The Red envelope

Уилл читает с каким-то пустым неверием. Может, ему следовало бы что-то чувствовать, что угодно, но он не может заставить себя поверить, что то, что он видит реально. Что мне в тебе нравится: – Ты пытливый, любознательный и умный – Ты ниже меня. Я знаю, ты это ненавидишь, но мне это всегда казалось милым. Извини. – Ты много жестикулируешь, когда увлекаешься – Ты кажешься таким невинным, но раз в год говоришь что-нибудь, что шокирует почти всех, и это потрясающе и обычно уморительно – Ты рисуешь каракули везде, на всём, всё время – Ты всегда рядом, что бы ни случилось, даже когда я этого не очень-то заслуживаю Это не может быть правдой. Уилл уверен, что был бы красно-бордовым и раскалённым на ощупь, если бы мог чувствовать что-либо, кроме этого замешательства. Его мозг застревает, словно поцарапанная пластинка, спотыкается, крутится и вертится вокруг одних и тех же мыслей, не в силах двинуться дальше. На мгновение у него возникает нелепое желание оглядеться по сторонам. Он дезориентирован, совершенно потерян. Он не был готов к этому. Это совсем не то, чего он ожидал. Он никогда... Это не может... – Ты иногда напеваешь себе под нос, если глубоко задумался или ушёл в свой мир, обычно когда рисуешь – Ты красивый Вот оно. Его эмоции разом вспыхивают вновь и он физически чувствует, как горячая кровь приливает к шее и лицу. Это... Майк... Как... Майк... Он... (Примечание: Мне кажется, ты, возможно, активно пытаешься меня убить, потому что у меня, кажется, сердечный приступ, пока я это пишу. Это твоя вина. Я виню тебя в этом.) Затуманенное сознание Уилла выдает:—«да уж, нас уже двое». Он понимает, что строит какую-то глупую гримасу и немедленно делает всё возможное, чтобы свести лицо к нейтральному. Обычно он в этом очень хорош. Сегодня он терпит поражение. – Я могу с тобой разговаривать. С самого детства это было то, что мне нравилось. Мы можем рассказывать друг другу всё. – Ты всегда собираешь разные мелочи вроде полароидов, крышек от бутылок и билетов в кино – Ты всегда очень добрый и принимаешь людей такими, какие они есть, несмотря ни на что – Ты смелый. (Ты смелый. Хватит говорить, что это не так.) – Я никогда не знаю точно, что у тебя в голове. Это интересно. Я просто чувствую, что там много глубоких мыслей. Надеюсь, это не звучит жутко. – Ты всегда смотришь на звёзды. Ты любишь космос. Думаю, если бы мог, ты бы жил там. – Ты так сильно любишь музыку – Ты – моё солнышко. Последняя строчка заляпана резинкой и переписана несколько раз, но Уилл различает под ней слабый отпечаток тех же букв. Как будто Майк написал, стёр, написал, стёр, написал. Уилл находит смутный силуэт Майка краем глаза и ему требуется мгновение, чтобы заставить себя поднять взгляд. Майк отступил на шаг, полуприслонившись к дереву, и смотрит на землю между ними. В каком-то смысле Уилл рад. Он не знает, как бы прочёл это, если бы Майк наблюдал за ним всё это время. Его пальцы скользят по краям листа в клетку, разглаживая его. Три разных порыва накрывают его разом, и результатом становится что-то вроде полного ступора. Он хочет сунуть список в карман, спрятать подальше и носить с собой как талисман с этого дня. Он хочет держать его, держать крепко, всё это всё ещё кажется слишком невозможным, слишком чудесным, чтобы быть правдой, и он боится, что если хоть на йоту ослабит хватку, всё растает как дым. И, больше всего, он хочет перечитать его снова и снова, и до него только-только начинает доходить, по-настоящему. Это правда, каким-то образом, невероятно, и уголки его рта без всякого согласия сознания начинают тянуться вверх в совсем глупую улыбку... Он скользит взглядом по последней строке, этой чёртовой последней строке... – Ты – моё солнышко. Чёрт тебя побери, Майк. «О боже» — думает он, — «Ты такой придурок. Такой сентиментальный придурок. Идиот, я люблю тебя.» В его груди, чуть выше диафрагмы, поднимается тёплый, как вода в ванне, и лёгкий, как семена одуванчика, прилив нежности. Он смешивается со всеми другими чувствами, прыгающими внутри него, словно шарики для