The Red envelope

Уилл измотан. Он облокотился о глянцевую столешницу, подперев подбородок ладонью. Кофе он заказал, но его всё нет и пару минут назад он пошутил, что запас его жизненных сил иссякает. Обычно, Майк видит его в таком состоянии только после панических атак. В груди у Уилера ноет чувство вины, которое он изо всех сил старается не выдать. Ему ненавистна мысль, что он, вероятно, если не полностью, виноват в том, что Уилл из-за переживаний буквально выжат как лимон. Но глаза Уилла не тусклые и потухшие, как бывает после приступа, он не погружён в мёртвое молчание, и его пальцы, что под столом рисуют нежные узоры на колене Майка, не дрожат. Он не напряжён как струна, на потрескавшейся виниловой пластине. Вообще, если бы не локоть, упёртый в столешницу, Уилл бы просто сполз на Майка. И Майк бы не возражал, совсем нет. Просто они же на людях. Того, что они сидят в углу, на одной стороне, уже достаточно, чтобы Майк почувствовал лёгкое смущение. Но пока, кажется, всем всё равно. «Гамбургеры и молочные коктейли от Глории» это заведение на окраине крохотного «торгового района» Хоукинса. Клетчатый пол и красные диванчики, металлические столики и неоновые огни. Из стены торчит отрезанное крыло классического «Ford Thunderbird». Униформа официанток состоит из фартуков поверх розовых блузок и чёрных юбок. Одно из тех ретро-мест, оформленных так, будто вы только что шагнули в пятидесятые. Или же они просто не делали ремонта с момента постройки, что тоже вполне вероятно. Скорее, даже более вероятно. Но, намеренно или нет, старомодная эстетика привлекает довольно большой поток прохожих с ближайших улиц, а также подростков, которые вздыхают у музыкального автомата над коктейлями с вишенкой, хотя сами в пятидесятых, собственно, и не жили. Суббота, 15:12. Они как раз пропустили обеденный час пик, и в закусочной было довольно тихо. В обычный день Майк наслаждался бы атмосферой. Посещение этого места всегда вызывало у него ощущение, будто он Марти Макфлай, спешащий исправить хронологию времени, но не сегодня. Сегодня всё его внимание приковано к тому, кто делит с ним угловой диванчик. Уилл на миг приподнимает голову, поворачивая кисть, и смотрит на свои часы. На тыльной стороне запястья красные полосы, он слишком долго и сильно давил на него подбородком. Сейчас уже 15:13. Майк с трудом верит. Прошёл час, чуть больше часа с тех пор, как он преодолел последние метры до Замка Байерса и увидел Уилла, стоящего в тени, ботинком чертившего узоры на влажной земле. Неужели уже прошёл целый час? Неужели прошёл всего час? В периферийном зрении Майка мелькает розово-чёрная фигура официантки, и Уилл оживляется, уловив запах дешёвого крепкого кофе. — Держи, милый, — воркует официантка тем самым натянутым тоном, что говорит: «Я устала, но должна быть жизнерадостной, а то управляющий накричит». — Еду сейчас принесу. Уилл благодарит её, улыбаясь широко и искренне, и Майк прячет собственную улыбку в стакане с пепси. Пузырьки щекочут нос и, кажется, заполняют лёгкие, когда он вдыхает. Уилл сегодня не такой, как всегда. Майк не может понять, в чём дело, но готов поклясться, с ним что-то не так. И дело не только в волосах, уложенных с особой тщательностью, или в рубашке, сидящей как влитая под курткой, или в джинсах, которые… ну. Эти джинсы Майк приметил и раньше. Не то чтобы он разглядывал зад Уилла. А если и разглядывал, то это чистая случайность. Но как бы там ни было, эти тёмные потёртые джинсы точно не ушли от его внимания. Дело даже не в розовых пятнах, проступивших на скулах Уилла и не в том, как близко он сидит, едва касаясь бёдрами, плечами, ногами. Дело в чём-то другом. В том, как он держится есть едва