Инструкция не прилагается

Рассветная осенняя прохлада бодрила, но для Майка она казалась ледяной. Он стоял, вглядываясь в горизонт, и пытался убедить себя, что всё под контролем. За холмом показались три фигуры: Хоппер, выглядевший так, будто прошёл через мясорубку, измученная Оди и кто-то третий, наверное, та новая девочка. Майк решил перехватить их тут, подальше от радиостанции. Адреналин, заставлявший его дерзить Стиву и Джойс, окончательно испарился, а вместе с ним ушла и храбрость. Теперь, когда он шёл навстречу ребятам, его накрыл ужас. Зачем он это сказал? Он же не просто признался, он вскрыл тайну Уилла, даже не спросив его. Если Уилл очнётся и узнает, что Майк вывалил это на всю группу, он его просто убьёт. Или, что ещё хуже, больше никогда не посмотрит на него так, как смотрел прошлым утром. Майк шёл вперед, но каждый шаг давался ему тяжелее, чем предыдущий. Он понимал: раз ребята уже в курсе, то и Оди скоро узнает. Может, не сегодня (что, конечно, маловероятно), но узнает. И мысль об этом прожигала изнутри. Он чувствовал, как в груди поднимается знакомая, почти забытая паника — та, что когда‑то сопровождала каждый намёк на то, что кто‑то может догадаться о его собственной тайне. Тогда ему казалось, что стоит кому‑то произнести вслух то, что он так отчаянно скрывал, — и всё рухнет. Его жизнь, его хрупкое чувство безопасности, его способность дышать. Всё. И теперь он сделал это с Уиллом. Если бы кто‑то раскрыл его, когда он был не готов…  — Майк! Оди почти бегом кинулась к нему, и в её движении не было ни тени сомнения — только облегчение, усталость и какая‑то отчаянная потребность в близости. Она обвила его руками так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если ослабит хватку хоть на секунду. Майк ответил ей так же искренне, без колебаний, без попытки держать дистанцию. Неловкости после их расставания почти не осталось. Когда девушка отодвинулась от него, Майк наконец смог рассмотреть её ближе — и усталость бросилась в глаза сразу. Не та, что приходит после долгого дня, а глубокая, накопившаяся, будто она слишком долго держалась на одном упрямстве. Под глазами пролегли тени, кожа казалась бледнее обычного. Он смотрел на Одиннадцать, на её потухшие глаза, и поражался её силе. Казалось почти невозможным, что человеческая психика способна выдержать пребывание в таком аду и не рассыпаться в прах. Она была солдатом, который каждый раз возвращался туда, куда он сам никогда не осмеливался бы ступить. Майк никогда бы не признал этого вслух, но он всегда боялся Изнанки — ещё с тех пор, когда знал о ней только через рассказы Уилла. После недавней встречи с Векной этот страх стал другим — глубже, тяжелее. Теперь он сам убедился, что там скрывается не просто тьма, а что‑то разумное, наблюдающее, ждущее. И пока остальные ребята уже не раз ходили туда, сталкивались с тем миром лицом к лицу, он ни разу не ступал на ту сторону. Сама мысль о том, что он окажется там, где воздух будто живой, где тени двигаются сами по себе, парализовала его. Он чувствовал себя трусом. Но сейчас его мысли неизбежно возвращались к Уиллу. Если Оди, со всей её мощью, была так истощена, то что сейчас чувствовал Уилл, запертый в этом ментальном лимбе? Майк представил, как друг стоит один против бесконечной тьмы, пока его тело здесь, на радиостанции. Изнанка теперь не просто была «где-то там» — она была внутри Уилла, прорастая сквозь него, и Майк остро ощущал свою беспомощность. Краем глаза он заметил, как смуглая девочка смотрит на них с Оди. В её взгляде не было ни открытой злости, ни ревности — ничего такого, но что‑то заставило его внутренне напрячься, будто холодный сквозняк прошёл по коже. Майк поймал себя на том, что не доверяет ей. Кивнув Хопперу и стараясь не пялиться на Кали, он повел Одинадцать в обход здания, прямиком к подготовленному резервуару с водой. — Как ты? — спросил он тихо. Оди чуть опустила плечи: — Устала, — призналась