные, укладывает их тщательно, с особой осторожностью нанося немного геля. Сегодня всё должно получиться идеально. Конечно, не получается, но выходит достаточно близко, и он боится слишком много с ними возиться. Он подстригает ногти, отчасти потому, что они уже обтрепались, отчасти просто чтобы убить время. Одежду выбирает обдуманно. Ничего кардинально отличного от обычного, но чуть получше. Чуть собраннее. Та самая рубашка, что сидит на нём особенно хорошо, так, что, возможно, делает его чуть выше, чуть взрослее. Те джинсы, что ещё довольно новые, не короткие у щиколоток, что удобно сидят на бёдрах. Тёмно-зелёная куртка-бомбер, про которую мама всегда говорит, что она подчёркивает зелёный в его карих глазах. Потрёпанные коричневые ботинки со шнуровкой до щиколотки. И, конечно, его часы, которые отец прислал ему на Рождество пару лет назад. Он наносит немного одеколона, который купил давно и использует раз в год по обещанию. Что-то вроде аромата можжевельника, хвойный, свежий, мужественный. Выпивает стакан воды. Засовывает в рот пластинку Juicy Fruit, слишком взвинченный, чтобы действительно почувствовать вкус. Одеться – Выполнено. Он ходит взад-вперёд между ванной, своей комнатой и кухней, выискивая, что бы ещё такого сделать. Заканчивает раскладывать вещи на столе. И вот уже 13:32. Уилл бесцельно ходит по кругу, глаза почти прилипли к циферблату часов. Он закрывает кухонное окно и убирает свою тарелку с завтраком. 13:38. Звонкая рок-песня на радио сменяется аккордами, под которые диктор объявляет следующую композицию. «Glory of Love» Питера Сетера. Уилл фыркает. Он всегда считал эту песню чрезмерно пафосной. Хотя Эл её обожает, а значит, вся команда её выучила наизусть. Теперь Уилл не может решить, издевается над ним вселенная или пытается каким-то ужасным способом подбодрить. Он застывает посреди коридора, уставившись на переносной радиоприёмник, всё ещё лежащий на полу в ванной. Его взгляд проходит сквозь него и устремляется в пустоту. «Ты не даёшь мне упасть, ты помогаешь пройти сквозь всё, — завывает Питер Сетера, — я всегда силён, когда ты рядом, ты всегда был мне нужен, я бы никогда не справился один». Он больше не может это слушать. Правая рука Уилла тянется к регулятору через метры пустого пространства, и песня обрывается с лёгким электрическим щелчком. Он моргает. Маленький красный огонёк в углу радио гаснет. «Наверное, сели батарейки», — думает он, опуская руку. На краю сознания скребётся какое-то ощущение, назойливое, как чувство, что ты что-то забыл, но ухватить его не получается. Он смотрит на часы. 13:41. И тут же, прямо на глазах, 13:42. Переступив через замолкнувшее радио, Уилл в последний раз смотрит на себя в зеркало, поправляет рубашку, без нужды отбрасывает волосы, делает долгий вдох и поворачивается к двери.