уловимая перемена. Плечи расправлены чуть больше обычного? Движения свободнее, расслабленнее? Улыбка шире, голос мягче? Трудно сказать. Может, всё дело в том, что Майк, кажется, ни разу не отвёл взгляда с той самой минуты, как они встретились глазами у замка Байерса. В тот миг он будто выпал из реальности. Уилл обернулся так резко, что Майк ясно расслышал хруст шеи и оба замерли. Майк не знал, что делать. Не мог пошевелиться, не мог ничего, только смотрел, и слушать, как сердце колотится где-то у самого горла. В глазах ореховых глазах отражалась зелень его куртки. Волосы, зачёсанные набок, каштановые пряди тронутые янтарём в полосе солнца, растрёпанные ветром. Они падали на висок и лоб, но он даже не пытался их убрать. На его лице застыло выражение, которому Майк не мог подобрать названия. Это была сырая смесь испуга, неверия, глухой безнадёжности. А потом, быстрее удара сердца, всё изменилось. Словно изнутри пробился свет. Искра чего-то почти счастливого, надеющегося, но осторожного. Настороженного. Приносят еду. До этого они тихо и легко болтали о новых фильмах, школе и о том, не пора ли изгнать декаф с лица земли. Но разговор сам собой угасает, когда Уилл вгрызается в сэндвич с ветчиной и сыром. Половина исчезает за тридцать секунд. Картофельные дольки начинают исчезать с пугающей скоростью следом. Уилл признался, после того как желудок предательски заурчал и заставил его, краснея, отстраниться от поцелуя, что напрочь забыл про обед. В животе всё утро узлом завязывалось от волнения, и о еде он в последний раз думал где-то около половины десятого. Так что к без четверти три, когда спазмы наконец отпустили, он вдруг осознал, насколько зверски голоден. Да и Майк утром почти не притронулся к еде. Вот они и здесь, спустя короткую прогулку и одну поездку на машине. Майк скользит взглядом мимо Уилла, пока тот сражается с соломинкой, безуспешно пытаясь вытянуть молочный коктейль густоты бетона. Снаружи отсвечивает солнцем его дурацкая машина, с кривым носом. Он оставил её на обочине грунтовки, чтобы пройти через лес к замку Байерса. Мог бы приехать на велике, но… что уж там греха таить, ему не хотелось являться потным и растрёпанным. И в этот раз, когда они сели в машину, Майк совсем не колебался, просто перегнулся через рычаг переключения передач и прижался губами к губам Уилла. Как ему хотелось уже несколько дней. А может и намного дольше. Теперь его слегка тревожит, что они на людях. Что нельзя прильнуть друг к другу пока ешь. Или украсть поцелуй между укусами. Или говорить обо всём, что распирает Майку черепную коробку до краёв. Но он знал, на что шёл. Был готов к осторожности, к секретам. К чему он не был готов так это то, насколько сильно его затянет. Как отчаянно ему не захочется выпускать Уилла из рук, стоило лишь однажды прижать к себе. И, пожалуй, самое пьянящее, это то, как сильно Уилл хочет его. Кожа вспыхивает жаром, пока Майк откусывает края своего чизбургера. До сих пор трудно осознать, даже почти час спустя, как же сильно тот момент его задел. Когда он, в прилив адреналина наклонил голову и Уилл, затаив дыхание, всхлипнул ровно в то мгновение, когда их губы соприкоснулись. Как терпко-сладко кольнуло внизу живота.Шипучий эликсир из неверия, нервной дрожи, облегчения и опьяняющего восторга. Как явно Уилл этого хотел, как много это для него значило. Как он замер всего на один удар сердца, а потом сам поддался на встречу поцелую. Голодный, требовательный и умоляющий одновременно. «Эл никогда так не делала» — думает Майк и сразу чувствует вину. Сравнивать их неправильно, он понимает, но ничего не может с собой поделать. Невозможно не поставить их бок о бок в голове. Эл была вечно любопытной, нежной, но бесстрашной. Мягкие кудри щекотали Майку щёки глаза цвета горячего шоколада в снежную ночь, губы нежные бутоны, маленькие, сильные руки, то и дело цепляющиеся за ткань его рукавов или куртки. Её поцелуи как сахарная вата в городском парке аттракционов. Лёгкие, сладкие, затягивающие, всегда оставляют с чувством недоеденного, желая добавки. Но целовать Уилла...