Малолетние придурки

Они не заходили дальше, только изредка целовались. Для Саши и то, что произошло на крыше, было слишком. Вернуться домой, застирывать бельё... Щёки алели, ему казалось, что произошло что-то запретное и непозволительное. Вроде как сделал — и испугался, словно по нему ударило огромной волной, к которой он не был готов. Виктор оставался рядом. Он особенно в мозги не лез, видно, понимал всё, от этого было стыдно. Их отношения стали более тактильными. Слишком долгие касания. Скрипников просто мог положить голову ему на плечо и что-то болтать. Иногда просто валялся у него на коленях, потому что может себе позволить. Личный водитель Виктора стал ещё и Сашиным. Потому что Скрипникову вообще не было стыдно вызывать его по всяким мелочам и иногда просить подкинуть только своего любовника или передать ему что-то. Взрослый мужчина не возмущался. Платили ему нормально, чтобы терпеть гейство начальства. На день рождения Роунда Виктор даже снял им отель в другом городе. Они не смогли остаться там на ночь, потому просто прогуляли уроки и сидели там весь день. Саша визжал, как ребёнок, от приставки и сладостей, которых Виктор не жалел. Сложно было только выкрасть из дома приставку, но он просто сунул её в спортивную сумку. Скрипников заметил, что Саша ничего об этой жизни не знает. Он не выходил за пределы дома и жил как затворник, потому удивлялся всему, и Виктору это было на руку: он таскал разные интересные штуки, совал их Роунду в руки и наблюдал за его реакцией. Они лежали на большой двуспальной кровати, застеленной белоснежным бельём, жаль, что одеяло валялось где-то в стороне от подголовника, а простыня смялась. Слава богу, удалось уберечь постель от крошек, они крошили над полом. Похер, уберут. Несколько пачек чипсов, газировка, конфеты, фантики от которых смяты и сунуты в пакет. Саша сжимал в руках джойстик, проходя очередной уровень, за шесть часов ему так и не наскучило. Он пробовал новые и новые игры на цветном экране. Виктор лежал рядом, его приставка достала ещё с гонок. Потому, не обращая внимания на посторонний шум от игры, он читал книгу. Хоть немного разгружает голову. Скрипников положил голову на спину своего возлюбленного, на своей он лежать не мог. В конце концов даже Роунду наскучило гниение мозгов в кровати и с приставкой. Он отложил джойстик и перевернулся, Виктору это особенно не помешало. Парень поднял голову, затем уложил её на живот Саши. Твердовато и плосковато, но если знать, кто это, то становится мягким. Скрипников вообще стал более тактильным: прижимался щекой, гладил, а иногда просто садился слишком близко, чтобы их ноги соприкасались. Сашу это по-своему волновало. — А когда ты вообще понял, что я тебе нравлюсь? Виктор отложил книгу, посмотрел на Сашу, похлопал глазами. Он был таким хорошим, что даже не верилось, что он настоящий. Галлюцинация от пыток, или он вообще уже давно в больнице, в коме. — В тот день, когда мы с тобой ездили на байках кататься. Я тогда подходил с Джастином разбираться, чтобы во время моей поездки в Нью-Йорк они тебя не трогали. — Это ты из-за того попросил… А Саша всё гадал, неужели хватило пары тумаков, чтобы его не трогали... — Пообещал, что будут жрать асфальт, — лаконично сказал Скрипников, — и этот у меня спросил, зачем ты мне? Я тогда и задумался: зачем? За спиной на телевизоре мигало открытое меню игры с предложением повторить раунд. — Так, а зачем? Вопрос важный, Саша сам не понимал, зачем он Скрипникову с его-то деньгами. Зачем с ним так носиться. Нашёл бы кого-нибудь посексапильнее и менее проблемного. — Ты не вещь, чтобы быть для чего-то. Ты просто мне нравишься. С тобой хорошо. Я проанализировал некоторые моменты, а потом, когда был в Нью-Йорке, мои мысли подкрепились, — Саша выгнул бровь, — с другом поговорил, — то, что он этого