Малолетние придурки

Ворота на территорию открылись автоматически. Охранная система работала круглосуточно, а когда у тебя столько денег, безопасность становится главным приоритетом. Марго уже привыкла так жить — в окружении вечной охраны, правил и протоколов. Она даже научилась их не замечать, хотя вначале смущалась. Со временем всё теряет вкус и краски: и огромный дом с прилегающей территорией, и частный самолёт, и дорогой алкоголь, который из-за болезни нельзя пить. Раньше, когда она жила в Париже, ей казалось, что всё решают деньги, когда она замирала у бутиков и смотрела на то, как красивые и богатые женщины выходят с заветными чёрно-белыми пакетами. Она завидовала и влюблёнными глазами провожала их до дорогой машины. Тогда она была студенткой, а сейчас она богаче любой из них, и ради её визита закрывают целый этаж венского Chanel, вот только это не приносит никакого удовольствия. Ни сумки, ни платья. Он смотрел на своего сына, лежащего на заднем сиденье. Это был не сон, а забытьё между явью и кошмаром; он то и дело тяжело посапывал и крутился. Марго не любила, когда он ездил непристёгнутым, но сейчас не смогла сказать и слова. Она видела всё: то, как тяжело он поднялся в машину и как его трясло. Она всё ещё помнила, как смывала кровь своего родного сына в ваннах первого этажа. И тогда она не могла сделать ничего, была бессильна перед мужской волей и провидением. Могла лишь помнить, как он умолял его защитить. И Марго пыталась всеми силами, но она не могла... просто не хватало возможностей. И снова, и снова это повторялось. В такие ночи она уходила от мужа и засыпала с сыном в одной из гостевых комнат. Потом он перестал плакать, но Марго всё равно ложилась к нему в кровать, зная, как это важно даже для мальчика-подростка. Двери гаража поднялись вверх, пропуская машину в светлое помещение с расставленными по линеечке дорогими автомобилями. Марго уже сбилась со счёта, сколько их. От света заболели глаза. Она встала на ручник и повернулась к сыну. Виктор скрутился клубочком на заднем сиденье. Он с трудом принял позу, в которой не больно. Белые волосы разметались по лицу, он быстро дышал. — Витя, — тихо позвала она на французском. Сын спал, — Витя. Он не реагировал, только жмурился сильнее. Марго отстегнула ремень, перегибаясь к нему. Она легко коснулась головы сына, будя его. Виктор открыл глаза — зелёные, светлые. Мать не смогла сдержать улыбки. Он всегда говорил, что глазами пошёл в отца, но нет, у него они были совсем не такие, как у Льва, а ясные. — Ты как? — тихо спросила Марго. Спокойствие, окружённое корпусом дорогой машины, защищённое от всего мира и даже дома. Здесь потухло внутреннее освещение, и они утонули в полутьме. Виктор мог видеть лишь мамин силуэт, но его это радовало. — Мы поцеловались, — он тихо посмеялся, чтобы не стало снова больно. Обезболивающее выходило медленно, оставляя за собой тяжесть в теле и боль, понемногу нарастающую. Не стоило есть столько таблеток за раз. Они не продлили действие обезболивания, только заставили тело сдать раньше. Будет урок на будущее. — Я смог ему сказать, что он мне нравится, и предложить встречаться. Он пока не ответил, — голос звучал тихо, он сам себя не узнавал. Но Виктор был счастлив. Если Саша ответил на поцелуй, значит, тоже что-то чувствовал. А ведь Скрипникову было страшно, наверное, даже больше, чем когда бил отец. — Для такого решения нужно время, — ласково сказала она. Марго была счастлива, если был счастлив её сын. Она многое спускала ему с рук, за что мать должна была бы ругать сына, но она знала, что ему и так приходится нелегко. — Это было так классно, — он мечтательно смотрел в потолок машины. К отцу он ненависти не испытывал, просто не умел. Он мог его бояться, восхищаться, благоговеть, как перед небесным светилом. Но ненависть — слишком простое чувство для Льва Скрипникова. Ненавидят врагов, пчёл или морковку в салате, а его отца боятся. — Как ты себя чувствуешь? — в голосе Марго звучали тоска и обеспокоенность. Она знала, что сыну плохо, и знала, что правду ей никто не скажет. — Лучше, это просто таблетки, я засыпать начал, а Саша испугался и сказал лишнего, — он пожал плечами, несмотря на то что спина ныла только сильнее. Хорошо хоть раны ему обработали, а то совсем было бы невыносимо, и загноиться могли. Как приятно вспоминались родные руки на теле. — Не пей столько, пожалуйста. Могут начаться проблемы со здоровьем, — хотелось подвывать от обиды. Почему её сын должен это терпеть, почему он должен глотать обезболивающее? — Папа новые купит, — он тихо посмеялся, чтобы не слишком отдавалось в груди. — Вить, я серьёзно. Я не знаю, моя ли у тебя наследственность, — Марго до сих пор слишком хорошо помнила, когда её здоровье начало ухудшаться, и последнее, чего она желала, это чтобы её сын пережил то же. Пусть она утянет за собой в