она. — Очень. Но мы должны найти Уилла. Майк тоже хотел этого, отчаянно, до боли. Он любил Уилла, и Оди любила Уилла тоже, по‑своему — иначе, но не меньше. Это их объединяло, даже если всё остальное между ними было сложным. — Я знаю, — сказал Майк. — Но я волнуюсь и за тебя. Он смотрел на неё и думал, не предал ли он её тогда, когда впервые понял, что любит Уилла. Не как друга. Не так, как должен был. А глубже, сильнее, чем когда‑либо любил её. Теперь, сидя рядом на краю резервуара, он ловил себя на мысли: предаёт ли он её снова, скрывая то, насколько счастлив бывает рядом с Уиллом? Насколько живым себя чувствует? Насколько правильным всё становится, они рядом с друг другом? Майк не хотел, чтобы Оди знала. Не потому, что стыдился, а потому, что боялся причинить ей боль. Она и так пережила слишком много. И он уже однажды стал причиной её слёз. Он не мог позволить себе повторить это. — Я справлюсь. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Джойс — взъерошенная, на грани паники, с глазами, в которых смешались страх, злость и отчаяние. Ее взгляд, острый, как лезвие, почти сразу упал на Майка. Оди нахмурилась, но миссис Байерс уже бросилась к ней с обьятиями: — Пожалуйста… пожалуйста, помоги ему… — прошептала она, уткнувшись девушке в плечо. — Я знаю, что ты сможешь. Ты единственная… единственная, кто может его вернуть. Спасибо! Спасибо, что ты здесь. Майк сделал шаг ближе, почти незаметно. — Мы справимся, — сказал тихо. Оди посмотрела на него. И впервые за весь день её взгляд стал чуть мягче. — Вместе, — ответила она.

***

Уилл чувствовал себя бесплотным призраком, запертым в чужом кошмаре. Пространство вокруг него то растягивалось, то сжималось, окрашенное в тошнотворно-багровые тона. Он видел всё глазами Векны, но в то же время словно находился в стороне, наблюдая за происходящим. В центре пыльной залы, среди парящих обломков старых часов, стоял Генри. Он больше не выглядел как обугленное чудовище; здесь, в чертогах своего разума, он вернул себе облик молодого человека с обманчиво мягким голосом и ледяным взглядом. Перед ним, пригвожденный к стене черными, пульсирующими лозами, висел Джонни. — Ты лжешь мне, — негромко произнес Генри, медленно обходя парня кругом. — Природа не делает таких подарков просто так. Джонни тяжело дышал: — Это... правда... — прохрипел он. — Я не знаю... откуда... я просто такой... Генри остановился и наклонил голову, на его губах заиграла едва заметная, жуткая улыбка. — Случайность — это оправдание для тех, кто не видит закономерностей. Крилл протянул руку и коснулся виска Мансона. В ту же секунду Джонни выгнулся дугой. Пространство вокруг них взорвалось калейдоскопом картинок, утягивая за собой и Уилла. Генри начал грубо, слой за слоем, сдирать воспоминания Джонни, словно старую краску со стен. Уилл видел обрывки чужого детства: любящие глаза, незнакомые лица, вспышки страха и моменты, когда сила Джонни впервые давала о себе знать. Это не было обычным просмотром, это была вивисекция души. Джонни кричал. Каждое воспоминание, вырванное с корнем, словно оставляло в сознании паренька кровоточащую рану. Обрывки разговоров, смех, школьные коридоры, тени на стенах. Всё это текло перед глазами Уилла, как вода, не задерживаясь, не оставляя следа. Его взгляд почти замылился, когда он почувствовал, как Генри зацепился за что‑то. Комната. Тёплый свет. Каминная полка. На ней — несколько фотографий в простых деревянных рамках. Мужчина, обнимающий девушку — молодую, примерно того возраста, что и Джонни сейчас. Крилл всматривался, пытаясь понять, что именно вызывает это странное ощущение. Воспоминание дрогнуло, как плёнка, и на секунду ему показалось, что мужчина смотрит прямо на него — не на камеру, не на девушку, а на него. Пещера. Тот, кого он убил. Джонни и учёный были связаны. Семья? Наставник? Друг? Он ещё не знал. Но связь была. — Кто это?! Джонни вздрогнул. Он не мог отступить, не мог