Малолетние придурки

Жар. Его невозможно терпеть. Кожа отрывается от мяса и поднимается волдырями. За что? Первое время он ещё старался молчать, но сейчас он уже сорвал голос от криков и просто хрипел. Сколько прошло времени? Час? Десять минут? Может, уже несколько дней. В такой боли всё замирает и сжимается до одного бесконечного мгновения. Очередной ожог припёк руку. Он попытался взвыть, но из горла вырвался только хрип. Его разрывало от боли, словно в нём разливался кипяток прямо внутри; он упирался в кожу изнутри, стараясь лопнуть её и вырваться. Во рту стоял вкус своей крови. По сравнению с этим пинки от одноклассников даже не котировались. Тело пребывает в страдании, а душа — в блаженстве. Только огнём и болью можно очиститься. Мэри, его родная мать, прижимала к рукам раскалённый металл, приговаривая что-то про раскаяние во Христе и требуя у демона покинуть тело её сына. Наверное, лишись он полностью рассудка и стань лишь безмолвной куклой в её руках, она была бы довольна, наконец избавив сына от злосчастных бесов. Снова скрывая хрипом голос, он ненавидел Бога и всё, что с ним связано. Как можно любить кого-то настолько жестокого, что поощряет страдания? Чем он лучше дьявола? Дал людям право выбора и теперь наказывает за него. Он уже пытался сказать что-то матери напротив, но та пытала лишь больше, называя это исцелением. От слов молитвы его уже просто трясло, как и от запаха ладана, которым его окуривали. Луи оставался наверху, и так было всегда. Это было правильно для семьи Роундов. Он — мамин любимчик, его она хотела. А не выродка от случайной связи. Руку снова обожгло. Брат оставался наверху, а что ещё он мог сделать? Он такой же пленник в этом доме, как и младший, и точно так же боится и хочет бежать. — Покинь его тело, — говорила на французском Мэри. Её лицо исказилось в благоговейном страхе, как у женщины на той порванной картине Содома в момент уничтожения. — Именем Господа, отца нашего милостивого, покинь. Под такой аккомпанемент худое лицо Мэри выглядело только безумнее. Пляшущие тени от свечей делали её почти демонической. Словно это сам дьявол явился в её обличье, подражая жестокому божьему суду. Мэри упала на колени, продолжая молиться. Саша лежал на полу, привязанный руками к батарее. Он не мог ей сопротивляться, никогда. Его тело покрыто шрамами и ожогами. Она его никогда не щадила. Иногда Саша думал, что лучше бы и не рождался, раз ему приходится это переживать. Так, как будто бы было просто проще: никогда и не существовать. — Да не опалят огонь правосудия господнего верных ему. Она прижала к руке красную ложку. Саша хотел потерять сознание. Но дурная голова старательно держала его на этой стороне света. Лучше бы никогда не чувствовать этого ничего. Луи всегда знал, что происходит внизу. Как бы громко он ни включал наушники, крики младшего нельзя было так просто заглушить. Рано или поздно он срывал голос, но от этого не становилось лучше. Он не мог сделать ничего. Куда смотрели правоохранительные органы? Оставалось только гадать. Только, вроде, в той организации, в которую Мэри ходила каждое утро на молитвы, были свои люди в вертикали власти. Может, они платили им? Хотя чему удивляться, зная, сколько они собирали со своих прихожан. Нередко он и сам попадался в её руки, хоть не так часто и не так сильно, но всё равно. Имела их больная мать-психопатка особое отношение к младшему. Луи знал, что Крис никогда не должен был родиться, но, словно, не только это скрывалось за этой ненавистью. Вроде было что-то ещё. Провалы в памяти младшего или его дёрганые действия. Когда в детстве он случайно чуть не убил какого-то мальчика кирпичом. Может, у него было какое-то психическое расстройство, которое Мэри никак не могла принять. Мать орала внизу молитвы, и оттуда же поднимался тошнотворный запах ладана и металлической крови. Он смотрел в свою тетрадь, исписанную конспектом по истории, и никак не мог запомнить