могилу эту болезнь, только бы она никому не передалась. — Мама, не волнуйтесь, пожалуйста, всё хорошо, — тихо сказал Виктор. Они оба знали, что не всё, но Скрипников боялся пугать мать. Видеть её отходящей от очередного приступа было страшнее всего. Каждый раз в голове возникала мысль: «А что, если?». Он боялся, что сам не переживёт однажды, увидеть мать в гробу, похоронить её. Марго уже давно смирилась с близостью смерти, врачи говорили ей полтора года, и она благодарила Господа за то, что всё же смогла увидеть своего сына взрослым. Женщина перегнулась через сиденья назад, запечатлевая поцелуй на лбу сына. Между ними всегда были такие отношения. Виктор замер. Так он без слов мог чувствовать материнскую любовь. Он льнул к ней, как слепой котёнок. Только больше он не ребёнок и не мог просто сидеть на материнских коленях. Он стал больше её и мог бы запросто сам взять Марго на руки. Но рядом с ней Виктор вновь чувствовал себя ребёнком. — Мама, вы ляжете со мной? — попросил он тихо. — Да, — это была их традиция с тех пор, когда он был ещё совсем маленьким, но сохранилась до сих пор, — можешь вылезти из машины? Виктор кивнул, он медленно высунул ноги, принимая вертикальное положение. Боль вновь пронзила спину, но скорее от долгого лежания. Марго положила голову на руль. Белые волосы рассыпались вокруг. Ей нужно было отдышаться. Тяжело осознавать, что это происходит с её дорогим сыном. Она когда-то чуть не отдала за него жизнь. Ноги начали ныть. Она сжала пальцами руль так, что кожа побелела. Она отклонилась назад и что было силы ударила по рулю. Обручальное кольцо с большим бриллиантом оцарапало материал. Плевать. Хотя бы пару секунд на вспышку ярости. Она потухла так же быстро, как и вспыхнула, оставив за собой только тянущую тьму. Виктор ждал её в гараже, оперевшись боком на машину. Слабость до сих пор не давала ему нормально стоять. Хотелось курить, но при маме нельзя. Хотя Марго всё равно знала. Она чуяла запах сигарет на бомбере и в комнате. С болезнью она стала внимательнее относиться к запахам и ощущениям. Не могла контролировать, но хотя бы следила — незримо, как тень, прячась за колоннами или в тени стен. Скрипников шёл за матерью, еле передвигая ногами, слабость до сих пор кружила голову. От мысли, что сейчас бы виски, он задумался, не алкоголик ли он. Хотя пьют по утрам аристократы, а отец явно их возносил на этот уровень. Марго никогда не ходила быстро, она почти плыла. Скрипников никогда не видел, как она бегала, может, быстро выдыхалась, и это связано с её болезнью. Но он старался не думать о том, насколько хрупкая его мать. В комнате уже убрались, не было видно погрома, случившегося вечером, пока он собирался. Не осталось ни кровавых полотенец, ни бинтов. Как всегда было в его семье: не оставалось следов, образцовая семья. Успешный отец, красавица мать и умница сын. Только вот никто не видел гниющего дерева под красивым фасадом. Телефон лежал на столе. Не было ни малейшего желания его трогать. Сообщения подождут до утра. Марго скинула туфли, оставшись в белых носках. Она залезла на кровать, поджимая ноги к себе. Полностью белая одежда идеально вписывалась в интерьер дома. Мама любила минимализм, потому что большое обилие цветов и деталей казалось ей цветным шумом. Исключение — цветы. Волосы рассыпались по спине, казалось, они были светлее, чем у Виктора, тонкие, почти как прозрачная вуаль. Марго казалась ему самой красивой на свете, словно она не человек, а ангел, сошедший с небес, зовущийся его мамой. Такая добрая и хрупкая, она была словно создана не для этого мира. — Иди сюда, — почти прошептала она, раскинув руки. Никто не зажёг света в комнате, позволяя всему тонуть в полумраке. Он дорисовывал свои детали и скрывал недостатки. В нём Марго казалась почти призраком. Нет больше резких углов или ярких цветов, всё поблёкло и укрыто тёплым саваном ночи. Только сквозь окно пробивался свет от подсветки дорожек. Но его было настолько мало, что он не смог рассеять тьму. Виктор скинул с ног обувь, забираясь за матерью в кровать. Жёсткое покрывало под руками — может, от него избавиться, но только ночью, когда станет холодно. Марго обхватила его, прижимая к себе. Когда-то он не доставал ей и до колена, но теперь она не могла полностью обнять сына, руки не смыкались. Виктор уткнулся ей в ключицу, пахло какими-то маслами, которыми она пользовалась всегда. Пахло мамой. Они упали вместе на постель. Марго гладила его по плечам, не касаясь спины. Мягко проходилась ладонью по шее и что-то говорила. Вроде как это была колыбельная. Но болезненный сон забирал раньше. Он не лёг полностью на мать, та была слишком маленькой и хрупкой. Он лёг рядом, прижимаясь к боку, так сильно, как мог. Только рядом с мамой он вновь чувствовал себя любимым и нужным. Это напоминало тёплое одеяло, пропитанное запахом парного молока.