закрыться, не мог даже отвернуться — коренья держали его так, что любое движение отзывалось болью в суставах. — М-м-мама.. Но она мертва, ты ничего… — Кто этот мужчина?! — Генри резко схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. — Это дядя Джон. Не знаю, что ты ищешь, но вынужден расстроить: он пропал за много лет до моего рождения. Генри всматривался в лицо Мансона. Джонни говорил натужно, пытаясь отдышаться, но в его голосе явно слышалась та особая мягкость, которая появляется, когда вспоминают кого‑то дорогого. — Мама очень его любила. Всегда рассказывала о нём. Какой он был умный. Как много знал. Как хотел изменить мир. Я… — Джонни улыбнулся чуть смущённо. — Я всегда хотел быть похожим на него. Делать что‑то важное. Крилл снова усилил давление: — Учёный, — произнёс он медленно, будто пробуя слово. — Исследователь. Тот, кто исчез. Тот, кого никто не нашёл. А знаешь, почему? Я убил его. Эти слова ударили по Джонни сильнее, чем любое давление на сознание. Он поднял голову — медленно, с усилием — и смотрел на Генри широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас и неверие. Он думал, что родился таким, всегда верил в это. Всегда. Мама говорила, что он «особенный». Он строил свою идентичность вокруг этой мысли. Он был уверен, что его способности — часть его самого, его природы, его судьбы. А теперь — нет. Теперь ему говорят, что всё это — не его. Что оно пришло извне и как-то связано с этим чудовищем. Чудовищем, которое стояло перед ним, давя на сознание, ломая его изнутри, чудовищем, которое убило Эдди. Джонни почувствовал, как что‑то внутри него рвётся, как будто часть его души, часть его детства, часть его веры в себя просто выскользнула из рук и разбилась о каменный пол. — Ты… — он попытался говорить, но голос дрожал. — Ты убил… их обоих… Слёзы выступили сами: мир, который он знал, рушился прямо сейчас. Он не мог вытереть их — руки были прикованы. Джонни чувствовал себя маленьким, беспомощным, обнажённым перед правдой, которую не хотел знать. Эмоции Мансона — шок, боль, утрата — поднимались в воздух, будто тепло от огня. Они проходили сквозь него, как поток. Уилл ощущал боль как вибрацию, как дрожь в пространстве. И эта дрожь отзывалась в нём странным, тягучим откликом — силой, которая наполняла его, делала яснее мысли, глубже понимание, шире связь с тем, что жило внутри него. Вот что делает его сильнее. Чужая боль. Эмоции Джонни были яркими, чистыми, почти оголёнными, и Байерс чувствовал их так, будто они проходили через его грудь, через руки, через воздух вокруг. Генри углубился в сознание паренька резче, чем прежде, как будто раздвигая стены его разума руками. Джонни снова закричал. Уилл ощутил его крик как всплеск энергии, как резонанс, который проходил сквозь него, усиливая связь с Тьмой, расширяя возможности, углубляя контроль. Чужое сознание раскрывалось перед ним, как слои, которые он может отодвигать один за другим. Сила, которая проходила через Генри, была как буря — огромная, древняя, тягучая. Она текла по невидимым нитям, проходила сквозь пространство, сквозь самого Уилла. Холод доходил до костей. И, вопреки всему, в этом было что-то притягательное. Как будто эта сила звала его. Как будто она помнила его. Как будто она ждала. Он стоял в этом ментальном сумраке, не вмешиваясь, не дыша, боясь, что Генри почувствует его, и всё же — не отрываясь. Джонни закричал ещё громче, и это вырвало Уилла из оцепенения. — Хватит. Он почувствовал, как внимание Генри скользнуло по пространству, будто луч прожектора, и остановилось на нём. — Уилл… — Крилл медленно убрал руку от головы Джонни, который безвольно обмяк в путах, и начал медленно оборачиваться. — Ты все ещё здесь? Генри сделал шаг вперед, и пол начал превращаться в вязкую черную жижу. — Ты зашел слишком далеко, маленький шпион. Убирайся! Пространство дома содрогнулось. Облик молодого Генри начал меркнуть, не исчезать — расслаиваться, черты лица