целовать Уилла всё равно что забраться в свою постель после долгой дороги домой. Обрести мгновенное успокоение и уют, найти именно то, в чём нуждался, и даже просить не пришлось. Поцелуи Уилла одновременно заставляют Майка хотеть большего и наполняют до краёв, оставляя после себя непривычное, тягучее чувство удовлетворения, которое не отпускает до сих пор. Целовать Уилла это роскошь и необходимость, к которым Майк никогда прежде не смел прикоснуться. То, о чём он тосковал так долго, но даже себе не позволял об этом думать. Это сплошное «не может быть», головокружение и прочная, устойчивая умиротворённость, которая держит его на якоре, не давая разлететься на осколки сразу от четырёх разных эмоций. Губы Уилла гладкие и мягкие, с налётом сладковато-мятного бальзама, лёгкие выдохи на щёки Майка, худощавое, но подтянутое тело, прижавшееся к его собственному. Не мягкое и округлое, как у Эл. Уилл будто создан находиться в объятиях Майка. На языке Уилла, когда тот робко скользнул между губ Майка, чувствовался фруктовый привкус. Та самая жвачка, которую Уилл любил с детства. Майка пробрала дрожь, когда он потянулся за этой сладостью, проводя языком по языку Уилла. Уилл уже доел. На тарелке доживают свой век пару палочек картошки фри. Одной из них он собирает размазанный кетчуп, пальцы блестят от масла. — Готов? — спрашивает Майк. Уилл косится на половинку чизбургера, всё ещё одинока лежащую на тарелке Майка. — А ты? Но Майк уже тянется к заднему карману за бумажником, вытягивая шею в поисках официантки. У него в голове сейчас вещи поважнее, чем какой-то чизбургер.

***

Старенькие, выцветшие лоскутные одеяла нисколько не спасают от кривых досок поддона. Удобно устроиться невозможно. Майк ёрзает по деревянным выступам, наверное, уже в десятый раз и без толку. К тому же искать удобное положение, когда ты посреди сеанса жарких поцелуев немного сложновато. Им не хочется домой. Не сейчас. Майку почему-то кажется, стоит провернуть замок во входной двери и мир щёлкнет обратно в реальность, рассыпется. Стоит ступить на до боли знакомый, обыденный порог Байерсов или Уилеров и весь день растает, и он поймёт, что выдумал его, утонул в своих мечтах. По-дурацки, он знает. Но Уилл домой, похоже, тоже не рвётся, и вот они снова здесь. В замке Байерса, теперь уже внутри. Последние пять минут или десять? Двадцать? Майк наблюдает. Исследует. Переваривает. Потому что теперь, когда первый шок отпустил, переваривать приходится много. А Уилл, кажется, вовсе не против его медленных, жадных изучений. Майк не торопится.Он размышляет, восхищается ощущением объятий и поцелуев чего-то, несомненно, мужского. Насколько это отличается и в то же время нисколько не отталкивает. Стройный и упругий торс Уилла. Запах дешёвого мыла на коже, с ноткой, похожей на фенхель. Текстура прямых коротких волос под пальцами. Мягкий, низкий тембр выдохов и почти беззвучных стонов, которыми Уилл обжигает Майку губы. Каждый раз, когда Уилл издаёт этот короткий звук, у Майка внутри всё стягивается тугой резинкой. Он нетерпеливо подбирается ближе по укрытому одеялами поддону и укладывает ладонь на его бедро. Уилл сам подаётся навстречу, его не нужно тянуть. Холодный воздух внутри крепости вдруг становится густым и горячим. Родители Майка, да и весь остальной