Малолетние придурки

Вечером этого же дня Роунд отправил обоим сообщение, что, хоть и благодарен, но и слова не скажет, пока двое не придут к компромиссу. Александр не собирается их мирить силком — пусть сами протянут руку к мирному согласию. Виктор получил это сообщение, и едва ли оно ему нравилось. Несмотря на то что Луи хотя бы попытался исправиться, хорошим братом Виктор его считать не начал — просто хотя бы принял, что при ядерной атаке, может быть, стоит тоже пустить его в бункер хотя бы на первые сутки. Александр, как и обещал, просто начал игнорировать обоих — и в школе, и на улице, и в несчастном доме, где матушка постепенно сходила с ума, считая, что за пределами четырёх стен находятся демоны, желающие вкусить людскую плоть. Жить с умалишённой тяжело, но тяжелее терпеть от неё побои. Отчим потакал бредовым идеям Мэри, будто это правильно и по таким заветам нужно следовать. Подобное существование сильно било по психике. Паренька снова начали пинать, как только с радара пропал Скрипников: пинки возобновились. Они никогда не были безобидными, а с возрастом становились только хуже. Наверное, они его боялись, боялись рук в шрамах и ожогах, затравленных глаз, а он и не отвечал, привык. О него тушили сигареты, оставляя новые следы на изувеченной коже, а там и чёрт разберёт: мать это или одноклассники. Так, в любом коллективе всего нужен козёл отпущения. Люди боятся, потому и уничтожают. Каждый своего. Кто-то вымещает так родительское насилие, кто-то старается завоевать лидерство группы, а кто-то боится оказаться на месте избиваемого. Как бы Саша ни старался, выбирая парты и отмалчиваясь весь урок, его всё равно находили. Он забился в самом углу у стены, накинув на голову капюшон, рисовал. Росчерки карандашей, которые остались от Скрипникова, которого он игнорировал, в подаренном им же блокноте. Пальцы до сих пор горели с вечера. Он не ходил в столовую, матушка денег на еду не давала. Да и, казалось, если остаться в классе, то шансов получить меньше. — Э, задрот, — болезненный толчок в спину, и с него сдёрнули капюшон. В глазах на секунду потемнело от страха. Он ещё не отошёл от ночной мессы на коленях у алтаря. Когда мать заметила, что он неправильно держит в руках свечу, она ударила по пальцам так сильно, что ему показалось, что вылетел сустав. Саша молчал. — Что, мамаша денежек не дала на обед? — Один из высоких парней, баскетболист Джек, сел на парту. — А дружок твой? Попросить не можешь? — Саша продолжал молчать, он стиснул зубы сильнее. Безобидный заход, так каждый раз. Джек заглянул в тетрадь: картина кровавой расправы. Один из множества христианских сюжетов. Он рисовал их пачками, это успокаивало. Через страдания очищается душа. Только простой карандаш и красная кровь. Она брызгала и летела от тел с искорёженными лицами. Их перекашивал благоговенный страх перед необъятным и ужасным гневом Господним. Парень выхватил блокнот. — Отдай, — Саша попытался за ним потянуться, но его грубо пихнули. Голова отлетела и стукнулась о стенку. В глазах потемнело. Там множественные раны и синяки. Ему казалось, что он перенёс не одно сотрясение на ногах. — Смотрите, что наш псих рисует, — он передал блокнот своим друзьям, и рисунок разящего кровью Содома пошёл по рукам. — Да он же совсем неадекватный, одну кровяку рисует. — Что, рано или поздно и до нас дойдёшь? — один из парней начал трясти блокнот, словно пытаясь вытряхнуть из него душу и докопаться до других не менее пугающих рисунков. Несмотря на подаренную ему целую палитру карандашей, Саша использовал преимущественно тёмные цвета, из них выбивался лишь кровавый красный. Виктор никогда не лез в его рисунки, но, казалось, как-то странно хмурился время от времени, смотря на блокнот. Может, понимал что-то. — Да он же совсем ёбнутый. Пацаны, его в дурку надо. — Отдайте, — на языке стало горько и больно. Саша снова попытался потянуться за блокнотом. Но на этот раз получил ногой в живот. Воздух выбило быстро, но он повалился назад, прилетая спиной об парту. Глаза защипало от несправедливости. За что ему это? Что он сделал, чтобы его снова и снова били? Всё, что он хочет, — хоть бы в школе сидеть спокойно. Пацаны продолжали угорать, передавая по кругу злосчастный блокнот. Джек рванул лист. Бумага порвалась неровно, разделяя рисунок на две косые части. Половина лица женщины осталась у корешка блокнота. Он снова попытался податься за ним, но вновь получил — на этот раз по лицу. Больно и обидно. А парней это только разозлило. Видя, как изгой активно борется за свои творения, они принялись активнее разрывать листы. Это же весело — смотреть, как он корчится на полу, пытаясь встать. Их больше, их всех больше, и они всегда сильнее. Одноклассники ли это в школе или мать, обезумевшая от религии. Его так и оставили на полу, напоследок ещё раз ударив в ошмётках его же рисунков. Наверное, это ещё можно склеить, от некоторых из них осталась большая часть. Так Саша мог только успокаивать себя. Слёзы всё равно текли по щекам, горячие и нежелательные. Он растирал их по щекам, но никак не мог заставить их остановиться.