вытянулись, стали резче, темнее, глаза — глубже. — Вот так лучше, — произнёс Векна и обрушил на Уилла всю мощь своего презрения. Это было похоже на попытку вырвать собственные нервы: монстр воздвигал стены из чистого ужаса, вызывал образы смерти и гниения, пытаясь вытолкнуть присутствие парня из своего разума. Он создавал ментальные вакуумы, стараясь лишить Уилла опоры, выбросить его в пустоту, где тот должен был рассыпаться на атомы. Но Байерс держался. Он ощущал силу, которую никогда не чувствовал раньше. Она текла сквозь него раскалённым свинцом, закрепляя его внутри Векны. Уилл пропускал через себя каждую эмоцию Генри: его вековую ярость, его глубокое, тщательно скрываемое одиночество и, что самое важное, его нынешний страх. Теперь в Уилла были его собственные эмоции — яркие, живые, человеческие, теплые. Смех Дастина. Голос Майка — чуть хрипловатый, если партия длилась слишком долго. Уилл вспомнил крыльцо, осенний воздух. Векна давил. Байерс видел перед собой мёртвые леса Изнанки, чувствовал, как пространство вокруг сжимается, как трескается почва под ногами, как сама реальность пытается вытолкнуть его прочь. Но вместе с этим он вспоминал другое прикосновение — осторожную ладонь на своей щеке. Мятную зубную пасту. Неловкий первый поцелуй. Он вспомнил, как Майк смотрел на него утром — без отрицания, без паники. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни намека на страх или презрение. Векна пытался обрушить на него собственную ненависть к миру, своё одиночество, но Уилл уже знал вкус одиночества. Он жил с ним годами, он выжил в нём. А теперь он знал и другое — что значит, когда тебя выбирают, когда тебя обнимают, когда тебя хотят. — Ты слаб, — прошептал Векна, строя стены из ужаса. Запах дождя. Шорох велосипедных шин. Смущённая улыбка. Глупые шутки. Бабочки. Чёртовы фейерверки. — Ты не сможешь изгнать меня. Ты не можешь меня выкинуть, — прошептал Уилл. Его голос не звучал извне, он вибрировал прямо в голове Генри, резонируя с его собственным пульсом. — Мы слишком долго были связаны. Джонни, всё ещё зажатый в лозах, перестал кричать. — Ты всего лишь паразит. — Нет, — эхом отозвался Уилл. — Сейчас я — это ты. И я не уйду, пока не заберу его. Байерс ощутил, как Векна готовит новый, сокрушительный удар, собирая всю ненависть Изнанки в одну точку, чтобы буквально взорвать собственное сознание и очистить его от чужого присутствия. Но чем сильнее Генри толкал, тем крепче Уилл сжимал свои ментальные объятия. Уилл чувствовал, как Генри закипает. Гнев Векны был подобен вязкой смоле, которая пыталась сдавить, вытеснить его из каждой ментальной щели. Но Уилл больше не был тем испуганным ребенком, который прятался в лесах Изнанки. Он сосредоточился на Джонни. Парень висел в лозах, его сознание затухало, превращаясь в ровный серый шум. — Я не дам тебе его, — голос Уилла пророкотал по всему дому Крила, заставляя старые доски пола вздыбиться. Он направил поток энергии прямо в лозы, удерживающие Джонни. Лозы зашипели, извиваясь, словно обожженные змеи. Чудовище взревело. Оно взмахнуло рукой, и всё пространство вокруг Джонни исказилось. — Ты думаешь, что спасаешь его? Ты просто продлеваешь его агонию. — Эй! Генри обернулся. Уилл вздрогнул. Одинадцать словно появилась из ниоткуда. Её грудь вздымалась от напряжения, руки дрожали. Взгляд метались по стенам, но она не видела того, кого искала. — Уилл... Где он?! Она видела Джонни — привязанного, обессиленного, едва дышащего, но Уилла… нигде не было. Паника вспыхнула в её глазах. Она знала, что он здесь, чувствовала это. — Уилл! Байерс, застрявший в сознании Генри, услышал её голос так ясно, будто она кричала прямо в его ухо. Он попытался ответить, но не смог. Оди сделала ещё шаг. Её взгляд стал жёстче. Она подняла голову и встретилась глазами с Векной. — Что ты с ним сделал? Уилл еще раз попытался ответить, но слова застряли где-то на уровне горла. Векна рассмеялся и сделал шаг