Состояние: «Нормально»

Каждый раз, когда он продолжал цепочку мыслей, то приходил к удивительным выводам. В этот раз, размышляя на тему отображения силы героев в характере, он пришёл к выводу о том, что способность целиком и полностью влияет на характер. Таким образом, он отметил для себя характер каждого, кто был в команде, и зарёкся так откровенно не раздражаться поведению Фламбе, чьё было самым хреновым. В целом, каждый раз, когда мысль заходит об этом фаерболе — он появляется, словно слышит ментальный призыв, и этот раз не был исключением: в дверь Роба постучали, даже слишком настойчиво, заставляя его оторвать свою пятую точку от пола и пройти к ней, открыть и удивиться фигуре в дверном проёме с ящиком пива и фразой о том, что он хочет узнать что-то по поводу Полога, брошенной поперёк не заданных вопросов. — Полога? Ничего умнее не придумал? — Мехамен впускает его в квартиру и оглядывает с ног до головы, потому что Фламбе выглядит как человек: в рубашке, конечно же, чёрной, с узором огня и расстёгнутыми пуговицами, обычных тёмных джинсах и кроссовках, даже с распущенными волосами. Таким его он видел в первый раз. — Ну не буду же я сразу признаваться в том, что захотел тебя проведать. Нормисам нужны няньки, если ты забыл, — фаербол сразу прикидывает место для ящика на «столе», который был барной стойкой.   — И ты решил побыть моей нянькой? Ты какие грехи этим пытаешься искупить? — Роб усмехнулся и подошёл к ящику, открыл и выудил одну бутылку, без промедлений открывая её о край столешницы.    — Я решил побыть нянькой, потому что меня настоятельно об этом попросили и потому что если ты сдохнешь, то кто будет помогать настоящим героям? — Чед усмехается и, следуя его примеру, тоже открывает пиво, правда, не признаваясь даже себе, что припёрся сюда и из-за того, что Роберт стал ему ближе, чем просто коллега, как минимум он стал ему другом, нормисным, противным в какой-то мере, жалким и дотошно умным, но и одновременно тупым, этого отрицать он не сможет, другом. Пиво в ящике уменьшалось, зато прибавлялись пустые бутылки около дивана. Алкоголь разливался по телу приятной дымкой, заставляя забывать о привычной тяжести и боли в теле, чувствуя неопределённую лёгкость и жар по венам. Фламбе, сидящий рядом, источал тепло, хотя ни разу за вечер даже не воспламенился, как обычно это делал на любую взбесившую его вещь, то ли Роберт перестал его так бесить, то ли самообладания стало побольше. Роб откинул голову назад, смотря в потолок и слушая пьяные байки Чеда. — А ты хороший собеседник и человек, — с лёгкой улыбкой произносит Роберт своим привычно уставшим от всего и всех голосом, хрипящим, с приятным уху тембром. — Повтори, — улыбка начинает пропадать с лица, взгляд становится пристальным, высматривающим правду в этих словах, сомневающимся в том, что он и правда так считает. — Повтори это. — Хороший собеседник или хороший человек? — недоумение появляется сразу же, потому что буквально двадцать секунд назад всё было восхитительно и фраза не такая уж хреновая, чтобы взбесить Фламбе... Всё должно было оставаться хорошо. — Да, именно, — задумчивость прошла так же быстро, как и появилась, вместо неё на лице образовалась улыбка. — Эх, Меха-блядь, я далеко не из того числа, которых можно назвать хорошими. — Нет, Чед, ты хороший, правда хороший, — слова выливаются из уст, не фильтруясь, как есть, кажись, он уже не боится перейти грань и получить по роже. Улыбка пропадает снова, вводя её обладателя в замешательство от услышанного. Нет, серьёзно? «Хороший»? На пальцах проскальзывает пламя от не понятия собственных эмоций и уже более