***

Без общения с Сашей уже совсем невыносимо уныло. Конечно, развлекаться как смазливый подонок — это весело, но только первое время. Оказывается, выходки могут закончиться, как минимум те, которые приносят хоть какое-то удовольствие. Да и на душе как-то скребло, наверное, не стоило и правда так ругаться с Луи. В конце концов брат старший, хотя и хуёвый, под чем Скрипников мог расписаться своим размашистым, почти отцовским почерком. Но видно, Саша его любил. С ним хотя бы было сносно. Он был интересным, возможно, Скрипников видел в нём себя. Он тоже не мог выбраться из-под гнёта отца, бился, как птица, загнанная в мотор дорогой машины: шаг вправо — и тебя просто размотает внутренностями. Иногда Виктор благодарил судьбу за то, что у него нет младшего брата, потому что ещё кому-то пришлось бы переживать весь этот ужас. Да и, возможно, его самого уже просто закопали. Отец его ненавидел, и он был в этом уверен. Правда, один вопрос: за что? На обеде он сидел в окружении популярных девочек. Симпатичный, немножечко подправить, одеть получше — и можно даже выпускать на приличные мероприятия через пару лет. Он много понимал в женской красоте, хотя сам ещё в ранней юности понял, что они его не интересуют. Он мог ими восхищаться, но в животе скручивало только от мужчин. Иногда, анализируя свою жизнь, ему казалось, что, возможно, это из-за поцелуев с садовником в 12 лет. Может, если бы не тот эпизод, он бы стал нормальным, хотя разве то, что у него встаёт на мальчиков, делает его более ненормальным? Он и так достаточно конченый, хотя бы если смотреть на свою родословную. Виктор всё глубже погружался в свои мысли. Ему не хватало Саши, и его буквально злило это игнорирование. За что? Потому что он разок пригрозил отрезать яйца Луи? Разве это трагедия? Но, видно, да. Больше всего ему не нравилось то, что не всё равно. К такому большому количеству вещей он относился с завидным похуизмом, так что казалось странным, что он физически ощущает отсутствие кого-то рядом. Похоже, Саша был особенным из его одноразовых друзей. Этого не было ни разу ни в одной из частных школ. Справедливости ради, никого из них он и не стаскивал с крыши. За разбитое лицо он огрёб, и не раз. С каждым ударом казалось, что он всё больше прав. Да, страшно. Да, больно. Пусть он и не помнил почти ничего с того вечера. Хрен с ним всем, но он не жалел. Перед уроком следовало зайти в уборную. Виктор прошёл внутрь, в вонючее помещение. Не стоило бы задерживать дыхание, но и так едкий аммиак, смешанный с моющим средством, всё равно въестся в одежду. Брякнув пряжкой баснословно дорогого ремня, он стянул штаны вниз. И только сейчас услышал странные звуки. Чьи-то задушенные всхлипы. Что-то подсказывало, что это явно не случайный восьмиклассник. Так и не стянув трусы, он отклонился немного назад, заглядывая в помещение с кабинками. С подоконника свисали ноги — худые в грязных кроссовках, которые он очень хорошо знал. Поняв, что видно, облегчиться ему сегодня никто не даст, он натянул штаны и наскоро застегнул ремень. — Саша, — позвал он, проходя к кабинкам. Тут воняло только хуже. И у него встал вопрос: воняет ли так только в мужских туалетах или точно такой же смрад идёт и в женских? Ну, что сказать — придётся терпеть. Роунд сидел на подоконнике, подтянув к себе ноги, и тихо всхлипывал. Он прижимал к груди блокнот с разорванными рисунками. Несколько фрагментов лежало у него на коленях, он так и не смог зажать их достаточно сильно. Было