ни слова, перечитывая абзац в десятый раз; это уже начинало раздражать. Перед ним ещё четыре лекции к завтрашней контрольной, а завалить её никак нельзя. Старший Роунд прижал наушники к голове сильнее, лишь бы не слышать этой молитвы, но запах жареного мяса всё равно пробивался. Крис пришёл в их комнату уже за полночь. Он едва держался, мать даже не удосужилась забинтовать сыну раны. Он шатался, глядя на брата пустым взглядом. В комнате не было света, Мэри запрещала его жечь, называя излишеством, как и вторую комнату для братьев. Поэтому они до сих пор жили вдвоём, а остальные комнаты оставались для служителей церкви, нуждающихся в жилье. Крис едва держался на ногах. Луи вновь забинтовал ему раны, промазал мазью от ожогов, чтобы хоть немного помочь заживлению. Молча. Не говоря ни слова, так было между ними всегда. А что сказать? Признать, что их мать сумасшедшая, это и так понятно, но в таком случае надо что-то делать, только вот это намного сложнее. Виктор Скрипников, так хаявший Луи за то, что тот даже брату помочь не может, не понимал ничего. Избалованный выродок, который непонятно зачем увязался за Сашей. А этому только дай руку, приластиться. Не видел старший брат в этом ничего хорошего, наиграется и бросит. Ещё и замашки у него голубоватые, хоть вешайся. Чуял Луи во всём этом подозрительный намёк. Ещё и развратит его брата, оставив одного. Но Саша упорно не слышал, а Скрипников тем более. В жопу этот мир. Хотя, сказать честно, он был удивлён тому, что сам Виктор до этого снизошёл. Роунд-старший накладывал второй слой бинтов поверх ожогов, чтобы сукровица не вытекала из волдырей, пачкая одежду. Люди внутри как помидоры: если порезать, растекаются. Крис смотрел на него, не отводя взгляда, но молчал. Может, он ждал чего-то, может, искал поддержки, а может, от боли уснул с открытыми глазами. Луи старался в них не смотреть. Он знал, что скоро покинет эту дыру навсегда. План на утро заключался в том, чтобы проскользнуть в гараж и уехать раньше времени и не встретиться с отцом. Вроде, было плёвое дело. Он уже проворачивал нечто подобное на родине. Только вот там дом был в раз пять больше.

***

Виктор лежал на кровати и пялил в потолок, дожидаясь, когда шорох на нижнем этаже стихнет и стукнет дверь. Значит, отец уехал. Вроде бы не должно быть с ним проблем, в конце концов, своё Скрипников младший уже получил вчера и от души, а сегодня папенька занят чем-то более важным. Но всё равно начинать утро с лица Льва Скрипникова не хотелось. Сравнимо с тем, чтобы съесть лимон или помои из раковины. Расстраивало только одно: над головой растянулся полностью белый потолок. Ни надписей, ни росписи, или чего-то подобного, как в родовом особняке. Родовым, конечно, его назвать сложно, потому что построил его только дед Виктора, но по-иному назвать это монументальное сооружение не получалось. Дверь стукнула, оповещая о том, что Скрипников старший покинул свои владения. Он уезжал в разное время, и Виктор никогда не знал, чем точно занимается его отец. Другой бы, может, и не услышал бы этого стука, но мальчик с детства, наученный ловить нахождение отца по вибрациям, услышал бы и не такое. Виктор соскочил с кровати и принялся одеваться. Гардеробная у него была больше из причуды родителей и для удобства горничной, чтобы ей не нужно было тянуть вещи в прачечную, чтобы гладить. Но Виктор был не против: иногда он просто мог кинуть вещи на пол и ждать, пока домашний персонал их уберёт, не видя этого ужаса. Штаны, рубашка и бомбер сверху, чтобы не замёрзнуть. Подарки Саше он купил ещё вчера вечером, и они лежали в машине. У Скрипникова не было ни малейшего желания тратить такое важное время впустую, потому кроссовки он натягивал уже на лестнице, слетая вниз. Весь первый этаж по сути был одной огромной комнатой с панорамными окнами, которые уходили в потолок второго этажа. Ничего лишнего — только минимализм. Это выбирала мама, и он об этом