понятной агрессии на этот фактор. Он никогда не считал себя хорошим, всегда считал себя мудаком, но в отличие от других мудаков, ему хотя бы хватало силы это признать. Конечно, в душе он хотел быть хорошим, быть героем и любимым. — Ты хороший человек, Чед, правда хороший. Ты изменился. Ты не тот суперзлодей, которым был раньше. Ты никогда не был отвратительным человеком. Ты всегда был хорошим, просто тебе пришлось делать не самые хорошие вещи, чтобы удержаться в обществе и в целом в жизни, — Роберт говорил как всегда: вкрадчиво, прощупывая почву сказанным, насколько можно зайти и насколько можно открыть завесу своих мыслей. Одно дело говорить, не разбирая, что говоришь, а другое — признаваться в том, что ты считаешь человека хорошим.   — Ты и представления не имеешь, сколько людей пострадало из-за меня, — он отсекает сказанное диспетчером, старательно не принимая его слов даже на рассмотрение, потому что они неправильные. Потому что он не может быть поистине хорошим человеком, особенно для всех. Он может казаться им. — А знаешь, сколько людей пострадало, когда я был Мехаменом и пытался их спасти? Сколько людей пострадало случайно? — Ты хотя бы пытался их спасти. Ты не хотел никого убивать. В этом тебя не обвинить. Когда ты спасал их... ты хотел спасти их. Ты хотел помочь. Когда я делал свои дела... я не думал о других. Я думал о своём веселье и своей пользе. Разница велика. — Но факт остаётся фактом. Они пострадали. Мотивы — это второй вопрос, намеренно или нет, но тем не менее. Я же спасал их не только из альтруизма, но и из-за желания казаться лучше, желания быть любимым всеми и прочие эгоистичные замашки, потому что по сути этого хочет каждый. Помогать людям приятно, это вызывает улыбку, а я падок на дофамин. Меня пытались убить на протяжении пятнадцати лет, и я продолжал геройствовать не из-за отца, а из-за себя и своего желания в дофамине и чьём-то признании. Вру, из-за отца тоже, чтобы доказать ему, что я достойный человек, — Роб вздыхает и прикусывает себе язык, дабы намекнуть своему мозгу о том, что пора бы заткнуться. Он не знал, чего ожидать дальше, после открытия этого куска своей жизни, хотя, может, только ему эти вещи кажутся тайными.   — Эгоизм? Желание быть любимым? — Фламбе резко поднимает его голову, глядя ему прямо в глаза, голос дрожит от неожиданного всплеска ярости. — Ты никогда не поджигал здания просто потому, что тебе было скучно. Ты никогда не оставлял людей гореть заживо ради смеха. Роберт. Ты не я. Ты не был мной. И если ты сейчас попробуешь поставить знак равенства между нами — я сожгу эту комнату. Потому что ты не заслуживаешь такого сравнения. Ты был героем. Даже со всеми своими ошибками. Не делай вид, что мы одинаковые.  — Это сложно, Фламбе, и каждый заслуживает шанс на исправление. Да, разница есть, между всеми она есть, но если бы ты не хотел исправить своё прошлое, то не оказался здесь. Понимаешь? Факт того, что люди пострадали, остаётся фактом. Если бы у меня не было Чейза, то я бы давно оказался в числе злодеев, может, даже, только ради того, чтобы привлечь внимание отца и крикнуть ему: «Эй, посмотри на меня!», — признаваться в таких вещах трудно и он старается заткнуться, но всё это копилось долгими годами, а сейчас в этой плотине появилась пробоина. — Роберт, ты был героем и до сих пор остаёшься им, у тебя геройский склад ума, меня никто не растил как героя, я никогда не был хорошим человеком, — Фламбе тяжело вздыхает, пытаясь чуть ли не заставить его верить в это. — Ты... Я правда считаю тебя хорошим. Тебя что-то сформировало таким образом. Каждый рождается хорошим и добрым. Обстоятельства