друга ещё и выебал, Виктор не сообщил. Тогда они ещё не были в отношениях, так что всё честно. — Но всё же зачем? — Вопрос не давал покоя. Виктор приподнялся на руках, смотря в Сашины глаза. Они были грустными, почти такими же, как у его мамы. Не потухший огонёк, но словно едва тлеющий, который надо беречь, чтобы он не померк. — Потому что ты классный и интересный, — Виктор поймал его лицо, целуя в щёку, — ты похож на воронёнка, когда так смотришь. Роунд хохотнул, отворачиваясь, его щёки зарделись румянцем. — А я тебе? — улыбнулся Скрипников, держась совсем близко к лицу Саши. — Не знаю, честно, — признался он, — ты всегда был такой... — Он чуть отвёл глаза, чтобы не смотреть прямо в лицо человеку, которому признаётся в любви, — ...особенный. — Я думал, я тебя раздражал, — раздалось прямо над ухом. — Тогда бы я не кинул тебе записку. Ты сам себя не видишь. Ты яркий. Тебя везде и всегда заметно. Пришло время Виктора слушать комплименты. Он пожал плечами. Конечно, самовлюблённости ему не занимать, но это больше зависело от положения Скрипникова, нежели от личных качеств. Себя он не очень любил: сложно обладать здоровыми отношениями с собой и телом, когда тебя избивают как по календарю. Это не крутилось в голове, оно было на подкорке. Сложно смотреть на лицо отца без ужаса, даже когда оно смотрит на тебя из зеркала. У них не было алкоголя, так как Виктор уже уловил момент того, что, похоже, начинает спиваться с отцом, потому вместо виски у них кола. Они сидели в отеле до вечера, курили на балконе, играли в игры и объедались сладостями, которых Саша не видел никогда. В конце всё дошло до поцелуев, но не дальше. Виктор потянулся к нему, но Саша перехватил руку, не давая касаться. Скрипников принял это молча и больше не лез, пусть привыкнет. Роунд стеснялся, боялся, что его снова окатит стыдом после прикосновений, словно это было слишком, и вдруг зайдёт ещё дальше. Виктор лежал сверху, удерживаясь на руках, может, удобнее лечь, но спина до сих пор болит. Он целовал в шею, в плечи. А бывало, просто начинал щекотать, отчего парень под ним взвизгивал и пытался ударить ногой. Пару раз получалось. Домой они вернулись уже поздно, и Виктор решил не оставаться около Сашиной дыры, ибо оттуда могла вылезти нянька Луи и прописать за украденного мелкого из школы. Совсем не хотелось слушать обвинения.

***

Утро по-осеннему промозглое. Войцеховский обнимал себя руками, стараясь не трястись. Скрипниковы жили в своём поместье, с большим участком за городом. Им принадлежала даже часть леса с деревьями, потому тут гулял лёгкий ветерок, разгоняя холод. Солнце сегодня не встанет, небо заволокло тучами, так что ему так и придётся мёрзнуть. Но холод — это ничто по сравнению с предстоящим разговором со Львом. Его начальство не желало упускать такую прибыльную идею, потому выдвинуло новые условия, хотя и скрепя зубами. А ему пришлось вновь приехать на съедение к Скрипникову. Все в плюсе, Лев покормлен. Только Юру жалко. Он летел почти день в самолёте, сначала до Нью-Йорка из Европы, а затем и до их маленького городка, дорога его вымотала, а ночь в отеле помогла не сильно. Юрий взирал на дом в стиле минимализма и восхищался деньгами и возможностями этой семьи. Многое он в жизни видел, но их дача по-своему выглядела роскошно не столько из-за здания, сколько из-за огромной нетронутой территории вокруг. Словно жилище воздвигли в лоне природы, стараясь вплестись в её витиеватую архитектуру. Даже подсветка дорожек и та выходила из травы. Он заехал сюда на своей машине по специальному приглашению, в этот дом пропуск был почти как в госучреждение, хотя он и не удивлялся. Он стоял рядом с гаражом и ждал, когда выйдет дворецкий, чтобы провести в дом и завести машину в гараж. Даже его BMW казалась тут совсем не к месту, хотя Юра работал над