горько и обидно, он просто не понимал за что. Оказалось, словно весь мир просто в момент возненавидел его. Наверное, Саша был бы и рад не плакать, но он распустил сопли, как нюня, и растирал их по лицу рукавом. Рисунки — то, что по-настоящему было ему важно. Почему эти придурки снова полезли к тому, что для него дорого? Голос Скрипникова вырвал его из мыслей. Виктор был явно не тем человеком, которого бы хотелось сейчас видеть с его наглой улыбкой. Он постарался засунуть лицо поглубже в капюшон, чтобы тот не понял, что случилось. Стало даже как-то стыдно. Пожалуйста, как будто если он спрячется носом в воротник, то Виктор может не заметить покрасневших глаз и глухих всхлипов. Блондин, одетый почти полностью в белое, стоял перед ним, скрестив руки на груди. Саша старательно его игнорировал. Он перевёл взгляд на окно, не отпуская блокнота. — Кто? Саша потряс головой. Он не собирается с ним общаться, покуда они с Луи не найдут общий язык. Хватало двух драк за один день и двух разбитых лиц. У Скрипникова до сих пор нос был разрисован, а под глазом алел фингал. Хотя едва ли это его портило. Возможно, его мать была моделью или греческой богиней. Умел же он всегда выглядеть так красиво. Даже с разбитым к чёртовой мамке ебальником. — Я второй раз спрашиваю: кто? — Не было сомнений, что это сотворил кто-то из группки популярных пацанов. Что ж, они давно бесили Скрипникова. Значит, сегодня они попадут под горячую руку. После побоев отца ему малолетние утырки не страшны. — Иди ты, — тихо просипел Саша, стараясь сделать свой голос максимально ровным, но получилось у него это плохо. Виктор был явно не из тех, кто уступает и уважает чужие границы. — С радостью и даже нахуй. Давай, кто? Свалить бы подальше от этих заискивающих зелёных глаз. Он не смотрел в лицо Скрипникова, но чувствовал. Хотелось просто спрыгнуть с подоконника и удрать куда-то. На дорогу ему преградил тот же самый Виктор. — Тебе, блять, какое дело? — Между прочим, я тебя с высоты снимал и полгорода носился, — и получил от отца по пятое число, о чём он не напоминал. — Медальку хочешь за свои страдания? — не понимал до сих пор Саша, на кой чёрт он сдался Виктору со всеми его деньгами и регалиями. — Я хочу помочь. — Поздно, уже всё, что надо, случилось, — при воспоминании о порванном блокноте и сломанных карандашах стало больнее, к глазам подступили слёзы, — нихуя у тебя не получилось. — Оттачивай свою стервозность в другом месте, заёбываешь. — Заёбываю, вали тогда, — голос снова начал дрожать. Блокнот, прижатый к груди, обжигал. Услышав новый задушенный всхлип, Виктор понял, что видно, немного перегнул, поэтому постарался смягчить голос и сел рядом на подоконник. Воняло тут, конечно, знатно. — Прости, я хочу узнать, что случилось, — он вновь постарался поймать заплаканные глаза, но Саша вновь отвернулся к стеклу. Ему приходилось сворачивать шею почти на 180 градусов, хотя Виктор всё равно видел блестящие щёки в отражении окна. — Я сказал, что не буду с тобой говорить, пока вы с Луи не помиритесь. Скрипникову понадобились усилия, чтобы не закатить глаза. — Скажи кто, и я съебусь. Расценив, что от Виктора так просто не отделаться, а одному ещё побыть надо, он сжал зубы крепче. — Джейсон и его компания, они порвали блокнот и карандаши испортили. Казалось, на лице мажора проскочило сочувствие. Виктор было потянулся, чтобы коснуться поддерживающе, но Саша махнул рукой. Скрипников соскочил с подоконника. — Умойся, а то красный весь.