и люди сделали из тебя злодея, но твоё нутро пробилось же через это, ты решил поменять свою жизнь, ты вступил в «Фениксы», ты меняешься, ты боишься этого, но ты меняешься, Чед, — Роб наклоняется ближе, не отрывая взгляд от его оранжевых, огненных глаз, искрящихся непониманием и недоверием, типа Роберту всунули группу злодеев, а он считает их хорошими, да и в целом сознаётся, что считает всех хорошими. Это понять трудно, то ли Роберт настолько ненавидит себя, что считает всех вокруг хорошими и только себя эгоистом за обычное желание в любви, то ли настолько герой до мозга костей. Он просто врёт, даже самому себе, а когда врёшь себе — не имеет значения, что говоришь другим. Конечно же он не считает всех хорошими и святыми, он спокойно швыряет злодеев из стороны в сторону, ломая им кости и разрывая на части ракетами из ручной установки. Он считает хорошими только избранное число людей, чью историю он знает, и чья история подходит под описание: «ты пытался защититься», а не «ты просто идиот, который попал в плохую компанию и посчитал это крутым». — Ты противоречишь себе же. Какого чёрта, Роб? Почему ты считаешь хорошими всех, даже меня, но только не себя? За что ты себя винишь? — каждому этот разговор даётся с усилием, ком в горле не даёт покоя, для каждого разговор в новинку, каждый открывает в себе что-то новое и, к их общему удивлению, — открывается, конечно, надеясь на утро не вспомнить этого разговора. — Я ещё не настолько пьян. — О, хорошо, я спрошу то же самое через час, — Чед закатывает глаза, наклоняясь вниз и ставя пустую бутылку на пол, а после доставая новую из ящика и открывая её. — Ты ведь приехал сюда на машине, да? — он делает пару глотков пива и опускает бутылку на пол, задумываясь на пару секунд. — Ну да, а что ты хочешь? — Вставай, поедем смотреть на звёзды, я знаю хорошую пустошь, — Роб подскакивает и уже хватает ключи от квартиры и куртку. — Серьёзно? Предлагаешь мне вести машину пьяному? — Чед усмехается, но всё равно встаёт и проверяет наличие ключей в кармане. Путь лежал в Сан-Диего. В машине оказался ящик с остатками пива, пополнить его они зареклись у ближайшей заправки с круглосуточным магазинчиком. Выехав из Лос-Анджелеса, почувствовалась всеобъемлющая тишина и в кой-то мере даже пустота. Было спокойно и хорошо, если не брать в расчёт старые раны, которые он сам же и раскопал, поделившись ими с Чедом. В этот раз Роберт даже закурил, найдя пачку сигарет во внутреннем кармане. Обычно он курил только тогда, когда было совсем уж хреново, сейчас же он не мог понять, хорошо ему или плохо. Почти всю дорогу они молчали, не обмениваясь словами, и даже немного протрезвели. Дорога закончилась, открыв перед собой только пустошь, перед которой пришлось остановиться и вылиться из машины наружу. Протрезвели они оба, и обоим это не нравилось, так что пиво в руках оказалось даже слишком быстро, чтобы назвать это чем-то приличным. Роберт пошёл вперёд, Фламбе же поплёлся за ним, то и дело придумывая истории этому месту. — И почему мы здесь? — наконец дойдя до нужного места, Фламбе останавливается и смотрит на садящегося на землю Роба и повторяет, опускаясь на песок. — Не знаю. Красиво ведь, да? — он вытягивается на земле, кое-как приткнув в песок пиво и не давая ему упасть. — Это место что-то значит, так ведь? — ложиться он не спешит, напротив, сидит, откинув голову назад, как бы неудобно это ни было. — Если ты ждёшь сопливую историю о том, что я был здесь когда-то давно с отцом и он рассказал мне мудрость, которую я ценю по сей день — обломись. Я просто добрался сюда как-то бухущий в хлам автостопом, а после