пинг-понга, превращаясь в мощный коктейль. Робкие краешки счастья. Затянувшееся неверие. Полуонемевшее, отстранённое ощущение, которое потихоньку рассеивается, пока его мозг наконец начинает принимать то, что говорят ему глаза. — Я тебе нравлюсь? — выпаливает Уилл. Голос звучит чуть плоско, но это первое, что пришло в голову, и он, честно, просто рад, что выдавил хоть что-то на человеческом языке. Он кидает ещё один полусекундный взгляд на список, навязчиво проверяя, на месте ли он. На месте. Прохладный ветерок шелестит им в руках, а пальцы розовеют от холода. Руки Майка вяло поднимаются в нечто похожем на извиняющийся жест, но по итогу превращается в беспомощный взмах. Его рот открывается и закрывается, прежде чем он встречает взгляд Уилла. — Э-э... да? Да. Он снова пожимает плечами и опускает краснеющее лицо. — Да. — его грудь заметно опускается под тёмно-синим свитером, будто выпуская долго сдерживаемый воздух. Он кажется таким далёким. Между ними полтора метра пространства. Уилл жаждет, чтобы он был ближе. Кажется, будто они кричат друг другу через футбольное поле. Но он не может сдвинуться с места. Он может только смотреть. В конце концов он снова открывает рот. — Ты прикалываешься. Голова Майка резко поднимается и он встречает взгляд Уилла, на этот раз удерживая его дольше нескольких секунд. — Нет! Правда, я... — он жестикулирует в сторону Уилла, потом в свою, с нехарактерным для него трудом подбирая слова. Мозг Уилла всё ещё крутится, крутится. Отматывает назад. Переосмысливает. Пытается вертеть и крутить всю эту ситуацию, как кубик Рубика. Пытается найти истинный смысл, тот, что подходит, тот, что правдив, потому что это не может... Он не может... Майку нравятся девушки. Он в этом уверен. Так как же... Это не похоже на реальную жизнь. Это сюрреалистично. Как когда ты встаёшь и возвращаешься в реальность после того, как вгрызался в хорошую книгу, как клещ, пять часов подряд. — Я думал...— Уилл останавливается. Это кажется как-то грубовато. Но Майк смотрит на него и ждёт, он продолжает. — Я думал, тебе... нравятся девушки. По лицу Майка пробегает несколько эмоций. Он искажает всё в явно наигранную, кривую усмешку и его руки снова взмывают вверх в беспомощном жесте. Он всегда так делал. Много жестикулировал, когда нервничал. И Уилл видит его насквозь. Он пытается быть легкомысленным, чтобы скрыть свой дискомфорт. — Мне нравятся и те, и другие, окей? — почти огрызается Майк. Потом его тон понижается, и он отпускает взгляд. — Я урод природы, я знаю. Он ухмыляется, напряжённо, будто пытается превратить это в шутку. Но ухмылка почти сразу же пропадает под удивлённым взглядом Уилла. «И те, и другие» — думает Уилл. О. И так же внезапно, как кубик Рубика щёлкает на место, ощущение парящего неверия исчезает за секунду. И Уилл разом, полностью, возвращается в настоящее. Сюда. В продуваемый ветром, согретый солнцем лес, с его тщательно уложенными волосами, начинающими ершиться и колыхаться на глазах. Его ботинки прочно стоят на лесной подстилке. Его взгляд прикован к лучшему другу. И кусочки его жизни начинают выстраиваться в подобие смысла. Майк ждёт, закусив уголок нижней губы, глядя на Уилла сквозь опущенные ресницы, будто затаив дыхание. Будто ожидая одобрения или прощения. Его плечи напряжены и голова опущена. Сердце Уилла внезапно сжимается от жалости. Потому что он узнаёт это чувство. Он знает это чувство. — И те, и другие? — говорит Уилл. — Эм. Да...? Я знаю, это странно... Уилл перебивает его резким движением головы. — Нет. Я... Мне кажется, это круто. Как... как суперсила или что-то вроде того. Типа... ну, большинству могут нравиться только одни. Или... ну, ты понял. Руки Уилла совершают быстрый круговой жест, описывая его мысль. — Верно, — сухо произносит Майк. — Обычно так это и работает, да. — Я просто... Мне кажется, это круто. На самом деле Уилл сам не знает, что он думает. У него ещё не было возможности об этом подумать. Но будь он проклят, если позволит Майку чувствовать себя уродом из-за этого. Не Майку. Не милому, смелому, светлому, чудесному Майку. Не из-за этого. Никогда. И те, и другие. Боже, Уилл идиот. Майк фыркает и качает головой, но взгляд его поднимается с надеждой. — Да? — Абсолютно. Дэвиду Боуи, кажется, нравятся и те, и другие. — Правда? Уилл кивает и улыбается. Он также замечает лёгкую улыбку Майка и сердце счастливо устремляется к редким облакам на небе. — Ну, он же Дэвид Боуи, — говорит Майк со смешком, на этот раз настоящим, нервным, но искренним и свободным. — А я просто...