***

Разобраться с охуевшими уебанами было уже делом чести Виктора Скрипникова. А любое предложение с его фамилией звучало уже устрашающе. По телу тонкими струйками стекал пот. Он хорошо потренировался, и от этого болели мышцы. Эта боль приносила извращённое удовольствие. Вот до чего доводит Лев Скрипников. Его мозг заставили питаться сложным дофамином и селфхармом. По-иному своё желание залезть на самый верх по канату он объяснить не мог. Пусть боль была приятна, то вот стекающий пот просто убивал: он желал умыться. Ему казалось, что он грязный — чувствовал всё вплоть до собственных костей. Запах мужского туалета он до сих пор чувствовал на своих волосах. Может, это уже какая-то болячка. Джейсон со своей компанией, как обычно, гундели в углу раздевалки. Виктор поджидал. Он привык решать проблемы, которые можно решать кулаками. Пацаны хвастались между собой, кто из них лучше сыграл, и совсем не помнили, что сделали урок назад. Мерзость, дешёвое самоутверждение за счёт слабых. Его бесило это от людей, чья жизнь стоила дешевле его формы. Дождавшись, когда почти все переоденутся, он поднялся на ноги. — Джейсон, есть разговор. Самый высокий парень из компании перевёл на Виктора взгляд. Скрипников уже оценивал, со скольких ударов его положит. Хотя, если глянуть на комплекцию, возможно, взирал на это слишком оптимистично. Пара оставшихся парней достаточно быстро вышли из раздевалки, хватило того, что вечно молчаливый Скрипников раскрыл рот. Репутация у него была полумифическая. Уже вся школа гундела о богатстве его родителей. Цифры варьировались от совсем смешных до ВВП средней страны. — Чтобы нам не помешали, — он подошёл к дверям, закрывая их на замок. — У меня с тобой дел нет. — Ты с хуя ли на Сашу полез? — Нахуй прелюдии, они только в сексе нужны, да и то в добровольном, а тут никто не планировал получать удовольствия. Он так и не снял форму, предварительно рассчитывая на то, что если будет кровь, не придётся ходить так до конца дня и ехать в этом в машине. Может, и родители не заметят. — А тебе какое дело? — Джейсон заметно нервничал, даже в окружении своих дружков-шакалов. В Викторе было что-то, что досталось ему от отца: то ли этот тяжёлый взгляд, от которого тряслись поджилки, то ли тембр голоса. А может, ничего этого и не было — фамильным у Скрипниковых это просто выращивалось и культивировалось в детстве среди богатства и частных самолётов. — Я не планирую ни с кем из вас церемониться. Троните его — будете иметь дело со мной. Он стоял один в закрытой раздевалке вместе с пятью парнями и не боялся. Может, его просто пиздячило адреналином, а может, отец был страшнее любого ночного кошмара. — Слушай, пацанёнок, не знаю, кто там твой батя, но поаккуратней с выкрутасами, а то и тебе зубы пересчитаем, — несмотря на всю браваду слов, он явно нервничал, а то бы не стоял в углу у шкафчиков. — Знаешь, что мой батя с такими, как ты, делает? В кислоте варит, — конечно, он и сам своего отца боялся, но аргумент неплохой, уже опробованный на Луи, — сварит и тебя, и твою мамку. — Ты охуевший. — Весьма заслуженно. Твоя жизнь не стоит и моих повседневных штанов, так что будет надо, перехуярю вашу компанию и отправлю туда, откуда вылезли. Хуи сосать друг другу. Он вроде как понял, что сказал лишнего, в тот момент, когда уже отклонялся от летящего в его лицо кулака. Ничего удивительного, нет — так нет. Если не понятно на английском, можно и в нос объяснить. Он вывернулся и сразу же первым ударом вписал ногой в живот Джейсону. Единственное полезное из жизненных навыков, которые смог донести до него отец, — это то, что в драке всегда надо бить самого сильного. Одним движением он впечатал Джейсона в шкафчик. Локоть упёрся прямо в шею, перекрывая доступ кислорода. Баскетболист зашипел и попытался высвободиться, но Виктор надавил только сильнее. — Ты совсем охуевший стал? — Парень, прижатый к шкафчику, зашипел в ответ. — Не трогай его, усёк? И своим шакалам то же самое передай, а то блять до каждого доберусь. Джейсон впился ему в руку ногтями, но Скрипникову было так плевать. Его почти потрясывало от адреналина. Он давил сильнее, заставляя парня под ним сипеть, издавая мерзкие звуки. Остальные стояли в полном замешательстве, они явно этого не ожидали. — На тебя директору пожалуются. — Да ебал я в рот этого директора.