мир, кажется, сидят у него в голове. Шипят язвительно. Орут прекратить, плюются грязными словами и оскорблениями на задворках сознания. Но он не останавливается. Может, ему станет стыдно потом, почти наверняка станет, но сейчас ему плевать. Сейчас ему есть дело только до ладони Уилла прижатой к его затылку, до привкуса ветчины с сыром на его губах, и до того, что из всех людей на земле Уилл выбрал его. Обычного, скучноватого, слегка невыносимого Майка Уилера, который вечно дуется с книжкой в руках и к спорту на пушечный выстрел не подойдёт. Нескладного и неприметного. Невзрачного. И всё равно Уилл Байерс выбрал его. Это сводит с ума. Хочется показать миру средний палец и дальше целовать своего лучшего друга. Нет, парня. Он боится поверить, что это взаправду. Словно он проживает наяву свои самые тщательно оберегаемые, самые потаённые фантазии, и от этого мурашки бегут по коже. Признавать эти фантазии даже перед собой было нельзя. Мысли, которые полагалось давить, игнорировать, заваливать сверху чем-то другим. Бесполезные. Невозможные. Глупая мечта. А теперь он откидывается на шершавый ствол, вросший в стену форта, а Уилл осторожно трётся носом о его щёку, отвечает языком на язык, быстро учится. Выливает себя в поцелуй с торопливой жадностью. Забавно. Всё совсем не так, как он воображал. Эл была нежной, но ещё она умела быть напористой. Она была огнём, яростным, прекрасным, чуть опасным. Может, глупо было их сравнивать, глупо было ждать от Уилла чего-то похожего. Потому что это совсем не похоже на поцелуи с Эл. И Майк до сих пор к этому привыкает. Это не огонь. Это свет, тепло. Солнце разливается по нему. Тёплое, сладкое, золотое, как мёд. Растекается до самых кончиков пальцев, успокаивает истерзанные нервы, гасит бешеный бег мыслей. Это покой. Это уверенность и безопасность после недели жестокой внутренней бури. С того момента, как Майк проснулся сегодня утром, всё внутри него вышло из-под контроля. Каждое сухожилие было натянуто, каждый палец покалывало от беспокойства. Почти невыносимо. Но как только Уилл поцеловал его, всё это исчезло, и он почувствовал, что впервые за долгое время может снова дышать. Облегчение огромное. Он так отчаянно, так тревожно барахтался в потоке вопросов, страхов, «а что, если», что казалось всё внутри черепа вот-вот пробьёт стенки и выплеснется наружу. Теперь всё это разом улеглось. И там, в медленно, но верно разваливающемся замке Байерса, Майк оставляет все сомнения позади. Они вернутся. Они всегда возвращаются. Но именно в этот момент звезды сходятся, и на несколько прекрасных мгновений все в мире становится хорошо. Успокаивающее знание, глубоко, на молекулярном уровне: это нормально, с ним всё нормально, это хорошо, это прекрасно, это правильно. У них всё хорошо. У него всё хорошо. Это же просто Уилл, а Уиллу он доверяет. Можно отпустить ситуацию. Он отпускает. Позволяет Уиллу потихоньку оттеснить себя к стволу, позволяет вцепиться себе в плечи до боли, позволяет заполнить все чувства. Тревоги и назойливые мысли, сомнения возвращаются быстро.— «Ты чего творишь, ты о чём думаешь, господи, твою мать, ты что творишь?»