стал приезжать каждый раз, когда моя сезонная депрессия и пассивные суицидальные мысли переходили грань, которую я считал приемлемой, — Мехамен усмехается, но звучит это не весело, даже наоборот, ещё печальнее, чем есть на самом деле. — О, ну да, скинуться с какого-нибудь холма под звёздным небом, романтично, — Фламбе закатывает глаза и отрывает взгляд от неба, переводя его на диспетчера. — Не то слово, но я, наоборот, находил в звёздах успокоение. Всегда знал, что приеду сюда и станет полегче, ну или очень хорошо внушал это себе, главное, что работало и работает, — рука оказывается в кармане куртки, вскоре же сигарета оказалась в его руке, правда, вот зажигалку найти не удалось, видимо, бросил в бардачок машины. — Эй, Фламбе, не сделаешь мне услугу? — Ты серьёзно, Меха-блядь? — из уст вырывается тяжёлый раздражённый вздох, но всё же он подносит пальцы к концу сигареты, поджигая её. — Спасибо, ты не дал мне умереть от никотиновой ломки, — Роб саркастично превозвышает этот факт и наконец затягивается. Фламбе закатил глаза и цокнул, строя из себя обиженку, конечно, он не обижался на самом деле, просто любил драму. Он тоже откинулся на спину, уставившись в небо — звёзды здесь, вдали от городской засветки, были ослепительными, и таких он не видел, кажется, никогда. В тюрьме окно было маленькое и грязное, а после — вечный оранжевый смог Лос-Анджелеса. — Ладно, признаю. Вид ничего, — сквозь зубы процедил он через несколько бутылок пива и тишины. Роберт не ответил. Он просто смотрел вверх, и алкогольная дымка в голове понемногу нарастала с новой силой, оставляя после себя непривычную, хрупкую ясность в своих действиях. Разговор в квартире висел между ними тяжёлым, липким облаком. Он вывалил наружу слишком много — и о себе, и о нём. Теперь это нужно было как-то обработать. Игнорировать не получится. — Я не считаю всех подряд хорошими, — вдруг сказал Роб, тихо, как будто боялся продолжить свою мысль вслух. — Я считаю всех… сложными. Запутанными. Как клубки колючей проволоки. Некоторые — просто острые снаружи, а некоторые — и внутри тоже. Тебя я правда считаю хорошим. А ещё считаю тебя тем, кто решил распутать свой клубок. И это куда важнее определения хорошего или плохого, потому что для каждого это определение своё. Фламбе замер, вслушиваясь в его слова. Он не повернул голову, лишь продолжил смотреть на звёзды, но плечи напряглись. — Заткнись, Роберт.   — Нет.    — Серьезно, заткнись. Я не для этого сюда приехал.    — А для чего? — Роберт наконец повернул к нему голову. В темноте его глаза были просто тёмными впадинами, что влекло и одновременно пугало. — Чтобы убедиться, что я не сполз в окончательное безумие? Отчитаться Блейзер? Или потому, что самому стало интересно, что за трещина образовалась в знаменитой броне Мехамена?    — Потому что я, блять, начал беспокоиться! — выдохнул он, резко садясь, и его голос сорвался на хрип. — Потому что ты — один из немногих в этом чёртовом здании, который смотрит на меня не как на ошибку системы или на гребаного отброса, не заслужившего жить! И когда этот человек начинает вести себя как зомби и валиться в обмороки, это… раздражает. Понял? Просто бесит. Он умолк, тяжело дыша, словно признание вырвалось у него силой, обжигая изнутри и разрывая душащий ком. Тишина вокруг снова сгустилась, но теперь она была другой — наэлектризованной, живой, такой, что от неверно сказанного слова взорвётся. Роберт смотрел на него несколько минут и медленно, очень медленно, на его лице появилось что-то вроде улыбки. Не ехидной, не саркастичной. Простой и усталой. Оказывается, такая у него тоже есть. — Напомни, я