— его руки снова взмахивают, на этот раз обозначая всего себя. И этот смех, этот жест так характерен для Майка, что напряжение спадает. Натянутая, полунеловкая струна между ними ослабевает и исчезает, и Уилл решается сделать несколько шагов вперёд. Зияющее пространство между ними сокращается, и всё становится как всегда, и Уилл так облегчён, что готов заплакать. Он не станет, он обещал себе, что не станет, но мог бы. Майк тоже делает несколько шагов, и, не совсем осознавая это, они начинают идти бок о бок. Уилл наконец складывает список и засовывает его в карман бомбера, убедившись, что застегнул клапан. Они бесцельно, молча бродят между деревьями, углубляясь в лес, но на этот раз молчание комфортное. Уилл не может перестать улыбаться своим ботинкам, мягко похрустывающим по упругим слоям хвои, листьев и почвы. Он дышит, чувствуя, что может заполнить лёгкие до конца впервые за неделю. Лес пахнет весенней зеленью, сырой корой и старой опавшей листвой. И когда ветерок подхватывает под нужным углом, запах Майка тоже накрывает Уилла. Какие-то птицы, отчётливо слышимые, но невидимые, порхают в ветвях над головой. Так спокойно, что Уилл почти мог бы забыть о вопросе, прожигающем дыру в его голове. Вообще-то нет, ни на секунду он не может о нём забыть. Майк пришёл. Он не был зол, не кричал, не убежал в ярости. Он не отказал Уиллу. Список кажется тяжёлым, как слиток свинца в его кармане. И Майк сказал, что Уилл ему нравится. Сказал, что Уилл ему нравится. По-настоящему. Уилл только сейчас это осознаёт. «Я ему нравлюсь» — тихо думает он. Эта дурацкая, неконтролируемая ухмылка растёт. Уилл мог бы парить, он мог бы летать. — «Я ему нравлюсь.» Но остаётся вопрос. — Итак, — начинает Уилл, и голова Майка поворачивается в его сторону. Уилл мечется, не зная на самом деле, что хочет сказать. — Я не ожидал... В смысле, я никогда не думал, что ты придёшь. Майк издаёт что-то вроде короткого, сухого смешка. —Я тоже. Они идут размеренным шагом и Уилл без труда слегка растягивает шаг, чтобы подстроиться под Майка. Это привычка, почти такая же старая, как он сам. — То есть, — продолжает Майк, заметив вопросительный взгляд Уилла. — Никто... ну, Эл знала, но больше никто... Он делает долгий вдох, и Уилл медленно кивает, чувствуя, как ещё один кусочек встаёт на своё место. — Поэтому вы...? — Расстались? Да. Теперь это обретает смысл. Уилл всегда чувствовал, что тут что-то не так. Он хмурится. — Погоди. Она с тобой рассталась, потому что ты...? — он замолкает, не находя точного термина, но Майк уже качает головой. — Нет - нет. Это я с ней расстался. Ну, мы вроде как расстались по взаимному согласию. Это просто стало одной из причин. — А. Хорошо. На секунду он подумал, что придётся злиться. Всплывает воспоминание, и Уилл фыркает. —Погоди, поэтому она в последнее время себя странно вела? Она знает? — О боже. Ты заметил? — Ещё бы. Майк смеётся и проводит рукой по лицу. Оно уже не такое пунцовое, лишь слегка румянится на скулах. — Боже. Да, я, эм...