помнил. В этом доме почти всё пространство было открытым, как, например, гостиная, в которую он слетел по ступенькам со второго, чуть не перецепившись через собственные ноги. И в то же время слишком мало места. Сложно пройти так, чтобы не оказаться замеченным. Только если лазать через окно или спать в бане, что он время от времени практиковал. — Виктор, — от этого голоса всё внутри сжалось. Парень выпрямил спину, так словно только что не убежал вниз, сворачивая ноги. Его тело само вытянулось по струнке как по команде. Кровь отлила от щёк. Тело сковал ужас. Единственный человек, которого боялся Виктор Скрипников, — это его отец, который стоял сейчас у него за спиной. Парень медленно повернулся, встречаясь со взором таких же, как у него, глаз. Холодный и жестокий. Он стоял в костюме; в последнее время он взял себе за моду косить под старую аристократию, потому всеми силами старался выглядеть цивилизованно, но это всё равно не спасало, оставалось в нём что-то дикое и хтоническое, которое он нёс за собой, историю своей семьи. Иногда Виктору казалось, что в их роду хоть бы одна бабка согрешила с сатаной, потому что не может так смотреть человек. — Доброе утро, отец, — Виктор клял всех богов за то, что не проверил, точно ли он ушёл. Спина заныла от боли. — У тебя уроки будут только через два часа, куда так спешишь? — Лев с какой-то папкой в руках. Между ними не было такой большой разницы в росте, скорее в объёмах. Отец был больше и шире в плечах. И рука у него тяжёлая, Виктор знал это по себе. Он был мужчиной, а его сын — мальчиком. — Договорились встретиться перед уроками, — голос звучал уверенно, хотя всё внутри дрожало. Лев хмыкнул, не верил он ни разу. Знал и про друзей, и что обычно это кончалось поцелуями в туалете. Скрипников старший ненавидел в сыне гейство, но сделать с этим ничего не мог. Не будь единственным, убил бы, наверное. — Только давай на этот раз, чтобы мне не звонили из школы, — голос такой, что страшно становилось. Вроде говорит спокойно, а коленки подкашиваются. Виктор лучше других знал, почему Льва слушаются. — Конечно, отец, — Он сделает всё, хоть пальцы директрисе вырвет, но больше они никогда не доберутся до Льва. — Послезавтра ты летишь со мной в Нью-Йорк на три дня, — новость отнюдь не фонтан. Зато хоть вернётся к вечеринке, на которую обещал Саше. — Понял, — спорить было бесполезно, да и страшно. Было что-то во Льве такого, что его словам можно было только подчиниться. Виктор покорно опустил голову, от наглого мажора не осталось и следа. Что бы он ни делал, как бы ни старался, этого всегда было недостаточно. Если он знает пять языков, почему не шесть? Зато каждую его оплошность разбирали на мелкие кусочки. Это не отец. Это Бог. Лев направился к дверям, но, проходя мимо сына, немного затормозил, поравнявшись с ним. — Если увижу тебя с сыном Пола Дела, мало тебе не покажется, — он обвёл сына своим холодным взором, — и начни одеваться нормально. Чтобы в Нью-Йорке я этого не видел. Виктор кивнул, а что ему ещё сделать? Ещё полтора дня до его персонального ада. Больше всего в жизни он не любил такие выезды. Отец желал оставить ему империю и готовил его к этому. Но с другой стороны, после каждой такой поездки у него начинала страшно болеть голова. Может, от тумаков, а может, просто от нахождения рядом с Львом. Он давил на темечко, как настоящая бетонная плита. Он ринулся в гараж, как только Лев скрылся. Да лучше бы он вскрылся. Проскользнула предательская мысль, а на душе заскребли кошки. Как-то совсем не кстати. Так каждый раз после встречи с отцом. Словно его выжали и выкинули. Нашарив в бардачке Maybach солнцезащитные очки, он натянул их на глаза и пофиг, что ещё даже не рассвело. Не желал он, чтобы кто-то видел его глаза такими. Казалось, что если кто-то в них заглянет, то сразу всё поймёт. Да и самому ему было проще улыбаться через тёмные линзы очков. Алел рассвет. Красные полосы света разукрашивали