— но он молча давит их, откидываясь назад. Майка спасает от необходимости складывать слова в связные фразы ветер. Он с остервенением треплет простыню на входе, разбрасывает его чёлку по лбу. Майк смахивает её кривыми пальцами, а Уилл перегибается через него, чтобы разглядеть надвигающиеся тучи. — Наверное, нам пора домой? — уныло предлагает Уилл. — Я занят, не видишь, — отзывается Майк и тянется снова, но Уилл отстраняется, смеётся и потягивается, закинув руки за голову. — Мне ноги размять надо. Затекли. Тут... не поспоришь. Замок Байерса теперь кажется куда меньше, чем в детстве, они едва помещаются. Коленки и локти то и дело задевают опорные балки, головы приходится втягивать, чтобы не расшибить о латанную-перелатанную крышу. Но Майк всё равно шумно вздыхает. Ему не хочется покидать этот пузырь за пределами реальности. Не хочется встречаться с настоящими, жизненными последствиями того, что он сегодня натворил. Не хочется думать. Он и так думал столько, что голова раскалывается и замолкает она только когда Уилл прижимается губами к его губам. Но Уилл уже разворачивается, кряхтит и Майк послушно лезет следом. Они идут. И в этот раз, когда Майк расслабленно опускает левую руку, Уилл осторожно задевает его мизинец. Ладонь Майка разворачивается уже по привычке, так же делала Эл. Уилл медленно, но крепко переплетает их пальцы. Когда Майк смотрит в его сторону, у него нет абсолютно никакого выбора, кроме как повторить короткую, едва заметную улыбку Уилла. — Фу, — жалуется он. — Слишком приторно. Надо пойти кирпич кулаком разбить, что ли. — Господи, только не надо опять. Я думал, у тебя рука сломана. — Она была сломана. — Не была. Была ушиблена. — он сдавливает его руку при каждом слове для убедительности. — Сильно, сильно ушиблена. — Ну, там знаешь кость ушибленная, или типа того, это дико больно, ясно тебе? Уилл закатывает глаза, качая головой, и Майк сжимает его пальцы в ответ. — Что, никакого сочувствия? — Нет. Потому что ты вёл себя как идиот. — Ну и ладно, пойду какую-нибудь другую руку подержу. Майк изображает попытку сбежать, Уилл выгибает бровь. — А ну назад. Ты разве не знал? Сбежать нельзя. Так это не работает. — Ах, а как она работает? — Как клятва на крови. Ты что, мелкий шрифт не читал? — Кому есть до этого дело? Но тут Майку в голову приходит кое-что еще. То, что давно припрятано в его экземпляре «Две крепости». Он то и дело достает книгу, перечитывает так часто, что сгибы на страницах уже стали мягкими. Почерк Уилла перед глазами. Дракон на полях, на первой странице. Торопливые каракули ближе к концу, словно слова не поспевали за мыслями. Словно ручка спотыкалась на бегу, лишь бы успеть, лишь бы выплеснуть Майку всё-всё-всё. И его вдруг накрывает. Сколько же нужно было смелости, чтобы вывалить это на бумагу. — Мэтт Диллон, — выпаливает Майк. — Что? Ветер хлещет Уилла по куртке, полы треплются, он одной рукой безуспешно пытается попасть замком в собачку. — Мэтт Диллон, — повторяет Майк. Почему-то во второй раз ещё тяжелее. Он идёт молча, просодит языком по задней стенке зубов и добавляет. — И... Рэнди Палмер. — С химии? — Голос Уилла немедленно вспыхивает насмешкой. — Нет, с России. Конечно, с химии. — Так вот почему ты с ним всегда в паре на лабах. У тебя скрытые мотивы. — Уилл ликует. Глаза горят, шаг лёгкий, он тыкает Майка в бок пальцем. — Не всегда я с ним в паре. Заткнись. — Майк перебирает в памяти. Вообще-то всегда, если честно. Но, слушайте, он же хороший лаборант. Умный, покладистый, вечно в хорошем настроении. И с шевелюрой цвета пожарной машины, которая на свету отливает бронзой. Уилл только скептически хмыкает и тычки пробивают броню Майка. Ладно. Он тоже может играть в эту игру. Майк копирует его поджатые губы. — Ривер Феникс. Уилл морщится и на секунду отшатывается, как автоматическая защита, но потом Майк видит, как стены снова падают, вместе с плечами. Он пожимает ими, слегка розовея. Майк находит нужную грань и слегка подначивает. — Не знал, что ты по блондинам. Уилл заливается краской гуще, но не напрягается как секунду назад. — Ну... немного. Наверное. — А я тогда как вписался? Уилл замолкает. Ветер усиливается, с северо-запада наползают грозовые тучи. Майк чувствует в воздухе запах