***

Виктору тогда было не больше семи. Родной дом, высокие потолки и баснословно дорогой ремонт. Дубовый стол, выкраденный из Зимнего дворца и проданный на аукционе за бешеные деньги. Он помнил очень хорошо узоры на ножках и часто задавался вопросом, как их могли сделать такими детальными, когда прятался под ним. Тогда он был настолько маленьким, что мог юркнуть под стол и спрятаться там от отца, который совал свою большую руку под рабочую поверхность, стараясь вытянуть оттуда сына. Он жался к дереву и плакал. Лев знал, что сын там, потому не прекращал, и рано или поздно отцовская рука его настигала. Он схватил за майку и выволок из-под стола, стирая коленки об пол. Виктор плакал навзрыд, он не мог успокоиться. Он боялся боли и знал, что будет, и боялся человека перед собой. Он не видел в нём отца, это был дьявол во плоти, страшный и жестокий. Он ещё не понял, что сделал не так, но уже получал. Мальчик зажмурил глаза — удар наотмашь, ему разбили губу, металлический вкус крови. Страшно, больно и обидно: в чём он виноват? Слёзы текли сильнее. — Ты понял меня? Он пытался ответить, но захлёбывался в собственных рыданиях. Грудь сводило спазмом, он не мог говорить. Только душился слезами, как слепой котёнок. Новый удар. Только со временем он понял, что отец бил его не в полную силу, иначе бы убил. Майка натягивалась сзади на шее и больно передавливала кожу. Ткань натирала, и там останутся красные щиплющие полосы. — Понял? Он снова не мог ответить. Лев был в ярости. Он швырнул сына на пол. Стойкий вкус крови во рту. Мальчик ударился головой о тяжёлый платяной шкаф. Глядя снизу вверх на отца, он, как в замедленной съёмке, видел занесённую ногу. Дорогой лакированный носок туфель летел ему в руку. Тело пронзила ужасная боль, её невозможно было терпеть, и он закричал. Так больно ему раньше не было никогда. Только потом он узнал, что отец тогда сломал ему кость. Двери отлетели в стену. Марго стояла в домашнем платье, у неё в глазах не было слёз. Только красные, почти обезумевшие от горя. Вся бледная, словно привидение, она тряслась, только накрашенные ногти оттенялись на почти белой коже. — Отпусти его, молю тебя. Отец повернул голову на жену. Жестокий, как само провидение, он чеканил тоном, против которого нельзя пойти. Он никогда не повышал голос на мать. Но его слов хватало, чтобы люди замирали. — Я его воспитываю. Я хочу, чтобы мой сын человеком стал. Лев ненавидел людей до такой степени, что иногда казалось, будто он спонсирует военные конфликты не потому, что так зарабатывает больше денег, а потому, что таким образом умрёт больше людей. Он считал их тупой биомассой, от которой польза только кормить червей. Они не стоят и воздуха, которым дышат. Виктор лежал, свернувшись у подножия дивана, корчась от боли. Он старался плакать тише, чтобы не пугать маму. Но от ощущения того, что под кожей что-то горит, рыдания вырывались изо рта. Марго не выдержала, она ринулась к комоду, на котором стоял заряженный пистолет. Женщина вырвала его с подставки, приставляя к виску. — Если ты его не отпустишь, я застрелюсь, — руки у неё дрожали, но пистолет прижимался крепко. — Марго... — он не видел лица отца, но по голосу понял, что тот весь побледнел. Лев сделал шаг к ней. Но Марго отшатнулась назад. Её всю трясло. — Не подходи, — щёлкнул предохранитель, — я застрелюсь. Слёзы текли из глаз градом. Он смотрел на прижатое к голове матери дуло и просил шёпотом: «Мамочка, только не надо». Почему-то тогда он очень хорошо понял, что всё это значит и чем может кончиться. Осознал и чем является пистолет, и что будет в одну секунду, если мама спустит курок. — Пожалуйста, Марго, убери оружие, — его голос дрожал, он замер на месте. Звук предохранителя приковал его к полу. Жена, его любимая жена, могла умереть сейчас. Та, из-за которой он грозился убить весь персонал больницы и во время её клинической смерти заработал пару седых волос в тридцать лет. — Нет, ты издеваешься над ним! Он же ребёнок, нельзя так его бить. Он живой. Марго всю трясло. В глазах появились слёзы, как же она любила своего сына. Видеть его скорчившегося на полу в крови она не могла. Физически больно. Руки тряслись, она что было силы сжимала пистолет. Курок прогибался под пальцами из-за дрожи. — Я умру, если ты по-другому не слышишь. Слёзы начали вытекать из глаз, скатываться по щекам на шею неконтролируемым потоком. Это была истерика. Льву хватило одного выпада, чтобы выбить у жены пистолет. Оружие выстрелило, пробивая люстру на потолке. Он был сильнее. Опять. Громкий, пронзительный звук — и тишина. Марго смотрела на дыру в потолке от выстрела. Слёзы продолжали течь градом. Она медленно сползла на пол, на колени. Лев придерживал её, не давая упасть. Мать трясло. Крупная дрожь сотрясала её слабое тело. Отец опустился рядом с ней на колени. Марго сопротивлялась, отрывала его руки от себя. Ей было тошно. Она тяжело дышала, воздух выходил из лёгких со свистом. — Что с тобой? — шептал Лев таким голосом, которого Виктор никогда не слышал по отношению к себе. Тихо и обеспокоенно, как человек, — ответь, пожалуйста, кивни, — он убрал руки, когда