горизонт как легендарного огненного тигра или располосованные лезвием руки, из которых вытекает кровь. И не такое в голову в такую рань приходит. Виктор приехал к школе раньше обычного, ведь он знал, что Саша приходит примерно в это время, а стоит им всё же мириться. Скрипников его условие выполнил и даже чуть больше. Хотелось облокотиться на забор, но спина до сих пор горела после избиения. Знатно ему влетело за ту драку. Уже второй раз на неделе, он бьёт все рекорды. Или папеньке пора в командировку, а то от его сына к новому учебному году ничего не останется. Спина саднила, пусть он и выпил таблетки, но для него это уже был перебор — получить поверх старых ран новые, пока те ещё не смогли зажить. Чтобы его папаня влетел в какой-нибудь столб. Он проклинал Льва Скрипникова на всём, на чём свет стоит, каждый раз, когда пытался обо что-то облокотиться. В руках он держал набор новых карандашей, блокнот, купленные ещё вчера. К ним он по привычке добавил сладости и телефон с симкой, купленной на подставное имя. Пока что папа не решил лишать детёныша денег. В конце концов, это же репутация. А Виктору будет просто спокойнее, зная, что он сможет с ним связаться, если что-то с ним случится. Малодушно, а Скрипников считал, что сможет любую из этих проблем решить. Роунд показался из-за угла, повезло, что на этот раз без старшего, а то, может, Скрипников не сдержался бы послать его на хуй чёртовый. Настроение с утра несносное. Не смог улизнуть, чтобы не пересечься с отцом, им мало даже огромного особняка. Хоть блюй. Парень шёл медленно, словно стараясь как можно плавнее двигаться. Обычная тёмная кофта, которая вроде как и была велика, но покупалась на вырост ещё лет в восемь, как минимум он так предполагал по выцветшей краске. Штаны слишком короткие, прикупить бы ему гардероб. Да, наверное, откажется. Саша смотрел на мир как через мутную плёнку. Казалось, ночь вообще случилась не с ним, а с кем-то другим. Казалось, словно всё вокруг — это всего лишь низкокачественная компьютерная игра. Руки болели до сих пор и сильно, мазь от ожогов дешёвая и особенно не помогала справиться с жжением. Скрипникова он завидел сразу. Кто ещё мог бы стоять так вальяжно перед воротами в школу в фирменных вещах. К обычной одежде он на этот раз добавил бомбер, удивительно, но на нём названия не было, но оттого Саша подозревал, что она стоит ещё дороже остальных шмоток Скрипникова. На лице так и алел синяк, но он натянул привычные солнцезащитные очки, хотя сегодня и было пасмурно. Видно, больно ему было смотреть на такую бедность без них. Ещё издалека он заметил необычное количество вещей в его руках. Со Скрипниковым говорить не хотелось, он боялся потерять это ощущение отдалённости и осознавать, что это всё ночью было с ним. Саша попытался свернуть, но не тут-то было, Виктор нагнал его быстрее, чем Роунд успел сделать и три шага. — Утро доброе, — перед ним так и вырос Скрипников со своими светлыми волосами, торчащими из-под бейсболки. — Доброе, — Виктор подметил хриплость голоса. — Понял, принял, не в настроении сегодня? Ну, хуюшки тебе. — Виктор схватил его за предплечье, Саша попытался сдержаться, чтобы не взвизгнуть, и протянул ему пакет со всем. — Я ради тебя с утра приехал. — Зачем? — Он наконец осмотрел Виктора нормально, но вот только сквозь очки не было видно глаз. Саша глазами Скрипникова выглядел уже совсем ошарашенно. Так, словно на нём прослушка какая-то или просто тело уже начало процесс разложения, забирая с собой когнитивные функции мозга. — Ми-рить-ся. — как для идиота он проговорил по слогам. — Ты сказал начать мир с Луи, вот я это и сделал. Даже руки друг другу пожали и с обидчиками твоими разобрались. Так что, думаю, мы в расчёте. Саша раскрыл глаза и как-то странно ими похлопал, словно этого и не ожидал. Ему на руку уже повесили пакет. «Точно чем-то огрели», — подумал Скрипников, — «и, похоже, тяжёлым». — Что здесь? — он так