дождя. Порывы тяжёлые, холодные, сырые. — Я не знаю, — говорит Уилл наконец, осторожно и Майк смотрит на него. — Наверное, просто... само как-то. Не знаю. Случилось как-то. Давно. Майк из последних сил давит в зародыше дурацкое «Э-э… почему?» Потому что если он сейчас выглядит так себе, то каким он был в детстве... он вообще без понятия, как кто-то его в принципе выносил, не то что любил. Вместо этого, когда сквозь ветки уже проглядывает дом, он проводит ладонью по затылку и кое-как выдавливает. — Ага, ну… да. Я тоже. Краем глаза замечает, как Уилл резко оборачивается. — Да ты заливаешь, — говорит он второй раз за день. — Ты? И сколько же? Майк пытается вспомнить, плечи взлетают и падают, волна смущения накрывает. Уилл поправляет их сплетённые пальцы, и Майк вдруг понимает, что бессознательно гладит большим пальцем тыльную сторону ладони Уилла. От этого стыдно становится ещё сильнее, и ему требуется усилие, чтобы не отдёрнуть руку и не спрятаться обратно в привычную, безопасную скорлупу. Он подавляет это. — Не знаю, — говорит он. — Я не сразу понял. Без слов, молчаливым согласием они сворачивают обратно в нейтральное. Как Честер зарычит на гром, когда они вернутся. Чем заняться вечером. Идиотская реклама колы по радио, которая долбит каждые две минуты уже который месяц. Некоторое время они старательно обходят всё произошедшее сегодня стороной. Это слишком новое, слишком огромное, оба не могут задержаться на теме дольше, чем на пару секунд, и тут же уводят разговор в привычное, безопасное. Но руки не расцепляют, даже когда ладони начинают потеть. И едва скинув обувь и убедившись, что Джойс ещё на работе, Уилл целует Майка в прихожей.

***

Дождь моросил неровно, с перерывами, и так весь ужин. Честер растянулся под столом, путался у всех под ногами и то и дело толкал их лапой требуя подачку. Уилл чувствовал на себе любопытный материнский взгляд всё это время. Он знал, что улыбается. Знал, что красный как рак и ничего не мог с этим поделать. А Джойс Байерс, при всём желании, дурой не была. Её глаза перебегали с пылающих и улыбающихся щёк Уилла, на беспокойные руки Майка и любопытство плескалось поверх кружки. Но когда они доложили, что торчали в замке Байерса, а потом обедали у Глории, она не стала лезть с расспросами. Только кивнула в ответ и завела историю про ворчливого покупателя. Теперь нерешительный дождь, плевавшийся в стёкла, перерос в ровный, непрерывный ливень. Он барабанил по крыше и звонко цокал в водосточных желобах. Уилл с Майком перебрались из тёплой, уютной столовой в гостиную, где светился только телевизор да горел свет в прихожей. Джойс ушла к себе, прихватив Честера, кружку с чаем и книгу, которую читала в последнее время. Джонатан позвонил в середине ужина и сказал, что останется ночевать у друзей. Они одни. Рискованно. Сидеть вот так, в гостиной, прижиматься друг к другу. Но Уилл знает свой дом. Он знает, что среагирует мгновенно, едва заслышит, как скрипнет дверь спальни матери.У их будет куча времени отскочить друг от друга, прежде чем она завернёт за угол. К тому же фильм им правда нравится. Ну, более-менее. Майку точно нравится. Его всегда пробирает от этих дурацких телемувиков, а Уилл не против посмеяться за компанию. Этот про оборотней. Эффекты убогие, сценарий смехотворно фальшивит. Так что Уилл не думает, что многое упустит, когда наконец заряжает свою батарейку храбрости до упора и поворачивается, взглянув на лицо Майка. Ветер бросает в стену дома целую завесу дождя, и глаза Майка в полутьме чёрные, бездонные, с острым блеском внимания. Они скользят вниз, к его губам, раз, другой и вот они снова целуются, и Уилл не верит, ёлки-палки, вообще не верит, и в