презентабельностью, но всё разбивалось о Скрипниковых и их возможности. Как ни старайся, всё одно. Войцеховский обвёл глазами гараж. Размеры впечатляли, как и предположительные там марки машин. Кусты зашевелились. Войцеховского аж дёрнуло, он вперил глаза в двигающуюся листву. Этого только не хватало. Он и так на нервах был, на иголках. Ему рассказывали, что Лаврентий Скрипников, ещё отец нынешнего хозяина империи, держал бойцовских собак и скармливал им неугодных в старые времена. О Льве говорили тоже. Мол, он держит целую псарню. Не хватало встретиться с собакой Скрипниковых. Скорее всего, она похожа на хозяина. Но тут из куста показалась белая макушка. Виктор. Скрипников поднял на него глаза, выкатившиеся наружу. Не ожидал он поутру, после вылазки, увидеть здесь Войцеховского, ещё и в воскресенье. Куда он лазал и зачем — вопрос десятый. — Юра? Войцеховский стоял, вытянувшись по струнке, как на расстрел. Не рад он был увидеть Виктора с утра пораньше, но хорошо хоть не Лев, потому что застать хозяина дома, вылезающего из кустов, — отдельная попытка подписаться на казнь. — Да, — вопрос ответа не требовал. — Сигареты есть? — Виктор отряхнулся от листьев и веточек. Он был в домашних шмотках, скорее всего, тоже баснословно дорогих. Юра глянул в свою пачку — три. Но всё же стоит проявить уважение. Он был человеком честолюбивым и уже сразу заприметил все перспективы в дружбе с Виктором, из этого подростка с торчащими клочками шерсти обещал вырасти серьёзный воротила. Яблочко от яблоньки недалеко катится. А наладить отношения со Скрипниковым-младшим явно проще, чем с его отцом. — А меня на столб не повесят за то, что я сына Льва скуриваю? Он передал сигарету, Виктор её закурил и вроде как остался доволен. Парень стал рядом с Юрой на подъездной дорожке. В принципе, он тоже был рад встретить Войцеховского. Лучше, чем вылезти из кустов и наткнуться на отца. — Не, у нас столбы для этого неудобные, а вот строительные краны, — у Войцеховского выкатились глаза, но Виктор прыснул со смеху, прикрывая рот. Лицо Юры само по себе было смешным, на нём отпечатывался ужас от скорой встречи со Львом, а вместе с этими словами он вообще стал напоминать еврея на немецком допросе, — ...шучу, он, наверное, знает, главное — при нём не курить. А ты по какой причине у нас? — Отправили на утверждение проекта с поправками. — Тот, который я окрестил херовым? Войцеховский безрадостно кивнул. — Не дуйся, я тоже пытался выслужиться перед отцом. Если ты сигарету дал, так уж и быть, советом помогу, — он покрутил в руках папиросу, — сегодня дома мама. Не смотри на неё, — Юрий изогнул бровь, — сам знаю, очень красивая, но отец очень ревнивый, у нас с десяток охранников вылетело. Если заметит, что долго смотришь на его жену, может обозлиться. Хотя, думаю, мама вряд ли выйдет, она людей не любит. — А если всё-таки выйдет? Почему-то Юрий был не удивлён. Он знал о слухах, которые ходили в высоких кругах про Марго Скрипникову и отношение мужа к ней, и об обручальном кольце с неприлично дорогим бриллиантом. — Если она не подойдёт достаточно близко, то не обращай внимания, смотри на отца. А если подойдёт — поздоровайся, наклони голову, если она сама протянет руку, то пожми. И сразу смотри снова на отца. Не задерживай взгляда и не бегай глазами. К вашей беседе она не присоединится. Юрий кивнул, а Виктор докурил сигарету и потушил её о мусорку на территории. — Спасибо. — Да всегда пожалуйста. В общем, было приятно встретиться, а я дальше по своим делам. Он протянул руку для рукопожатия, Юра сжал, и они разминулись. Виктор пошёл дальше по внутренней дорожке территории. Мелковат ещё для двадцатишестилетнего Войцеховского, но прикольный и вроде как мозги не по годам. Но, конечно, местами он даже пугал Войцеховского. Ребёнок с бриллиантовой ложкой во рту.