понял, что Марго может сидеть без них. Она прижала ладонь к груди. — Отдай его мне, — только это прошептала она. Лев кинул взгляд на скорчившегося у стола сына. Видя, как беззвучно из его глаз вытекают слёзы, он не проявил ни капли сочувствия, смотрел так же жестоко. Виктор прижимал руку к себе, она болела слишком сильно. Боль пульсировала, охватывая всё тело, проходясь внутри разрядами кипятка. Лев поднял его за вторую руку. Мальчик пискнул. Он встал на ноги и побрёл к стоящей на коленях матери. Марго была ниже его в таком положении. Она прижала сына к себе, утыкаясь в него, и плакала. Виктор чувствовал, как из её глаз текут слёзы, раскрашивая пятнами одежду. Он чувствовал сзади взгляд отца. — Прости меня, прости, — шептала она, не в силах оторваться. Виктор чувствовал, как мама сжимала его изо всех сил. От неё пахло каким-то очень приятным кремом. А ему было страшно. Тогда он осознал положение Марго: отец её любит. Ей можно истерить, плакать, угрожать, отталкивать, и отец будет идти на поводу, потому что слишком боится потерять любимую жену. А ему хоть вены режь — плевать. Ценность в этой комнате имела только его мать. Для Льва, облокотившегося на стол и смотрящего на них. — Пошли, — тихо прошептала она, поднимаясь на ноги. Марго взяла его на руки. Даже шестилетний ребёнок был слишком тяжёлым для её тонких рук. Виктор это чувствовал. Он тихо хныкал, уперевшись маме в шею. Скрипникова тяжело дышала, и он, слыша это, пугался, словно кто-то запихнул ей в трахею пуговицу и воздух подавал только через узкие дырочки. Марго немного покачивалась. Кабинет отца остался позади, она отнесла сына в ванную и поставила на дно. Рука горела, он прижимал её к телу, стараясь не показывать, как больно. Комната была выполнена из белого жилистого мрамора и берёзовых досок на полу и на правой стене. На радиаторе аккуратно были развешаны белые полотенца. Под ними горела красная лампочка. Воздух был тяжёлым от влажного тепла. Кожа покраснела и начала чесаться. Под ногами мальчика образовалась грязно-серая лужа мутной воды. Тонкой струйкой она стекала с одежды и волос и утекала в глазастый слив. — Прости меня, — шептала Марго через тяжёлые вздохи. Ей не хватало кислорода, как аквалангисту на дне, и в лёгкие попадала уже пустота. Скрипникова села на бортик ванны, закатав штаны повыше. На её бледных ляжках рисовалась россыпь синяков. Одни почти чёрные, другие отливали фиолетовым, а третьи — жёлтые, лишь слабо отличались от кожи. Следы её болезни. — Сними, пожалуйста, одежду, — затяжная истерика. Как бы она ни пыталась скрыть своё состояние, Марго плакала. На Виктора лилась тёплая вода из душа, он всё ещё хныкал, но старался делать вид, что всё хорошо. Рука поболит и совсем скоро пройдёт, как и остальные побои. — Сейчас я тебя помою и намажу мазью от ушибов, — голос её дрожал и похрипывал. Тёплая вода ударилась о его ноги и заливала стопы. Розоватая вода собиралась лужицей на дне. Мальчик выбрался из штанов, стараясь не шевелить рукой. Та онемела, любая попытка её двинуть приводила к новым вспышкам боли. Женщина взяла в руки фиолетовый флакон с гелем для душа и мочалку с уточкой. Марго растирала по нему пену, та стала розоватой от крови. Руки женщины были такими приятными, даже сквозь мочалку. Она была такой ласковой и осторожной, так никто и никогда не обращался с ним. Даже няньки, которым за это платили деньги. — Прости, что я не могу тебя защитить. Когда наконец Марго дошла до майки, она попыталась её снять, но Виктор пискнул, как щенок, не давая. Рука начинала синеть и опухать. — Где болит? Виктор не ответил. Она обвела сына глазами. Левая рука была чуть больше правой, и он прижимал её к себе. Мать потянулась к ней, чтобы коснуться, но сын отшатнулся. Глядя в заплаканное лицо матери, он не мог позволить ей увидеть, что с ним сотворил отец. Марго поняла быстро. Она закрыла лицо мыльными руками и зарыдала. Почему её сын? Побои переходили все границы. Нельзя ломать ребёнку руку. Марго задыхалась от слёз, она не могла себе простить это бессилие, не могла. Её единственный сын... Если бы было можно, она бы отдала свою жизнь за него, а сейчас должна смотреть, как с его тела стекает кровь. Он был единственным её смыслом. Мать припала к стене. Её ноги неконтролируемо дрожали, дыхание сбилось, голову кружило. Виктор смотрел на это и беззвучно плакал — не из-за боли, а из-за мамы. Глядя на синяки на её ногах, он понял, насколько же его мама хрупка. В тот день было две бригады: у Марго резко ухудшилось здоровье, она упала в обморок, врачам понадобилась ночь и угрозы Льва, чтобы привести её в чувство. Ещё две недели она не вставала с постели. Тогда он очень конкретно осознал, что такое смерть и что она дышит ему в затылок, всегда незримо стоя за мамой и сжимая когтистые пальцы на её шее. И тогда он понял, что пусть лучше ему переломают все кости, чем он вновь увидит маму в таком состоянии. И он молчал. Виктор лежал, прижимая к себе загипсованную руку, под дверью мамы. Его туда не пускали, пока врачи боролись за её жизнь. Он слышал только писк приборов и ругань отца. Наверное, тогда он стал взрослым.