голове шумит, как после крутого спуска. Всё, абсолютно всё, список, который он старательно переложил из куртки в джинсы, запах Майка, чуть ближе, чем обычно, вишнёво-шоколадный коктейль, которым Майк поделился в закусочной и что он сказал потом... «Не знаю. Я не сразу понял». Не сразу. Не сразу? Майк нравится ему уже «не сразу»? Это сколько? И когда это Уилл умудрился так перекрутиться на диване, что теперь лежит на груди Майка? Он резко обрывает поцелуй, чтобы отстраниться. Сам на себя злится. «Не дави на него»— шипит резкий голос на задворках сознания.— «Не будь таким. Или ты его спугнёшь.» Майк мычит вопросительно. Свитер спереди весь измятый, Уилл в него вцепился, а взгляд слегка расфокусированный. Выглядит это до того умилительно, что Уилла аж бесит. Но бешенство тут же отпускает, когда он думает: это мой парень. У меня есть парень. И приходится снова душить дурацкую улыбку. — Просто, — спохватился Уилл, на пару ударов сердца позже, чем стоило бы. — Это... нормально? — Нормально, — подтверждает Майк почти шёпотом. Он вертится на диване, вглядываясь в угол коридора. — Твоя мама...? — Мы услышим. У неё дверь скрипит. На экране оборотень издаёт утробный рык, обнажая явно пластмассовые когти и зубы. Майк даже не взглянул. Гром ворчит где-то далеко, мягко и глухо. А Уилл сияет и не может иначе. Ему всегда нравилось это особое чувство уюта.Смотреть страшное кино под дождь. Ну, этот фильм страшным не назовёшь, но он старается. А с Майком на диване это, мать его, почти совершенство. Особенно когда Майк в этот раз двигается сам, разворачивая Уилла боком на диванной подушке, ладонь ложится ему на бок. Раньше он такое воображал. Когда они смотрели кино или рубились в приставку, допоздна, на ночёвках, Уилл уплывал в параллельную вселенную, ту, где они с Майком прижимаются друг к другу в синеватом свечении экрана. Держатся за руки, может быть. И, невозможное , Майк поворачивается к нему, веснушек почти не видно в темноте и касается губами его губ. Тихо, без дыхания, потаённо, в странной магии раннего утра. А теперь это больше не грёзы. Теперь они и правда сидят, обнявшись, на диване. Губы скользят друг по другу, влажные, припухшие. Но минуту спустя Уилл снова отстраняется и проклинает себя. Опять перегнул. Слишком близко прижался, слишком сильно вцепился, слишком много души наружу выплеснул. Он не может иначе постоянно теряет концентрацию. А когда понимает, что опять несёт себя в руках как переполненную чашу уже поздно, и приходится тормозить. Майк заметил. Чёрт. — Что-то не так? — шепчет он в пустоту между ними. Уилл чувствует, как его слова касаются губ. — Ничего. — Не обязательно… — Нет, я... хочу, просто… Уилл застывает, не зная, как объяснить то, что крутится в голове. Майк ждёт. Всё та же бесконечная терпеливость. — Я не хочу… — плечи неуверенно дёргаются, пока он проталкивает слова сквозь нежелание рта их произносить. — Не знаю. Перегрузить тебя, наверное. — Попробуй, — отвечает Майк немедленно. Уилл медлит. Майк подталкивает его. Улыбка задирает один уголок рта выше другого. — Если что, я всегда могу скинуть тебя с дивана. Уилл фыркает. — Чего, просто бросишь на пол? Ну спасибо. — Ага. — Майк снова становится серьёзным. — Правда. Попробуй. Я хочу увидеть. Уилл кусает нижнюю губу. Он не уверен… но так хочется. Так отчаянно хочется. Особенно теперь, когда он распробовал. Губа выскальзывает из зубов, и он твёрдо кивает. Уилл тянется медленно, даёт Майку шанс передумать. А потом, впервые, отпускает себя. Медленно, осторожно зарывается пальцами в его волосы, как всегда хотел, облизывает губы, ждёт сигнала. Перебирает непослушные пряди, тянет осторожно, наклоняет его голову, пока их