всё-таки не в твоём вкусе? Фламбе издал звук, что-то среднее между смешком и стоном, и снова повалился на спину, закинув руку под голову и выдавал: — Ты невыносим. Абсолютно невыносим, Меха-блядь. Пиво кончилось, и от этого, конечно, было грустно, но градус вернулся, и это развязывало язык, даже слишком сильно, что Роберта напрягало, ведь он не любил эту бесконтрольность своего рта, потому что всё и всегда должно быть под контролем, а сейчас он лежал, смотря на бесконечное звёздное небо, и слушал, как Фламбе сходил на конкурс танцев своей племянницы. И ему это нравилось. Нравилось слушать, нравилось не думать о следующей минуте и что придётся в эту минуту предпринимать, нравилось просто лежать и ничего не делать, нравилось не ощущать пожирающую ответственность за то, что он всегда должен быть собранным, дабы не опозорить отца и великое имя Мехамена, да и Чед был на удивление спокойным и приятным в последние дни, что поражало, а факт его волнения умилял, даже чересчур. — Сидел два часа в зале, пахнущем детским потом и дешёвым дезодорантом, и смотрел, как двадцать маленьких девочек в пачках путают право и лево. И она… Она улыбалась мне. Махала. Потом сказала, что я самый крутой дядя на свете, — голос Чела стал тихим, почти монотонным гулом, который обычно источает включённый на фоне телевизор, дабы почувствовать себя не таким уж и одиноким. — А я думал только об одном: что через десять лет кто-нибудь расскажет ей, что её «крутой дядя» когда-то для смеха поджёг детскую площадку. Не людей. Нет. Просто… площадку. Потому что мог. Снова нависла тишина, заставляя в горле образоваться ком, мешающий продолжить разговор. Фламбе не хотел продолжать и закапывать себя ещё глубже, а Роберт боялся задавать вопросы, боялся спугнуть. Он пару раз открывал рот и закрывал, как рыба, но в конечном итоге из уст вылилось: — И что ты сделал после танцев? — Что? — Фламбе обернулся к нему, брови поползли к волосам в удивление. — После. Ты отвёл её домой, помахал на прощанье и пошёл куда? Выпивать? Домой? Сжечь что-нибудь от злости на себя? — Пошёл в ближайший парк. Сел на лавочку и просидел там до утра. Просто… Смотрел на качели. На ту самую площадку, которую когда-то… — он не договорил. И не нужно было. — Пытался представить, что чувствовали те, кто приходил туда на следующий день. Дети. Родители. Не получалось. В голове была только пустота. Как будто в тот момент, когда я это делал, я вообще… выключился. Роберт медленно приподнялся на локте. Он посмотрел на Чеда, на его профиль, на саженные брови и отрубленные пальцы. — Вот видишь, — наконец сказал Мехамен. — Сейчас, глядя на эти качели, ты включился. И это уже что-то. Это даже больше, чем что-то. — Не начинай, Меха-блядь, — предупредительно проворчал Чед, но без настоящей злости. — Я и не начинаю. Констатирую факт. Преступник не сидит ночь напролёт, глядя на место своего преступления с чувством, что у него внутри вывернули наизнанку всё нутро. Это делает человек, которому не всё равно, который уже изменился. — Ты слишком много говоришь. Ладно, — наконец выдавил Чед, садясь и отряхивая песок с рук. — Хватит. Меня уже тошнит от этой психотерапии. И от этого пива. И от тебя. Поехали обратно. А то я уже начинаю забывать, за что тебя ненавижу.   — Секунду, — тело заныло протестом, голова слегка закружилась, но это было терпимо. Более чем терпимо. — Ты ведь знаешь, что это был не просто донос от Блейзер, да? Ты пришёл сам.   — Не напоминай мне об этом. На утро я всё равно буду всё отрицать, — Фламбе, уже стоявший к нему спиной и бредущий к машине, замер. Не оборачиваясь.    — Я знаю. Я тоже.