не мог ей не сказать. Извини. Она не отставала, а мне нужна была помощь. Волосы на шее Уилла встают дыбом, но лишь слегка. Честно говоря, если уж кому-то и рассказывать, Эл была бы первым выбором Уилла. Хотя это не мешает ему слегка бесится по поводу того, что Майк кому-то рассказал. — Отличного хранителя секретов выбрал, — подкалывает он, толкая Майка локтем. Затем продолжает, — Помощь? — Как я и сказал. Я действительно не знал, приходить или нет. Сердце Уилла ускоряется в тысячный раз за сегодня. — Но ты пришёл. Майк кивает в сторону деревьев перед ними. Уилл сглатывает. Ему требуется пара попыток, чтобы произнести свой вопрос. — Почему? — Мне кажется, это очевидно. За последнюю минуту или около того они незаметно сблизились. Их локти слегка соприкасаются, когда Уилл обходит часть бревна. Сердце сейчас стучит у него в горле, и он смотрит на Майка искоса, пока тот продолжает. — Верно? Ты же написал в письме что если.... Если ты не против попробовать, пожалуйста, встреться со мной в «Замке Байерса» в эту субботу в 14:00. Да. Уилл помнит. Как он мог забыть эти слова? Они преследовали его последние пять дней. Майк замедляется и останавливается, и Уилл медленно разворачивается к нему лицом. Теперь их разделяет меньше двадцати сантиметров, но он снова чувствует себя далёким. Уилл не понимает, почему ему хочется вести этот разговор на расстоянии пяти сантиметров. «Прямо как в «О’Рейли» — думает он и его бросает в дрожь. Может, он просто продрог от ветра, а свитер Майка выглядит очень привлекательно в мягком лесном свете. Самое страшное позади, но Уилл чувствует, как его мышцы снова напрягаются. Вот оно. Причина, по которой они здесь на самом деле. Кульминация всего этого. Свитер Майка освещён солнцем, тёмно-синий вспыхивает тёмным, кремово-голубым. Его глаза тёмные. Тёмные, и нервные, и красивые. И Уилл хочет. — Если ты хо...— начинает Уилл, но Майк перебивает его. — Я хочу попробовать, — говорит он. Тихо. Невероятно тихо. И затем, твёрже. — Я хочу попробовать. Тот самый мощный коктейль нежности, неверия и счастья, бурлящая, робкая радость взрывается, шипит и сияет в его груди, как бенгальские огни, вплетённые в спицы его рёбер. Его глаза широко раскрыты и он не может сдержать робко-нетерпеливый полушаг, который делает к Майку. — Правда? Майк кивает. Его губы слегка приоткрыты. Руки Уилла дрожат. — Ты правда хочешь...— он останавливается, отчасти в шоке от всего разговора, отчасти потому, что хочет сделать это правильно. Его дрожащие руки начинают жестикулировать, но они стоят слишком близко и просто натыкаются на Майка. — Ты хочешь быть...? Руки Майка появляются из ниоткуда на боках Уилла, ложатся предельно осторожно на плотную ткань его куртки, и Уилл почти уверен, что чувствует, как его душа покидает тело. — Конечно, хочу. — говорит Майк тихо, но он абсолютно серьёзен, серьёзен как всегда. — Болван. Уилл сжимает челюсти, полный решимости. — Дай мне сказать это. Брови Майка взлетают и он саркастично отворачивает голову. Уилл улыбается. А затем он вдыхает, выдыхает и произносит. — Ты хочешь быть моим парнем? Голова Майка наклоняется и на мгновение Уилл замирает, ожидая невозможного, но Майк лишь прислоняется лбом к его лбу. — Конечно, хочу, — повторяет он, и бенгальские огни в груди Уилла вспыхивают фейерверком. Руки Майка чуть сильнее сжимают его талию. — Болван. — Придурок, — бормочет в ответ Уилл и закрывает глаза. «Майк мой парень» — думает он. Мысль встаёт в глубине сознания, как идеально вырезанный пазл. Он открывает глаза снова, лишь когда горячая капля влаги падает на верхнюю часть его щеки. — Ох, — он фыркает, прижавшись щекой к Майку. — Серьёзно? Ты вечная королева драмы. Майк легонько толкает его и вытирает свои слезы рукавом свитера, тихо смеясь — Заткнись! Козёл. А я-то думал, у нас романтичный момент. Но он не сердится по-настоящему. Он сияет глядя на Уилла, одной рукой вытирая слезы, в тот момент как другая всё ещё лежит на талии. И тут всё это с головой накатывает на Уилла, подступает к горлу, щиплет нос и давит на глаза. Он шмыгает носом с раздражённым ворчанием. — Чёрт тебя дери, Уилер, посмотри, что ты наделал. Я обещал себе, что не буду плакать. И я так хорошо держался. — Прости, — усмехается Майк. Может, это задыхающаяся, неустойчивая эйфория, что бушует в его груди, как костёр. Может, это нежное тепло солнца на макушке и за спиной, отгоняющее холод. Может, это древесно-пряный запах янтаря и гвоздики от Майка, дурманящий и такой знакомый. А может, он просто настолько счастлив, что это делает его глупым. Но именно в этот миг Уилл набирается смелости. — Так мы уже поцелуемся или будем стоять тут весь