***

В кабинете у директора пахло не намного приятнее, чем в мужском туалете. Он всё так же стоял в спортивной форме, которая провонялась потом. Ему точно так же хотелось умыться. Ну откуда он знал, что нельзя так сильно давить и что на их поиски уже кинулся физрук? Скрипников опустил голову, изо всех сил показывая раскаяние. Он ковырял носком дорогущего кроссовка пол, который не стоил даже десятой части его обуви. Женщина разговаривала по телефону. Выходки Виктора перешли любую границу. Одно дело — курить в классе и ругаться со всеми подряд. Другое дело — задушить баскетболиста до того, что он потерял сознание. — Господин Скрипников, вы нас поймите. Я не могу спокойно относиться к такому. А если в следующий раз он кого-то убьёт? — попахивало домашними пиздюлями. Вроде как отец отмазывал его, но он так делал всегда для того, чтобы не портить себе репутацию. Всё же выродок — это его прямое продолжение. Хотя может и не очень удачное. Женщина вроде как испуганно залетала. Фигура его отца пугала всех, даже когда он молчал и ничего не говорил. Чувствовалось в этом человеке нечто. Он решал многомиллионные решения одним кивком головы. И так же распоряжался чужими жизнями. Похоже, сегодня он получит снова, не считая рассечённой брови. — Я правда не хотела вас тревожить, хотя бы поговорите с ним. Да, мы всё уладим, — лепетала вроде как грозная женщина. Все они грозные, пока со Скрипниковыми не поговорят. Жалко только, у Виктора такой ульты при всём желании не было. Джейсон сидел рядом. Его тоже забрали за драку. Он вроде как выглядел не очень хорошо. Наверное, падение в обморок так сказалось. Смотрел он страшно, но к Саше вроде как не полетит. — Иди переодевайся, тебя заберёт водитель, — по правилам его должны были отстранить от уроков, но, видно, авторитет папочки всё решил. Женщина выглядела вымотанной, как будто её только что прокрутили в блендере. Она взялась за голову и сняла очки. Не была она рада поступлению сюда сына какого-то миллиардера. — Почему, когда я его придушил чуть-чуть, у вас скандал, а на буллинг вы закрываете глаза? — Иди, Виктор, иди, — она проговорила его имя на американский лад. Поняв, что от этой старой курицы ничего путного не добьёшься, он всё же развернулся и пошёл к машине, ожидая домашних пиздюлей. Его начинало потрясывать по мере приближения к дому, как бы Скрипников это ни пытался скрыть. — Что случилось? — Попиздился, — коротко ответил он водителю, уже ожидая избиения.