***

Марго открыла глаза от тяжёлого взгляда на себе. Она чувствовала эти глаза даже сквозь сон. Наверное, это профдеформация Льва — смотреть так. Или отпечаток на нём оставила юность, о которой однажды муж ей поведал под хорошим градусом. Женщина открыла глаза: она лежала в комнате сына во вчерашней одежде. Виктор уткнулся в неё и тихо сопел. Пусть уже семнадцать, но для Марго он всегда оставался мальчиком со светлыми волосами, которого она могла держать на руках. Лев стоял у дверей, скрестив руки на груди. Ему не нравилось, но он молчал, сдерживая недовольство. Ревновал — и это Марго знала. Ревновал к родному сыну, потому что видел в нём не ребёнка, а продолжение семьи. С теми же чертами, как у его отца. Ни дня он не видел в сыне дитя, он видел в нём растущего соперника. А их надо ломать на корню. Марго выпуталась из рук Виктора. Они так и не переоделись и не расправили кровать. Сын спал от передозировки препаратами, а мать слишком устала от пережитых эмоций. Она оперлась о кровать, медленно соскакивая на пол, чтобы не издавать лишних звуков. Ещё раннее утро, солнце до конца не осветило владения семьи Скрипниковых, а Лев уже был при параде. Он любил утро, называя его своим временем, пока мир ещё спит, а у него есть первых пара часов, чтобы побыть в тишине. — Не трогай его, — Марго протянулась к двери, закрывая её за собой, чтобы не разбудить Виктора. В руках она сжимала туфли. Вынырнув из комнаты, Марго поставила их на пол, засовывая в обувь ноги. Лев придержал её за локоть. — Он сбежал из номера, напился и лез по наружной стене отеля. Как я должен был на это реагировать? Не сказал Лев, что истинная причина его недовольства была вовсе не в опасном поведении сына, а в его голубоватых наклонностях. Марго вскинула на него глаза. Скрипников стоял уже собранный. Она смотрела в лицо пронзительно, как может только мать, затем всё же перевела взгляд на стену. — Ты всегда найдёшь, за что он получит, — не верила она, что проблема была только в стене отеля. — Ему плохо, Лев. Я не хочу снова видеть его в таком состоянии. Лев молчал, он был почти уверен, что либо сын симулирует, либо сам себя довёл. Какой бы идиот поехал после избиения на вечеринку? Правильно, только один. Но эмоции Марго он понимал, пришлось кивнуть. Он не желал снова видеть Марго в слезах. — Пару дней его не будет в школе, — добавила Марго, — я хочу, чтобы он пришёл в себя. — Хорошо, — ему не оставалось ничего, кроме как согласиться. Закидонов может быть много, а жена одна. — Я приеду сегодня пораньше, закажу ужин на террасе. Иногда в их дом приезжали повара специально, чтобы устроить им романтический вечер. Марго редко выезжала из дома, потому ресторан приезжал к ней домой. — Буду ждать. Мужчина поймал в руки лицо жены, запечатлевая поцелуй на лбу.

***

Следующие пару дней Виктор остался дома. С одной стороны, его радовала возможность целыми днями торчать в особняке, с другой стороны — Лев. Его тень всё равно осталась здесь, на всём. Он существовал в доме больше как сущность, как воздух, которым они дышали, был им. Хорошо одно: Виктор мог целыми днями играть в приставку и есть мороженое. Мама испытывала к нему жалость и своеобразную вину. А виноватые родители — это очень полезные существа. Поэтому мороженое он ел килограммами, пока челюсть не начало сводить от сладкого. Он наслаждался своим незапланированным отдыхом и старался больше не объедаться обезболивающими. Марго закинула ноги на журнальный столик. Они подключили приставку к телевизору в кинотеатре, и теперь гонки смотрелись ещё реалистичнее. Женщина сжимала в руках джойстик, входя в очередной поворот. — Мама, да как у вас получается! Экран был поделён на две части, и на своей Скрипников справлялся не так хорошо, оказалось, рулить реальным байком и видеомашиной — занятие совсем разное, и он в очередной раз проходился боком по ограждению. Марго вывела машину на финишную прямую. Будучи мамой мальчика, чем только не научишься. Сидя целыми днями в стенах дома, она уставала и скучала, а сейчас хоть с сыном можно поиграть в видеоигры. Хотелось бы ей, конечно, и в бадминтон на лужайке, но здоровье не то чтобы тягаться с Виктором в скорости. Финиш! Победа Марго. Красный спорткар пересёк черту, и экран замерцал разными цветами конфетти и большой табличкой «WIN». Виктор откинул джойстик в сторону, скрещивая руки на груди, скорее ради шутки. Спина болела уже меньше, врач сказал, что, слава богу, не пошло заражение; отец на это просто хмыкнул. Ему регулярно делали перевязки, и вроде тело шло на поправку. — Ты мне поддавался? — спросила Марго, наклоняясь к подставке и беря оттуда сорбет. Мороженое ей тоже было нельзя. — Нет, мама, это вы так хорошо играете Ему бы трассу да питбайк, вот это были бы гонки. Радовало, что впереди его ждут реальные гонки. Хорошо, если к тому времени спина заживёт и отец не наставит новых травм. Марго рассмеялась, она махнула рукой домработнице, чтобы та принесла ещё сладостей. Давно в их доме не было так спокойно. Лев даже не был против игр, если те были на иностранном языке. А если за них садилась играть Марго, то любые условия сразу пропадали. — Ну что, нужен реванш? — мама отклонилась назад, отложив джойстик. Такие развлечения хоть как-то давали ей вкус к жизни. Она смотрела на сына и не могла налюбоваться тем, каким он стал взрослым. — Только давайте во что-нибудь другое, а то я устал проигрывать в гонках. Марго сидела в светлых домашних штанах и майке, которая висела на плечах тонкой драпировкой. Волосы она заплела в косу, чтобы не мешали. — Выбирай. Виктор взял джойстик и принялся за выбор занятия на следующие пару часов. В моменте проскочила мысль, что Саше бы это понравилось, он вряд ли видел приставки и играл в подобные игры, тем более на большом экране. Хотелось привести его домой и показать. Скорее всего, Роунд залип бы на игры и смотрел счастливыми глазами. Но тащить нового друга в дом он боялся. Здесь всё было во Льве Скрипникове.