день и разводить сопли? Прилив храбрости исчезает в тот же миг, когда взгляд Майка опускается на его губы. «Божечки кошечки. Я только что это сказал. Я правда это сказал. Я сейчас сдохну. Это происходит? Этого не может быть. Я в коме или что. Я всё испортил.» Но Майк не отшучивается, не отстраняется, не качает головой. Он просто приближается. Наклоняется. Кожа Уилла вспыхивает покалывающей дрожью, и он не может пошевелиться. Не хочет. — Звучит разумно, — полушепчет Майк. Прежде чем Уилл вспоминает, что ему следует закрыть глаза, его взгляд сужается до россыпи веснушек цвета карамели на красных щеках, до тёмной чёлки взъерошенной ветром и полных губ. Потом он вспоминает и зажмуривается, и всё, что он видит теперь, это солнечные зайчики под веками. Уилл замер. Хорошо, что Майк нет. Теплое, мягкое касается губ Уилла и его дыхание резко замирает. Он замирает сам, на один короткий миг, всё тело трясётся, а затем он отвечает. Жадно и не веря, потом болезненно нежно, и снова жадно. Он неуклюж и неуверен, но он так долго этого хотел, и ему приходится силой остановить себя, чтобы не наделать глупостей. «Не переборщи» — твёрдо напоминает он себе.— «Не спугни его.» Всё неидеально. Немного неловко, немного неумело, и Уилл понятия не имеет, что чёрт возьми делать с руками и дышать ли ему через нос или просто задержать дыхание? Кто знает? Уж точно не Уилл. Но это лучше, чем идеально. Это реально. Они отстраняются и Уилл борется с волной застенчивости. Что положено делать после поцелуя? В кино эту часть никогда не показывают.Поцелуй это конец. Стоп. Сцена окончена. — Эм, — бормочет он и слегка вздрагивает, когда пальцы Майка касаются его подбородка. — Заткнись, — мягко говорит Майк. — Я не хочу сейчас думать. Я устал от этого. Облегчение разливается по конечностям Уилла. Он даже не осознавал этого, но именно не думать это то, что ему сейчас нужно. — Да, — соглашается он. И отпускает всё на самотёк. Их губы снова встречаются, на этот раз легче. Это странно. Это так... знакомо. Очевидно, сами ощущения новые, но чувства, которые они вызывают, столь неоспоримо знакомы и связаны с Майком, что Уилла охватывает причудливая вспышка дежавю. Ощущение, будто они уже делали это раньше, хотя определённо нет. Как будто это часть какого-то танца, шаги отрепетированы. Как будто они части пазла, соединяющиеся без усилий, каждый неровный край подходит друг к другу, будто они всегда были вместе. Целовать Майка это как первый вдох после страшного кошмара. Проснуться и понять, что всё в порядке. Это момент, когда сердце замирает в конце долгого спуска, когда велосипед набрал полный ход, колёса жужжат под ним, а ветер струится по лицу, запутывается в волосах, и кажется, будто можно лететь с этой горы бесконечно. Это когда смеёшься так сильно и так долго, поздно ночью на ночёвке, что рёбра вот-вот лопнут, а по щекам текут слёзы, когда не можешь отдышаться, а лицо искажено гримасой неудержимого счастья. Это как первый аккорд любимой песни в радио. Родной мотив, утешительная близость, чувство, будто вдруг оказался дома. Словно что-то в самой глубине груди говорит: «А, это ты». Это как завершить большой рисунок, откинуться назад и увидеть, как далеко он продвинулся. Знать, что он сделал то, что любит, знать, что он создал нечто новое. И чувствовать, что это правильно. Будто сама душа говорит о том, что это то, чем он должен заниматься. И пока Уилл решает, куда деть руки, а их движения обретают простой ритм, тот самый фейерверк в его груди растекается теплом по всему телу. Они несколько раз отрываются, чтобы перевести дыхание, давая друг другу шанс отступить или что-то сказать. Но никто не отступает. Уилл абсолютно счастлив здесь. И он мог бы умереть счастливым прямо сейчас, и это не преувеличение. И Майк, кажется, тоже никуда не торопится. И они снова сливаются в поцелуе, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. «Как будто навёрстываем упущенное» — думает Уилл, когда слегка потрескавшиеся губы Майка приоткрываются чуть шире. Руки Уилла становятся беспокойными. Они скользят