***

Замок Байерса недалеко и день выдался довольно сносный. Вчерашний дождь унёсся порывистым ветром, но яркое послеполуденное солнце держит прохладу ветра на расстоянии. Большая часть сырости уже высохла, за исключением пятен, где лесная подстилка всё ещё мягко пружинит, пропитанная дождевой водой. По этой тропе он ходил, наверное, тысячу раз, а может, две тысячи, но с каждым шагом пульс бьётся всё сильнее. Он проходит мимо редкого красного кедра, который когда-то смахивал на птицу, пока прошлым летом шторм не сломал одну из веток. Через крохотную пародию на ручей. Обычно он мелкий и медленный, но после недавних дождей разбух до внушительных двадцати сантиметров глубины. Старенькая доска слегка прогибается под весом Уилла, когда он переходит по импровизированному мостику. Минут через пять тропа выводит его на полянку. Посередине знакомый круг камней, окружающий давным-давно вырытый очаг. Уилл спотыкается обо что-то железное,это оказывается торчащий из земли, наполовину в ржавчине, колышек от палатки. Привет из прошлых походов. Они с Майком однажды делили здесь один спальник. Всего раз. Команда устроила поход в начале прошлого лета, и спальник Уилла по дороге упал в ручей. Ко времени отбоя он всё ещё был мокрым и грязным, а спальник у Майка был самым большим из всех, так что это было логично. Он думал, что не проспит и часа, чувствуя спину Майка, едва касающуюся его собственной, его тепло, наполняющее спальник, его запах, пропитавший мягкую ткань. Но Уилл проснулся утром, отдохнувшим лучше, чем за последние недели, несмотря на то, что был в лесу, в темноте. Он поразился, вспоминая прошедшую ночь, не было ни одного кошмара. А ещё он прижимался к Майку, уткнувшись лицом в его шею сзади и переплетясь ногами, очевидно перевернувшись и потянувшись к нему во сне. Весь красный, Уилл тогда выскочил из спальника, будто его ошпарили, а после благодарил судьбу за то, что проснулся раньше остальных. Особенно раньше Майка. И теперь что-то в глубине сознания задаётся вопросом. Размышляет, смогут ли они сделать это снова. Намеренно, в этот раз. Думает, смог бы Уилл, вместо того чтобы откатиться и сбежать из палатки, обвить Майка руками и прижаться ещё ближе. Он всего лишь думает. Он не хочет, совсем не хочет надеяться, не хочет накручивать себя только для того, чтобы разочароваться, но он просто размышляет. Уилл выныривает из воспоминания и обнаруживает, что делает последние несколько шагов к Замку Байерса. Левая рука автоматически поворачивается, и он смотрит на циферблат часов. 13:51 и Уилл на месте. Он ждёт. «Это глупо» — продолжает думать он. — «Это так глупо. Ты же знаешь, чем всё закончится. И посмотри на себя, весь такой нарядный...» Он морщится, когда в голове материализуется голос отца и насмешливо произносит «Нарядился». Одна рука поднимается, чтобы поправить волосы, но он снова опускает её. «Это глупо. В лучшем случае он даже не придёт. В худшем придёт накричать на тебя. Наверняка скажет, чтобы ты никогда с ним больше не разговаривал. Зачем ты вообще это сделал? Зачем пришёл? Чёртов дурак, Уилл». Жвачка во рту стала безвкусной, и он жуёт её уже на автомате. Минуты ползут. 13:57 и он всерьёз подумывает просто уйти. Уйти, сесть на автобус и никогда больше не возвращаться в Хоукинс. Он подходит к Замку Байерса, приподнимает старую простыню над входом, а потом передумывает. Если он будет внутри, то не увидит, как приближается Майк. И почему-то сама мысль о том, чтобы оказаться в этом тесном пространстве, кажущемся теперь таким маленьким по сравнению с тем, каким оно было, когда ему было двенадцать, вызывает в крови приступ паники. Он снова принимается расхаживать туда-сюда. Ровно 14:00, Майка нигде не видно. Нервная дрожь в Уилле наконец уступила место чему-то тяжёлому и безвозвратному, ледяному, покалывающему онемению, в котором уже не было места надежде. Он касается металлической опоры форта, чтобы снять статическое электричество с одежды. Возможно, он действительно оцепенел, потому что даже сильный удар током не причиняет боли. Песня Питера Сетера засела в голове и крутится на повторе, снова и снова проигрывая единственные слова, которые он помнит. И теперь он точно знает, вселенная над ним издевается. 