и не вышел из этого состояния. Как-то отдалённо он помнил и ссору между братом и «другом», и свои уговоры. Словно это всё было не с ним. — Посмотри. Саша заторможенно опустил глаза в пакет, оценивая содержимое. Конфеты с наклейками. Блокнот, карандаши и телефон. У него-то свой на последнем издыхании держался, а тут такой новый и от Скрипникова. — Чтобы мы всегда были на связи, там мой номер. Ну что, я заслужил прощения? Или чего-то не хватает? Виктор улыбнулся, но только губами, его омрачал вид Саши и собственная неделя. Как ни относись ко всему с юмором, спина-то всё равно болит, живое мясо. И страх. Было у него предчувствие чего-то дурного впереди. Солнце ещё не стало над школой. Оно только начало выходить, пробегаясь своими лучами по дворикам одноэтажной Америки. Ещё прохладно на улице, что даже бомбер не помогает. Они стояли совсем одни на парковке. В такую рань обычно являлись только Роунды. Ещё ни одной машины на парковке, и даже хвалёный Maybach уехал на мойку вместе с водителем. — Ладно, спасибо, — наконец выдохнул Роунд. Ему и правда было приятно. Пугающе страшно, как быстро Скрипников возвращал его в реальность. И как мог приносить в неё краски. — Ну и прелесть, пошли в школу, — Он перехватил Сашу за запястья и поволок в здание. Может, хотя бы такая напускная дёрганость хоть как-то спасала. Он обхватил прямо по ожогам. Сдавил и потянул. Волдыри лопнули, вытекая содержимым на бинты. Рука буквально онемела от боли. Саша не смог сдержаться и вскрикнул, в голосе отчётливо прорезалась хрипотца. Скрипников разжал руку. Роунд отскочил, хватаясь за болящее запястье. Жжение расходилось от запястья до локтя. Он стиснул зубы, прикусывая внутреннюю сторону щеки так сильно, что во рту появился металлический привкус, но это всё равно никак не помогло. Так же больно. — Хватка у меня, конечно, сильная, но чтобы настолько, — попытался отшутиться Скрипников, но казалось, он даже растерялся. Саша так и не отпустил руку. Кофта задралась, из-под неё показались бинты. — Что это? — Не твоё дело. — Плавали — знаем. Давай нормально. Говорить Саша не стал, но и не запротестовал. Когда Скрипников подошёл, задирая ему рукав. Бинты опоясывали запястье и поднимались выше. Местами они уже засохли, а где-то расходились свежие пятна. Виктор нахмурился, но под очками не было видно выражения глаз. Роунд не решался вырвать руку из чужих тисков. Скрипников её рассматривал, словно это имеет какое-то значение. Он не сжимал место, где повязаны бинты, а наоборот — едва касался, стараясь не сделать больно. В груди что-то заныло, щенячья нежность, на которую, казалось, Скрипников не был способен. — У нас есть ещё время перед уроками, — констатировал Виктор. Он поднял глаза под очками на Сашу. — Что ты собрался делать? — Как минимум, надо перебинтовать, — он не знал, что там под бинтами, но ему хватало вскрика и ощущения засохшей под руками крови. — Не думаю, что стоит, — растерянно ответил Роунд. Мир начинал возвращаться на круги своя, словно кто-то протирал стекло, через которое он смотрел. Для него было почти пугающе необычно то, что кому-то не всё равно. Тем более Скрипникову. Его почти пугало такое внимание, он просто не понимал почему. Не выглядел Виктор как человек с искренними намерениями. — Не начинай, — он легко коснулся пальцем бинтов, проводя сверху по намокшей от сукровицы ткани, — они уже старые, надо хотя бы поменять. От такой аккуратности прикосновения Сашу обдало жаром. Парень перед ним осторожно держал его запястья, гладя сквозь бинты так, что он едва ощущал прикосновения. Но от них тело будто наэлектризовало. Роунд никогда такого не чувствовал. Всё внутри сжалось, приятной болью спускаясь к низу живота. Он поднял глаза на Скрипникова. Ветер чуть растрепал его белые волосы. Парень смотрел сосредоточенно, со сложным выражением лица. Глаза закрывали большие солнцезащитные очки. И, боже, Саша вдруг был слишком рад, потому что не видит