со спины Майка на его плечи. Пальцы решаются на большее, и ладонь поднимается, чтобы коснуться темных, почти кудрявых волос. Они гуще, чем он ожидал, не такие шелковистые, как в его фантазиях, но мягкие и взъерошенные ветром, с лёгким ощущением только что вымытых. В эту секунду весь мир перестал иметь значение. Сознание Уилла затуманилось, поглощенное жаром, который источали их вспыхнувшие от прикосновений тела. Большие, шершавые ладони уверенно держат его. Губы горячие, мягкие, настойчивые медленно размыкают его собственные, а движения Майка погружают его в теплое, игристое забытье. Кончик языка, влажный и нежный, едва касается его нижней губы, пока Уилл со вздохом не отвечает ему тем же. Прикосновение языка к языку порождает в его теле дрожь тепла. Волну, что зародившись в груди, растекается по животу и взбирается вверх по позвоночнику, растворяя все внутри. Это одновременно расслабляет и напрягает его, он слегка дрожит от игривого, щекочущего тока под нежными касаниями языка Майка. Может, они слишком торопятся. Но эта мысль едва мелькает в сознании Уилла, прежде чем он отметает ее прочь. Ему все равно. По крайней мере, сейчас. И Майк, кажется, тоже не против. Прямо сейчас время остановилось, и Уилл ни за что на свете не нарушил бы эту паузу. У Майка гораздо больше опыта в поцелуях, чем у Уилла, и Уилл принимает это, растворяется в этом, позволяет Майку вести его, показывать ему как. Позволяет ему притянуть их бедра и торс вплотную, позволяет его языку обвить свой, позволяет разомкнуть себя настежь и обнажить все тайны, что он когда-либо хранил. Позволяет ему отстраниться ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, сквозь них, сквозь сознание, прямо во все те скрытные, мучительные, тоскливые, невозможные, отчаянные вещи, которые Уилл когда-либо желал. Уилл позволяет Майку увидеть себя так, как его еще никто по-настоящему не видел. И Майк, с присущим ему даром вести за собой, приоткрывает губы, наклоняет голову и словно впитывает секреты Уилла как мёд. Вытягивает их с его губ, собирает с его кожи, оставляя его таким легким, что голова кружится, будто вот-вот взлетишь с этой подушки из листьев и хвои под ногами. Но Майк здесь, чтобы удержать его, чтобы не дать упасть. Ещё один дурманящий прилив странной гордости-страха пронизывает его, и Уилл слегка приподнимается на цыпочках, чтобы быть ближе. «Ближе к своему парню» — напоминает он себе, и это заставляет его ухмыльнуться, прерывая поцелуй на мгновение. Майк пользуется паузой, чтобы снова скорректировать их положение, ещё раз быстро заглянув в глаза Уилла в поисках сомнений. Конечно, не находит ни одного, и на этот раз первым двигается Уилл. Ему нужно показать, ему нужно сказать ему, ему нужно знать... — Это я, — говорит Уилл с нетерпеливым наклоном головы, с рукой на затылке Майка.— Это весь я. Это то, что я есть. Это тот, кто я есть. Это тот, кем я был всё это время, ты просто не видел этого. — Я вижу тебя, — говорит Майк касаясь большим пальцем скулы Уилла и нежно кусает его за нижнюю губу.— Теперь я тебя вижу. И, боже, как же Уилл его любит. Майк это насыщенный пряный запах мыла Old Spice, янтарь и гвоздика, и запах леса, застрявший в его волосах. Он возмущённый голос справедливости, всегда праведно сердитый на несправедливую природу мира, всегда преследующий этот идеал, всегда выбирающий верить, что, возможно, завтра каждый получит то, что заслуживает. Счастливый конец для «хороших парней», справедливость для «плохих». Он это дерзкие слова, брошенные в лицо задире прямо перед ударом. Он это неумолимое, радостное «Конечно, мы можем побить тот рекорд! Ещё пару попыток, давай». Он это глубокая, насыщенная красота осенней листвы, смелая и яркая перед лицом неминуемой зимы. Он это память о добрых, искренних тёмных глазах и беззастенчиво громком смехе, поддерживавшем Уилла ночами в склизкой тени Замка Байерса. Он - Майк. Он - дом. Он - надежда. Впервые за долгие годы Уилл по-настоящему, полностью опускает свои стены. Это не может быть реальностью... Но это так. Это так. Это реальность.