вперед. Оди инстинктивно отступила. Чудовище уловило страх, мелькнувший во взгляде девушки и ухватился за него. Еще один небольшой толчок силы. В следующий миг губы монстра дрогнули. — Оди… Векна дёрнулся. Его голова резко повернулась в сторону. — Спаси Джонни. Я выберусь сам. Я знаю как. — Уилл… — Быстрее! Одинадцать вытянула руку и направила поток сил на стену извивающихся лиан. Чудовище занесло ногу, чтобы сделать шаг и замерло в полудвижении. Жуткий рык разнесся по Изнанке. Тело Джонни с мерзким хрустом упало вниз. Ткань реальности вокруг них начала вибрировать, как натянутая мембрана. Векна попытался удержать её, но Уилл направил его руку — и в воздухе появилась трещина, как рваная рана, через которую пробивался свет реального мира. Оди ахнула. — Сейчас! — голос Уилла сорвался из уст Векны. Девушка схватила тело Джонни — лёгкое, обессиленное — и, собрав всю свою силу, бросила его в сторону разрыва, пытаясь смягчить приземление настолько, насколько могла. Свет поглотил его, и Мансон исчез из Изнанки. Оди посмотрела на Уилла — на Векну — на Уилла внутри Векны. Лицо монстра исказилось от напряжения, от яростной попытки удержать контроль. Черты стали резче, угловатее, словно кто‑то тянул их в разные стороны. Глаза вспыхивали то ярче, то тусклее, как два источника энергии, которые не могли стабилизироваться. — Беги!!! Одинадцать растворилась в воздухе. Уилл расслабил сознание. Тьма сомкнулась, как волна, и он почувствовал, как его выбрасывает наружу. … Оди резко вынырнула из резервуара, жадно хватая ртом воздух. Вода стекала по её лицу, смешиваясь с кровью из носа. Майк, который всё это время сидел рядом, вцепившись в край бака, подскочил к ней, его руки дрожали. — Оди! Оди, что с ним? Где он? — его голос срывался на хрип. — Он… он в порядке, Майк, — выдохнула она, едва шевеля губами. — Он и Джонни. Я выкинула Мансона, а Уилл… Он тоже здесь. Майка не нужно было подталкивать. Слово «здесь» сработало как стартовый выстрел. Он сорвался с места, едва не опрокинув полки с винилами, летя через пыльные комнаты радиостанции, не замечая ни Стива, ни Нэнси, ни ошеломлённых лиц Дастина и Лукаса, которые расступились перед ним. Его сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Он ворвался в комнату, где на старом диване лежал Уилл. Хоппер шагнул ему наперерез, схватив за плечо: — Стой. Ты уже достаточно дел наворотил. Майк на миг застыл, будто споткнулся о смысл сказанного, но тут же вырвался и рванул дальше. Байерс уже открыл глаза. Он выглядел измождённым, смертельно бледным, с красными дорожками на щеках, но его взгляд был ясным. Он попытался приподняться, и в ту же секунду Майк рухнул рядом с ним на колени, обхватил его лицо руками, прижимаясь своим лбом к его лбу, плевав на то, кто стоит в дверях и кто смотрит. Уилл судорожно выдохнул, его пальцы вцепились в куртку Майка, удерживая его так крепко, словно он боялся, что реальность снова рассыплется. — Я здесь.. Через несколько минут в дверном проёме появилась Оди. Она прислонилась к косяку, поддерживаемая Кали, и молча смотрела на эту сцену. Она видела, как Майк, тот самый Майк, который всегда так боялся показаться слабым и предпочитал прятать эмоции, теперь дрожал всем телом, уткнувшись в плечо Уилла. Видела, как нежно Уилл гладит его по спутанным тёмным волосам. Девушка понимала: что‑то изменилось. Она чувствовала это кожей, но она не знала, что именно. Не было скрытого напряжения, недосказанности, той неловкости, которую она замечала между ребятами раньше, но не могла объяснить. Два ее самых любимых парня наконец-то вели себя как прежде, как лучшие друзья. Это наполнило Оди таким облегчением, что она едва не расплакалась. Она подошла к ним, присела возле дивана и обняла обоих сразу. Уилл вздрогнул, но обнял её в ответ. Оди закрыла глаза. Они в порядке. Они снова вместе. … Хоппер и Джойс одновременно посмотрели друг на друга. Оба понимали: спокойствие продлится недолго.