14:03, а Майка всё нет. «Он не придёт» — думает Уилл. Облегчение, разочарование и необъяснимая боль пузырятся в груди. «Но ведь только 14:03» — напоминает он себе.— «Дай ему время». Но вот проходит 14:04, 14:05, 14:06. Майка всё нет. «Он не придёт» — думает Уилл, и на этот раз не спорит с собой. Не придёт. Конечно, не придёт. Ему хочется плакать. Это и вправду идиотизм, но единственное, о чём он может думать — «Зачем, чёрт возьми, я мылся и всё такое? Глупо. Всё это зря. Хуже, чем зря. Я такой дурак». Его часы неумолимо отсчитывают 14:07, и нос Уилла начинает щипать от подступающих слёз. В горле стоит ком, он сглатывает. Губы плотно сжаты. «Всё в порядке» — говорит он себе и стискивает челюсти. Снова сглатывает и смотрит на колышущийся полог молодой весенней листвы. — «Всё в порядке. Это в любом случае лучший исход. Так ты его не потеряешь». Но ему не остановить эту карусель в голове. Мысли крутятся, и он беззвучно ругает себя, вдавливая носок ботинка в прошлогоднюю листву. Каким же он был дураком. Дураком, идиотом, зачем он написал всё в том письме, в этом проклятом письме, зачем, зачем... Хруст ветки. Уилл резко оборачивается. Это он. Майк. Прямо тут. В трёх шагах. Дыхание Уилла срывается, врываясь в лёгкие двумя неровными толчками. Жвачка во рту отлетает к самому горлу и ему приходится сглотнуть, чтобы не подавиться,что, на удивление, помогает ему закрыть разинутый рот. Майк стоит посреди леса, сунув руки в карманы, плечи подняты до ушей. Он немного расправляется, когда их взгляды встречаются, рот приоткрывается, но не произносит ни слова, он делает короткий полувдох в ответ на вздох Уилла. И в этот момент он выглядит таким уязвимым, таким открытым, что Уилл инстинктивно делает полшага к нему, прежде чем опомниться. «Он здесь» — тупо думает Уилл. И несколько секунд это всё, о чём он способен думать. Глаза Майка всегда выдавали всё, что творилось у него в голове. И сейчас, глядя в них, Уилл видит нечто, от чего по спине пробегает лёгкая дрожь. Взгляд тёмных глаз Майка такой открытый, такой ранимый и... полный надежды... что на мгновение и Уилл тоже позволяет себе надеяться. И в этот короткий, захватывающий, золотой миг надежды...Майк великолепен. Тёмные, волнистые волосы взъерошены апрельским ветерком, лицо в пятнах мягкого лесного света, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы, воротник рубашки аккуратно заправлен под горловину тёмно-синего свитера. Между двумя пальцами Уилла проскакивает крошечная искра статического электричества. Мгновение заканчивается так же внезапно, как и началось. Наверное, прошло всего две секунды, но столько всего пронеслось в голове Уилла, что у него чуть не закружилась голова. Майк вынимает руку из кармана в неловком полуприветствии, и Уилл выпаливает. — Ты опоздал. Его рука дёргается, когда он смотрит на свои часы. — Да. Из-извини. Всё, чего хочет Уилл, это преодолеть два метра, разделяющие их, и поцеловать Майка. Сейчас же, на месте. Он сдерживается. Вероятность отказа всё ещё высока. Вполне возможно, что Майк пришёл только для того, чтобы сказать: «Слушай, ты мой лучший друг, но я не могу быть с тобой в таком ключе, давай не будем обсуждать это снова и постараемся всё забыть». Или даже накричать на Уилла, дать пощёчину за то, что тот такой мерзкий и ужасный друг, чего он, вероятно, и заслуживает. Поэтому он останавливает себя, сохраняя дистанцию. Он уже готовится к мягкому отказу, репетируя в голове ответ: «Да, конечно. Нет, всё в порядке, это неважно. Знаешь, я написал то письмо после тяжёлого дня, наверное, просто очень устал. Извини, что поставил тебя в неловкое положение. Давай просто забудем об этом, хорошо? Серьёзно, даже не беспокойся, это пустяки». Кажется, оба не совсем понимают, что сказать. Какое-то время слышны только птичьи трели и шум ветра в деревьях. Затем уголки губ Майка поднимаются в лёгкой улыбке. — Ну, как ты? Это шанс и Уилл хватается за него, как за спасательный круг в бушующем океане. Он пожимает плечами, и часть напряжения покидает их. — О, знаешь, шишками в сурков кидался. Майк кивает, шмыгнув носом. — М-м. Да. Сегодня же суббота, верно? — День охоты на сурков, — соглашается Уилл.