***

Александр сидел за партой, положив голову на стол. Он досыпал свои законные минуты перед уроком. В классе ещё никого не было, только Роундов сразу партией выгоняли в такую рань. Столешница приятно холодила лоб. Он проваливался в небытие, медленно соскальзывая с края реальности. Вся эта ситуация со Скрипниковым не давала покоя, ему было просто страшно. Мать бы распяла его на кресте за такое. Омерзительно: он целовался с мальчиком и танцевал с ним. Тем более ему понравилось. Виктор стал его единственным другом и живой опорой в этом мире, за пару недель он так к нему пристрастился, что сложно было уже представить жизни без него. Гореть бы в аду этому Скрипникову с его поганой улыбкой. Он почти злился на себя за эти чувства. Если всё это, как говорил Луи, всего лишь игра... Вдруг богатый одноклассник просто перебрал с алкоголем и ему интересно заарканить религиозного мальчика-изгоя. Он просто наплёл бред, садясь на уши, а Саша только и рад слушать. Виктора не было уже пару дней в школе, он отписал что-то про домашний режим из-за травм. Но в душе всё равно ныла болезненная пустота, как будто его бросили и оставили одного. Как будто после лежания в тёплой ванне вас резко кидают в прорубь, так что кортизол зашкаливает. Даже спать с этими мыслями было сложно. Он не находил себе места, ничто не могло отвлечь от мыслей о Скрипникове. Кто-то зашёл в кабинет, а затем резко заскочил на парту. Столешница дёрнулась, заставляя Сашу снова открыть глаза. Он проморгался. Виктор Скрипников собственной персоной. В дорогущих шмотках и с широченной улыбкой во все зубы. — Соизволил почтить сие учебное заведение своим визитом? Он не должен понять, что без Виктора ему было плохо и что он скучал. Потому Роунд скривил недовольное лицо, словно появление Скрипникова ничего не изменило. Ему словно воздуха дали вдохнуть. — Солнышком всё освещаю, — улыбнулся он во все зубы. Которые, видно, тоже обошлись его родителям в большие деньги. Хоть на обложки журналов его пихай, чтобы окупился. — Пользуешься моим подарком? — он кивнул на верёвочку на шее. Теперь Саша носил его вместе с крестом. — Да, — он коснулся медальона под кофтой, — это серебро? — Белое золото, — поправил Виктор, — так низко не летаем. — Наверно, много стоит, долларов сто? Виктор прыснул со смеху, это была висюлька из белого золота, купленная в ювелирном магазине в Нью-Йорке, стоила она явно больше ста долларов. Но и в жопу, он что, не сын миллиардера? — Я лучше не буду отвечать. А блокнот? — Луи выкинул, — стушевался Саша, — матушка бы сочла его слишком вычурным. Виктор промолчал. Что ему ещё делать? Он прекрасно понимал, что такое родительские темы-фикс, глянь хоть на его отца. Псих в чистом виде. Скрипников соскользнул вниз, устроившись рядом на стул, но предварительно проследил, чтобы не облокачиваться на спину. Он прикрыл глаза, наблюдая калейдоскоп сменяющихся образов под веками. Класс понемногу наполнялся голосами и гомоном приближающегося урока. — Пошли после школы на недострой, — сказал тихо Саша. Он не понимал, в каких они отношениях. Виктор предложил встречаться, но Роунд отказал. Где отныне проходит та грань? Но ему почему-то снова захотелось быть рядом со Скрипниковым, как тогда в ванной. Ему снова хотелось увидеть того Виктора, уязвимого и до больного живого, без этой улыбочки на пол-лица. Скрипников открыл один глаз. Он почти задремал. Выходные с мамой расслабили. — Туда, откуда я тебя снимал? — Да, — ему нравилось смотреть на заспанное лицо Виктора, как у него в уголках глаз появляются морщинки. — Тогда мой водитель нас отвезёт. Скрипников не спрашивал зачем, то ли догадывался, то ли и сам хотел снова. Это подвешенное состояние его выматывало.

***

Город замер под ногами. Мельная одноэтажная застройка и бескрайние поля Америки. Одна компания застройщиков решила пару лет назад возвести здесь многоэтажки, чтобы продать дешёвое жильё, но директора посадили вместе с губернатором; так и стоят с тех пор скелеты, напоминая о чужом преступлении. Бетон местами уже пророс мхом и растениями-паразитами, которые привязываются и тянутся вверх, к солнцу. Виктор шёл по самому краю. Смотрел на то, как под его ногами разверзлась бездна высотой в десять этажей. Упадёт — точно расшибётся. Ему нравился риск и ощущение контроля в руках, когда любое действие может стать фатальным. Остатки строительных лесов и мусор, залитый лучами солнца. Отсюда его толком видно не было. Саша подошёл сзади, Скрипников его услышал. — Не подходи, у меня травма на твоё нахождение у края. — На себя глянь! — Сказал Роунд и сел на самый край, свесив ноги с крыши. Они находились на самом верху, конструкция вроде крепкая, должна выдержать двоих подростков. Виктору пришлось смириться и тоже сесть рядом, от хождения по краю кружило голову. Вдалеке над лесом стояло яркое солнце. Последние его лучи, такие тёплые лучи в этом году. Водитель отвёз их сюда, явно не очень довольный своим выходом из своеобразного оплачиваемого отпуска. И придётся снова возить пиздюка по его делам. — Бухла не будет? — поинтересовался Саша. От мысли о скорых прикосновениях у него начинали дрожать руки, но, чтобы этого не показывать, он сунул кисти в карманы. На трезвую голову делать это было страшно. — Я сопьюсь, — вполне