***

Возможно, удивительным образом вражда между Виктором посодействовала оздоровительному пинку Луи. Не ясно, что он в этот же день сделал, но обидчики перестали лезть к Саше, делая теперь вид, что одноклассника не существует. Понятное дело, что Сашу перестали обижать. Потому что когда сначала один человек чуть не задушил главаря банды, а затем пришёл второй и избил за то же самое, желание сразу отпадает. Конечно, возможно, если бы не первая ситуация с Виктором, они бы сопротивлялись, но плюсик в карму себе этим Луи заработал. Обидчикам Роунда нравилась безнаказанность, а не когда старшеклассник и мальчик на Maybach ломают ебло по очереди. Виктор недовольно стучал пальцами по телефону. Пизды дома Виктор получил знатной — за разбитое лицо, драку и кулаки. Отец избил его настолько сильно, что Виктор не мог опираться на спину и приходилось сидеть ровно. Мама качала головой и приговаривала, как же так можно. Марго никогда не нравилась эта черта её сына. То, что во многих вопросах он предпочитал решать дела кулаками. Ему было проще просто вписать обидчику разочек, чем заниматься конструктивным диалогом. Она ласково вытирала ватой его лицо и прикладывала к нему лёд. В тот день Марго разрешила спать с ней. Машина медленно ехала по парковке. Водителя не уволили, хотя к нему тоже были вопросы. Но Виктор сказал, что подрался в школе, а водитель забрал его вовремя. Maybach издал громкий звук, что Луи аж подскочил. Задняя дверь открылась, и оттуда вылез Виктор с разбитым лицом. Разве что отёк спал. — Пиздуй сюда, надо поговорить. Луи выдернул наушники из ушей, вздрогнув. После тяжёлых, бессонных ночей подготовки к экзаменам Скрипникова здесь не хватало. Если вывезет в лес и убьёт? Вряд ли Саша обрадуется, хотя неизвестно, что творилось в голове младшего брата. — Да ты издеваешься… — зло шикнул Луи, убирая очки в футляр, юркнув в машину. Внутри салон даже пах дорого, аж тошно. Maybach, личный водитель, кожаный салон и деревянная передняя панель. Эта машина была местом, которое принадлежало к жизни Скрипникова. Двери заблокировало. — Чего тебе, мелюзга избалованная? — Нос всё ещё болел, почти всё лицо было обклеено пластырями. Луи с подозрением оглядел салон, водителя и Виктора ещё раз. Звук заблокированных дверей намекал на одну вещь… Точно вывезут в лес, закопают и убьют. Почему его окружают одни ненормальные?! А Роунд всего-навсего хочет свободы, спокойной жизни у озера. — Видел когда-нибудь кожаные сиденья, нищеброд? Сегодня он был в очередных баснословно дорогих вещах и в тех же самых очках, которые носил в первый день. К ним больше всего подходила фраза: «Солнце светит всем одинаково, но ебанутым немножко больше». — Я не из деревни вылез, придурок! — огрызнулся в ответ старшеклассник, складывая руки на груди. Предложение обескуражило. Видимо, Виктор тоже получил сообщение. Саша хоть и стал за эти дни походить на живого человека, но молчание убивало. — Не знаю, ваша дыра вполне напоминает заброшенную деревню, — отметил Виктор, но как-то без особой злобы. — Тебе показать заброшенные деревни или сам додумаешься? — цыкнул Луи, брезгливо оглядев Виктора. Нашёлся тоже всезнайка с деньгами. Пусть катится обратно на родину и глаза не мозолит! Он бы не удивился, увидев, что этот избалованный мальчишка только и умеет, что языки показывать да кулаками махать. — Я по делу, надо заключить мир. Я, конечно, абсолютно не против снова набить тебе ебало, — хотя, по сути, набили они его друг другу в равной степени, — но хотя бы при Саше. И он получил сообщение от Саши. Изначально Виктор думал, что это всего лишь шутка. Но когда Саша начал его упорно игнорировать, даже для Скрипникова это было удивление — никто никогда так не поступал. Он пытался как-то подкупить Сашу или начать диалог, но тот просто внаглую его игнорировал. — Кто кому его набил… — фыркнул Луи, отвернувшись, но немного подумав, недовольно кивнул. — Удивительно, ты умеешь думать мозгами. Ладно, мелюзга, я согласен, но делаю это не ради себя или тебя. Усёк? — Нихуя себе. То, что ты на пару лет ближе к смерти, не делает тебя взрослее, — сказал Виктор. Ему как будто религия не позволяла пропустить очередную колкость. — Я уверен, что именно ты раньше задохнёшься от собственной жадности! Водитель с переднего сиденья рявкнул: — Хватит. Роунд хотел добавить, но рассерженный водитель напугал сильнее, нежели угрозы малявки. На этом и разошлись. Луи на дух не переносил богатенького отморозка, но делать нечего — Саша был единственным близким человеком на всём белом свете, а молчание страшнее ударов плетью по спине.