этих заискивающих зелёных фонарей. — Что под бинтами? — Казалось, он держал Сашину руку слишком долго, но и отпускать не хотелось. — Ожоги, — Роунд понимал, что стоило бы вырвать её из чужих цепких пальцев, но это ощущение было настолько приятным и волнующим, что хотелось его продлить хоть на минуту. Виктор кивнул и всё же отпустил его руку. Скрипников уже подумывал, не пытался ли его друг вскрыться. С его потугами в суицид... Такой исход был далеко не самым маловероятным. Тем более зная, что с ним происходит. Видел Виктор и шрамы, и как он дёргается. Сам, казалось, давно бы разбился на одной из папиных коллекционных машин, только вот мама останавливала. Она такое не переживёт. — Сильно болят? — Печёт, — хотелось снова уловить это ощущение тепла внизу живота. Роунд даже старался не смотреть на выходящий чек. Скрипникову, видно, даже понятие не имело, что такое экономия. Просто выбирал всё подряд и сверху пачку сигарет. Они устроились на лавочке неподалёку от школы вместе с целым набором срочной медицинской помощи и конфет. Виктор сидел, не облокачиваясь. Он ссутулился и подпалил сигарету. Ощущение волшебное, первый вдох никотина в лёгкие. Деревья ещё не успели принарядиться в золотые рясы, они стояли в своём привычном зелёном одеянии. Но дыхание осени чувствовалось на коже лёгким холодным покалыванием. И унынием, которое повисало в воздухе. Виктор всегда ловил странную апатию ближе к осени, может, потому что его отец реагировал на смену погоды похлеще любого психа из отделения. Закинув в рот пару конфет, Саша уже принялся развязывать бинты, а выходило это из рук вон плохо. Он шипел, прикусывал губы и всё никак не мог нормально разорвать ткань. — Помочь? Роунд ничего не ответил. Виктор зажал в зубах сигарету. Умение бывалых курильщиков — курить, не вынимая сигарету изо рта. Скрипников притянул руку к себе и принялся аккуратно разбинтовывать. Саша всё равно хмурился и недовольно сопел, но лучше, чем пытаться разорвать бинт зубами. В животе снова возникло это приятное тянущее чувство от прикосновений. Может, от Виктора пахло как-то особенно, может, выглядел не как всегда, но его обуяло странное чувство. Хотелось, чтобы он не отпускал больше запястья, и хотелось прильнуть сильнее. Обнять или что-то в этом роде. — Ёб твою ж. Матушка так? — Скрипников даже достал изо рта сигарету. Руки выглядели ужасно, сплошь и рядом покрытые волдырями и припалённым мясом. Ожоги разных степеней и глубины, поверх шрамов. Виктор знал такую картину, он видел её на себе, но почему-то ему и в голову не приходило, что такое могла оставить мать. Не вязалось это с его картиной мира. Мама — это что-то доброе. Женщина, чей запах — это первое воспоминание. Она вся будто шёлковая, ласковая и внимательная, как мама-кошка. — Да, она решила, что во мне живут демоны. — Ёбнутая, — на минуту он даже обомлел от вида извороченного мяса на руках. Казалось, какой-то невыразимой жестокостью. Лев хотя бы бил по делу. — Может, щипать, терпи. Саша как заворожённый наблюдал за тем, как Виктор открыл тюбик с мазью от ожогов и, выдавив содержимое на пальцы, принялся растирать по свежим ожогам. Он делал это настолько осторожно и с неприсущей ему нежностью, что казалось каким-то диссонансом и почти галлюцинацией. Реален ли вообще этот момент или больной мозг просто придумал такого Скрипникова? Но лёгкая боль доказывала, что мир реален и вместе с ним и Виктор. Парень принялся осторожно перебинтовывать, словно мог что-то сломать. Руки что-то у Саши были совсем худыми, да ещё и все в ранах. Он заметил, как кривится лицо друга напротив, и оттого старался делать это как можно осторожнее. Едва касаясь. И ему, почему-то, это нравилось. Проявлять к кому-то такую заботу. Завязав на левой руке последний узелок, он запечатлел на его пальцах лёгкий поцелуй. Сашу прошибло жаром. Он вдруг чётко осознал, что хочет почувствовать эти губы на себе. Его дёрнуло от чёткости этого