приоткрытые губы не встречаются. Проникает языком в податливые губы, пробует приторную сладость молока, что Майк пил за ужином. И тут чувствует, как контроль соскальзывает на пару делений. Воздух выбивает из лёгких резким спазмом мышц. Тяжёлый выдох в губы Майка, выдох наоборот, будто вдохнуть забыл. Уилл вжимается ещё сильнее, теряет себя по кусочкам, а за окном дождь хлещет по крыше и стучит в стёкла. Надо остановиться. Надо снова отодвинуться. Майку станет противно, он не захочет больше, передумает или… Но Майк один за другим зажигает для него зелёный свет. Покорно приоткрывает рот под его жадными, неумелыми поцелуями, перехватывает руки, чтобы Уилл мог притиснуться вплотную, уверенно кладёт ладонь ему на бедро, притягивает ближе и довольно выдыхает. Уилл на мгновение сталкивается с ним зубами, неприятный скрежет, но Майк не отодвигается ни на дюйм. И с каждым этим крошечным сигналом Уилл отпускает себя ещё на шаг, полупьяный от неверия и восторга. Его неудержимо тянет прижаться сильнее, дать больше, взять больше, чувствовать больше, словно он пытается наверстать все те одинокие ночи и беззвучные мысли. Он знает, надо сбавить темп. Но не хочет. Ему нужно, чтобы тепло Майка прилегало к нему без зазоров, чтобы ноги Майка переплелись с его, когда они вообще успели?Чтобы язык Майка обводил контур его рта, чтобы тихие, тягучие стоны и сбитые выдохи проходили сквозь кости. Ему нужно знать, что Майк реален, что это правда происходит, что он никуда не денется, что у них всё это взаправду. И в какой-то момент он понимает, что толкает Майка назад, на диванные подушки. Утыкается носом в череду мягких, медленных поцелуев, щекотное тепло расползается по бокам там, где руки Майка легли ему на поясницу. Его язык обвивается вокруг кончика языка Уилла. Горячий, мягкий, дразнящий. Уилл сглатывает короткий стон. Кожа будто оголена, здесь, наверное, все сто градусов, и он инстинктивно прикусывает мясистый край нижней губы. Майк стонет тихо, но Уиллу что в ухо колокол, и этот звук проходит электротоком от копчика до самых кончиков пальцев, горячий и живой, как оголённые провода, и Уилл чувствует странное, опьяняющее могущество. Свет в прихожей и телевизор моргают разом, в унисон. Уилла вышвыривает из тумана страсти, он резко приходит в себя, сердце колотится, тишина, одежда сбилась. Господи. Он нависает над Майком, прижав того за плечи к дивану. Он отдёргивает руки и садится прямо ровно в тот момент, когда Майк выдыхает: — Уау. — Прости, — выпаливает Уилл. — Господи, я...прости, я просто...у меня никогда не получалось... я увлёкся, наверное, я не хотел... прости, прости. — Нет-нет, нет, Уилл. — Майк пытается и наконец перебивает этот словесный поток. Он всё ещё лежит на спине, что логично, учитывая, что Уилл сейчас восседает верхом на его бёдрах и от этого у Уилла сердце колотится о рёбра ещё отчаяннее. — Всё нормально. Нормально. Ты чего извиняешься... До боли знакомый щелчок и скрип заставляют Уилла молниеносно дёрнуться. Меньше чем за две секунды они оба сидят прямо. В полуметре друг от друга. — Вы там как? — Джойс заворачивает за угол, халат распахнут поверх пижамы. — Кажется, из-за грозы свет на секунду вырубило. Она замечает их напряжённые позы. — Всё в порядке? — Да, — отвечает Уилл одновременно с Майком, — Нормально. Может, Уиллу только кажется, но он готов поклясться, что красные, чуть припухшие от поцелуев губы Майка дёргаются в улыбке. Да, думает он. Нормально. Джойс ещё с минуту над ними хлопочет, предлагает закинуть попкорн в микроволновку, а потом явно пересиливает себя и оставляет их в покое. — А, чёрт, — дёргается Майк. Уилл наклоняет голову в молчаливом вопросе. — Я забыл позвонить маме.