честно сказал он, — я уже который день подряд выпиваю. Саша нервно прыснул со смеху. Виктору бы очень хотелось снова его поцеловать, но он боялся вспугнуть; боялся, что то, что было, — это просто ошибка и если он решит повторить, то просто испортит их дружбу. Повисло напряжённое молчание, солнце взирало на них с усмешкой, сколько таких оно видело за эти миллионы лет. Всегда одна история. И солнцу ведь плевать, женщина ли с мужчиной перед ним или два парня. Есть вещи более вечные и незыблемые. Первым прервал молчание Саша. Он просто не смог терпеть тянущей тишины: — То, что было вчера… Ты тогда серьёзно говорил? Виктор повернул к нему голову, немного не понимая вопроса. Разве в его действиях была двусмысленность? — Да, полностью серьёзно. Ты мне нравишься. Ветер перебил золотые колоски волос, не резко, как бывает порывами, а наоборот, едва касаясь. Саша аж стушевался от такой открытости Скрипникова. Умел этот человек удивлять. То своей язвительностью, то, наоборот, больной искренностью. — Ты очень интересный, — продолжил Виктор. — Мне нравилось дружить с тобой, но потом я понял, что чувствую что-то большее. Я весь Нью-Йорк о тебе думал. — Не стоило рубить так с плеча, и, глядя на Сашино лицо, он уже пожалел о своих словах, но не в характере Скрипникова давать заднюю. Совесть не позволяет. — Решение за тобой, но я от своих слов не отступлю. — Он болтал ногами у края. В голове пустота, он не знал, что на это ответить. Сердце защемило. Может, это галлюцинация и это он своим больным мозгом выдумал такого Скрипникова, чтобы не сойти с ума? Может быть, на него ушло всё везение? На эти искренние зелёные глаза перед ним, которые говорили всё предельно честно и прозрачно. За что ему это? Слов не осталось. Он просто подался вперёд, неумело тыкаясь в губы Скрипникова. Виктор подался назад, падая на бетонный пол, чтобы они не свалились с крыши, увлекая за собой Роунда, чтобы тот не смог отстраниться от его губ. Он словил Сашино лицо руками и, задержав взгляд на губах, поцеловал, так же как они целовались в ванной. Страстно, с оттяжкой и любовью. И всё равно на весь мир, словно они сейчас не на недострое. От Скрипникова пахло им самим. На вкус он был как усталость. — Как же я тебя люблю, — он подтянул Сашу выше и зарылся в его волосах носом. С удовольствием отвечая на поцелуй, Саша не хотел, чтобы день заканчивался, мир должен был остановиться и подождать двух влюблённых кретинов. — Пообещай, что не бросишь меня, — почти прошептал Александр. Подобные сопливые выражения обычных парочек давались с особым, тяжким трудом. — Не брошу, никогда, — от этих слов сжалось сердце, — я тебя люблю. Странная это вся ситуация, но Виктор и правда любил, любил до дрожи. Ему нравилось в Саше всё, словно он был влюблён в его минусы. — Moi aussi, — прошептал Александр, но любовь не вечна; сегодня, завтра Виктор мог исчезнуть из его жизни, уехав обратно. Роунд боялся этого больше всего: что Скрипников останется лишь сладким воспоминанием. — Можно считать это началом отношений? — Считай чем хочешь, — Саша снова его поцеловал, ему хотелось больше, только пока он не понимал чего. И не понимал, почему так жарко, почему тело дрожит и желает прижаться крепче, почувствовать полностью чужое тело. Он залез наверх, полностью ложась на Виктора. Но тот остановил поцелуй и скривился, придерживая Роунда чуть выше. — Саш, спина. Александр, поняв свою ошибку, быстро слез, но дыхание уже сбилось. Виктор сел, чуть отползая от края, чтобы они всё же не навернулись. Его лицо косило от боли, но он хотел того же. И боялся иного ответа. Скрипников притянул парня к себе, усаживая на колени, так, чтобы он не чувствовал уже начавшейся реакции. Боялся вспугнуть, организм-то юношеский. Роунд ойкнул от неожиданности, противоречивое положение, но именно так и хотелось — сидеть на Викторовых коленях и чувствовать жар его тела под собой. Осознавать... в животе всё скрутило, спускаясь вниз приятным спазмом. Он не понимал, что это, но хотелось больше. Скрипников взял его руки в свои. Бинтов под кофтой уже не было, только свежие струпья, не успевшие отвалиться, под которыми скрывалась свежая розовая кожа на месте мяса после ожогов. Тонкие, какими не должны быть у парня, красивые, бледные от отсутствия солнечной ласки. На них осталось много полос застарелых шрамов, таких же, как у Скрипникова на спине. — Что ты делаешь? — прошипел Саша, чувствуя на коже прохладный ветерок. Он не ответил, просто поднёс запястья к губам, начиная покрывать их поцелуями. Выпуклые следы чужого насилия и телесного уродства. Он расцеловывал каждый сантиметр, чтобы показать, что любит, чтобы проявить ласку к тем местам, к которым всегда причиняли только боль. Он протянул руку ближе, поднимаясь от запястий к локтям. Сердце Саши пропустило удар, ему очень нравилось, когда Скрипников так делал. Он не знал почему: то ли потому, что этот избалованный ребёнок причинял нежность, то ли потому, что он сам был побитой собакой, который жался к любой ласке. Он не выдержал, вновь впиваясь в Викторовы губы. Хотелось, чтобы было много, чтобы было через край, так, чтобы из глаз искры, и хотелось именно с Виктором. Он доверял ему, может, иррационально, но разве может человек, целовавший тебе руки, сделать