ощущения. — Сигарету будешь? — выглядел друг его, конечно, немного потерянно и болезненно, хотя, глядя на руки, неудивительно. Скрипникова всегда спасали сигареты, лучше отсроченный рак лёгких, чем повеситься. Тем более что органы в будущем можно купить. Роунд кивнул, и Виктор вытянул из пачки вторую, прикурил её о почти докуренную свою. Затем передал её Саше. Тот, взяв её в рот, вдруг резко осознал, чьи губы её держали. Стало уж совсем жарко. Почти невыносимо. Хотелось больше, только вот чего. Тем временем Виктор принялся за вторую руку, размазывать мазь и забинтовывать. Закончив с запястьем, он вновь поймал руку, запечатлевая на ней поцелуй. Наверное, чуть дольше, чем стоило. — Посмотри мне в глаза, — вдруг ударило в голову Саше. Виктор изогнул бровь. Точно ебанулся. Так в медкарточку записывай. Он перевёл взгляд прямо в зрачки Саши, разделяло их только тёмное стекло. Лёгкий ветерок трепал светлые волосы Скрипникова. Сейчас он выглядел сильно старше своих лет. — Не так, сними очки. — Ой, бля, Саша, не начинай свою шарманку, — ему не хотелось их снимать, они оставались последним барьером между. Всё же между ними уже появлялось слишком много. Виктор получил за Сашу два раза. Да и вроде как носится, извиняется, и ему не всё равно. В моменте он испугался, что Роунд может увидеть в них что-то не то. То, что Скрипников старался скрывать. Ещё полчаса, и он снова сможет смотреть как раньше. Но сейчас не после этого утра. Он до сих пор помнил взгляд отца, брошенный на него с утра, почти омерзение. — Ты лезешь во все мои дела, знаешь обо мне всё, а сам ещё даже ничего толком не сказал про себя. Я только знаю, что у твоего отца яхта и скверный характер. — Ещё красивая мама. — Это не отменяет факта. Едва ли Виктор Скрипников уважал хоть чьи-то личные границы, но к своим относился почти с ужасом, и он был готов отстаивать их любой ценой. Всё же Роунд сегодня ещё страннее, чем обычно. — Я помогаю, — он сделал шаг назад, чтобы на случай Роунд не смог их схватить и стянуть с него. — Что ж ты так взялся за эти очки. Нравятся они мне. — Это всё выглядит как наглость. Как я могу верить тебе при такой-то скрытности? Скрипников закатил глаза. Ладно, если это единственный способ помириться, то пусть так оно и будет. Видит Бог, не хотел он это видеть. Скрипников стянул с себя очки и вперил взгляд ровно в Сашины глаза. Синяки от усталости пролегли как охранные рвы средневекового замка, хоть консилером замазывай. Зелёные, как у Льва, и он в себе это ненавидел. То, насколько походил на отца. Взгляд, семейные черты. Иногда он пугался собственного отражения. Почему бы ему полностью не пойти в красавицу Марго? Нет, он был почти полной отцовской копией. Отца, которым он восхищался и которого ненавидел так, что тряслись поджилки при любой мысли о нём. Лев Скрипников был всем. Он был благодетелем и карателем, примером и страхом. Вокруг него крутилось всё. Весь его мир был построен с Богом в виде родного отца, который на людях возвышал его как своего отпрыска, а дома размазывал по паркету. Непонятно, что там увидел Саша: страх или усталость или, наоборот, взгляд на мир как на безбожные отродья, но он кивнул и отвернулся к клумбе. Может, там было что-то не то, чего он хотел. Руки у Роунда были перебинтованы, а лекарства с подарками сложены в пакет. Скрипникова начинала накрывать сонливость. Может, это побочка от обезболивающих, ведь он не помнил, сколько их сожрал. — Сколько осталось до уроков? — Минут тридцать. — Вот и отлично. Скрипников отклонился, укладывая голову на Сашины колени. Он лёг на бок, чуть подаваясь вперёд, чтобы не касаться больной спины. Идеально, конечно, на живот, но выглядело бы это совсем странно. Солнце уже почти встало, начиная припекать бледную кожу. Сашу как подкинуло, всё же, чего-чего, а такта Скрипникову ещё учиться и учиться, но он ничего говорить не стал. Позволяя Виктору отдохнуть на своих коленях, хотя бы до первого звонка.