— А ты? — Практикую осознанное молчание, — отвечает Майк, подрагивающие губы выдают серьёзность его взгляда. Уилл беззвучно хихикает, вспомнив их учительницу в третьем классе, которая заставляла класс сидеть в пятиминутной тишине в конце каждого учебного дня, чтобы «осмыслить пройденное и успокоить разум». На самом деле она, наверное, просто хотела, чтобы они все заткнулись на пять минут. Уилл и Майк находили это название идиотским по неизвестным причинам и чуть не задохнулись, пытаясь не расхохотаться, когда она впервые его произнесла. Они так и не перестали находить это смешным, даже спустя столько лет. — Опять? — подкалывает Уилл. Он продолжает улыбаться, хотя сердце уже подступает к горлу. — Разве тебе не хватило этого на неделе? Серьёзность в глазах Майка распространяется на всё его выражение лица и Уилл ругает себя. Надо же было об этом заговорить, да? Но, с другой стороны, не для этого ли они здесь? Это накрывает его, сразу и полностью. Как за обеденным столом, но теперь, когда они здесь, всё гораздо хуже. Теперь, когда этот день настал. Майк знает. Майк знает всё, и теперь он стоит напротив Уилла в месте встречи. Он прочёл письмо. И теперь... Уилл расправляет плечи и изо всех сил старается сохранять нейтральное выражение лица. Теперь это оно. Странное чувство конца пульсирует у Уилла в висках, в глубине желудка, в горле. Или, может быть это чувство значимости. Будто в этот момент сам воздух вокруг них, солнечный свет, запах леса обладает ощутимым весом. Потому что это оно. Это конец пути, здесь всё решится. К лучшему или к худшему. Он больше не может прятаться. Они избегали этого всю неделю, делая вид, что письма не существует, цепляясь за последнюю тонкую нить нормальности, но теперь и её нет. И вот они здесь. В месте встречи. Само их присутствие это признание существования письма. Теперь всё на поверхности и что бы ни случилось, Майк знает. И Уилл никогда не сможет полностью вернуться к той жизни, что вёл раньше, даже если он больше никому не скажет, даже если Майк попросит просто сделать вид, что ничего не было. Майк не может «не знать». Всё открыто. Уилл открыт. И с этого момента всё будет иначе. И в этом есть странное, почти чуждое чувство облегчения. Он открыт. Он открыт. Кто-то видит его таким, какой он есть на самом деле. Это немного кружит голову, делая его лёгким и странно возбуждённым. На мгновение он чувствует себя почти сильным, почти... гордым. Он не может понять, взволнован он или напуган. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, что угодно, когда Майк снова засовывает руку в карман и достаёт сложенный в квадрат листок бумаги. Желудок Уилла проделывает длинную серию акробатических трюков, пока Майк делает несколько шагов вперёд и протягивает его. — Держи. — бормочет он. Движение резкое, а в голове Уилла лишь одно «Бля, бля, бля, бля, бля». Потому что он не был готов к такому. Писать обычно не стиль Майка. Не для выяснения отношений. Майк говорит. Это то, что он умеет. То, в чём он очень хорош. Если ему пришлось записать что-то, чтобы выразить, если он даже не смог заставить себя сказать это вслух... «Бля, бля, бля, это плохо, я в полной жопе, я так в дерьме...» Но он полон решимости быть сильным. Он не будет плакать. Не будет хныкать. Что бы ни было на этой бумаге, что бы ни сделал Майк. Даже если Майк ударит его по лицу или прижмёт к дереву и поцелует прямо здесь. Он будет сильным. Уилл бросает на него взгляд, сразу же отводит глаза и берёт бумагу. Она раскрывается с сухим шелестом, открывая список под названием «Что мне в тебе нравится».