что-то болезненное? Он прижался сильнее, чувствуя что-то упирающееся под бёдрами. Не найдя удобного положения, он двинулся вбок, затем снова. Наверное, у него ключи в кармане или зажигалка. Вновь, только в другую сторону. Виктор не позволил стону сорваться с губ, Саша ёрзал на его коленях. Не хватало ещё, чтобы кровь из носа пошла. Он обхватил того за бока, придерживая на месте. Горячая кожа под одеждой. — У тебя ключи в кармане, убери… — тихо сказал он, губы припухли от поцелуев. Это было не так, как с кем-то другим. — Это не ключи, — уже зная ситуацию с Лиамом, Виктор старался не говорить, потому что в данной ситуации он мог сморозить что-то и пострашнее. Щёки Саши зарделись, он посмотрел на Скрипникова глазами, полными ужаса, словно увидел только что перед глазами смерть всей своей семьи или всего хуже — наоборот, их живыми, и попытался слезть с колен. Но Виктор его удержал. — Мы можем прекратить в любой момент, — Роунд замер и вроде как слушал, — это нормально. — Наверное, это было именно тем, что нужно было услышать. Он хотя бы немного расслабился в руках. — Если я сделаю что-то не то, останови. Виктор легонько толкнул его голову лбом, заставляя оголить шею. Скрипников легонько коснулся травмированной кожи губами. Шрамы тонкими полосками и пожелтевшие следы синяков. Саша почти жалобно втянул воздух, сжимая его локоть, но не отстранился. Виктор продолжил расцеловывать шею. Он сдерживался, чтобы под губами не расцветало пышных букетов засосов. Хотелось сильнее, втянуть кожу и не отпускать. Хотелось пробовать на вкус, но он держался. Парень на его коленях тихо всхлипывал, стараясь давить стоны. Он двинулся вперёд, и Виктор животом почувствовал его стоящее колом возбуждение через одежду. Виктор перехватил парня, прижимая к себе сильнее, чтобы почувствовать его больше и чтобы Саша чувствовал его даже через ткань школьной формы. Скрипников оставил короткий поцелуй за ухом и спустился ниже. Он оттянул горло майки, припадая губами к нежным ключицам, там тоже шрамы — он почувствовал их ртом, но от этого человек рядом не казался хуже. Сам Виктор Скрипников такой же. Они целовались на крыше недостроя в лучах закатного солнца, растворяясь в этом моменте. Казалось, он тёк вечность. Эти секунды делили мир на до и после. И он больше никогда не сможет быть цельным. — Только через одежду. Виктор скользнул рукой в пространство между ними. Роунд откинул голову назад, подставляя лицо последним лучам. Ему было хорошо до умопомрачения, но, наверное, так чувствуется милость Господня, попадание в рай. Он чувствовал, как промокло бельё, как внутри оно липло к телу. Скрипников сжал его через одежду. Саша вновь дёрнулся, но слезть не пытался, это было принято за согласие. Конечно, Виктору стоило подучить правила активного согласия. Но он рассудил, что тот не против, судя по томным вздохам и ёрзаньям у него по коленям, от которых хотелось только сильнее вжимать его в себя до посинения. Он сжал в руке естество Саши, не отрываясь от его шеи. Роунд уже не мог сдерживаться, он застонал, словно боясь, что это неприемлемо, стесняясь собственных звуков. Каждое новое движение Виктора сводило ноги. Он ёрзал на коленях Скрипникова, беспорядочно и бессмысленно желая быть ближе и получить большее, чем имел. Но сам не знал что. Виктор гладил и сжимал его сквозь одежду. На штанах показались мокрые пятна, прямо там, где головка. Стоял он колом, Скрипников вообще был не уверен, дрочил ли когда-нибудь парень рядом с ним. Но, судя по реакции и тому, как он подавался, это был его первый раз, когда прикосновения кажутся почти болезненными, потому что ты ещё не понимаешь, что должен чувствовать. Движения на себе распаляли не меньше. Они притирались друг к другу, беспорядочно и неумело, как могли. Виктор не мог сдержаться. Он подавался в бёдра Роунда, давление сверху сводило с ума, у него голова кружилась круче, чем от секса. Скрипникову хватало даже этого контакта через одежду именно с этим человеком. Саша не выдержал первым, изливаясь себе в бельё от очередного движения Виктора. С длинным вымученным стоном, сжимая Скрипникова сильнее за плечи, так что, наверное, могли бы остаться следы. — Как же хорошо… Виктор тоже не выдержал, кончая со стоном от слишком большого давления, и он сам не ожидал от себя. Ладно девственник-подросток, спустившийся себе в штаны от такой близости, но он человек с послужным списком. Но дело совсем не в списке, а в том, что у него на коленях, с таким же мокрым бельём сидел Саша. Скрипников притянул его к себе в длинный послеоргазменный поцелуй, желая растянуть наслаждение. Саша тяжело дышал, он, наверное, даже не до конца понял, что случилось. Но он верил, сука, Виктору. Пусть он и наглая зажравшаяся сволочь, но он самый лучший. Солнце почти ускользнуло за деревья. Но сюда оно доставало чуть больше, чем до земли, давая им смотреть друг на друга в волшебности заката, сквозь алую пелену. Виктор так и не спустил Сашу со своих колен. Между ними тепло и липко, если отстраниться, то начнёт морозить. — Сигареты есть? — выдохнул Роунд, вспоминая собственные вздохи и стоны, которые он издавал под влиянием сладкой неги. Словно это с его стороны что-то было лишним. Он до конца не мог осознать, что между ними случилось.