***

Воскресенье было для него нелюбимым днём. Днём, когда всего себя — и душу, и тело — надо отдать Господу. Начиналось всё с ранней молитвы. Раньше, чем встанет солнце. Мать зажигала лампадки, и дом наполнял стойкий ладанный запах, которым пропахивалась даже одежда. И все обитатели двухэтажной обители спускались вниз, чтобы отдать свои души в руки Господни. За едой — постный завтрак из хлеба и вина. Наверное, спасал только алкоголь. В их доме молитвы возносились каждый день, но именно в день Христова воскресенья всё это набирало какие-то страшные обороты. Александер сидел за столом, рядом с ним брат. Они молча ковыряли еду в тарелках, стараясь не выделяться. Тусклый свет озарял бледные лица собравшихся. Рядом с Сашей сидел бритоголовый мужчина: в прошлом наркоман, а сейчас познавший Бога. Их отчим, с которым мама заключила брак, в котором, скорее всего, даже секс не присутствовал. Как и самого мужчины в их жизни. Он только, бывало, на пьяную голову лез к ним с нравоучениями. Иногда говорят, что в церквях находиться тяжело, потому что люди приносят туда свою боль — и она копится в стенах. Он этого не понимал особенно. Религия — это не благословенное место, это последняя ступень для больных исправиться. Алкоголики, наркоманы и безумцы. Поэтому Саша их боялся. У большей части живущих в их доме был в прошлом тюремный срок. Иногда он задавался вопросом, как мать могла позволить таким людям находиться рядом с её детьми. Он помнил, что, когда был младше, в их доме то и дело случались преступления. Шизофреник, живший в их доме, отказавшийся от лечения, зарезал женщину. Она очень громко кричала, и Саша это помнил, несмотря на то что Луи старался зажимать ему уши. Он не знал, как замяли дело, но они так и продолжили жить коммуной. Брат рассказывал, что когда-то было по-другому, но Саша этого не застал. Он положил в рот кусок постного хлеба. Если до встречи с Виктором это ещё можно было есть, то после сладостей и ресторанов стало совсем невыносимо. Он боялся больше всего одного: что мать всё же прознает, чем они там занимались. Роунд закрывал израненные запястья рукавами. Он поднял глаза на мгновение и встретился со взглядом матери... Безумным. По телу прошли мурашки, и он снова вперил глаза в еду, за которую поблагодарил Господа. Затем шла следующая молитва и покаяние, Саша стоял в их рядах, повторяя слова, его задача — не выделяться. Мэри и так испытывала к нему больную ненависть. Но разве он многого просит? Просто маму. Чтобы она не смотрела на него с ненавистью, как на беса. Он готов терпеть побои, чтобы получать хоть бы долю ласки, чтобы она потрепала по голове. Луи был другим, и Саша ему в этом завидовал. Хотя, может, брат просто слишком хорошо скрывал свои эмоции. После все получили свои послушания. Роунд должен был подметать дом, никаких пылесосов. Это было запрещено как излишество, потому он мёл деревянные доски старым полудохлым веником, если не задумываться, что ты делаешь, — даже вполне перевариваемо… Хотелось послушать музыку в наушниках, но кто-то мог это заметить. Неподалёку от него лысый бывший наркоман прикручивал какие-то полки. Саша не вникал. Он мёл пол и думал о том, что никогда не коснётся наркотиков.. Это ведь просто глупо. Дом жил: что-то чинилось, чистилось, мылось. У них не было стиральной машинки, вещи мыли руками. Его мать была одной из самых самозабвенных и отъявленных последовательниц. И потому заняла место рядом с пастором и была главной в их ячейке. Саша был этому не рад. Но иногда задумывался, может, это и спасло его от насилия. Лысый мужчина странно на него поглядывал. Но Роунд не обращал на это внимания. Следующей задачей был сад. На улице промозгло, а он в той же кофте. Иногда взгляд соскакивал на дорогу. Он просто научился не глядеть и мести двор всё той же лысой метлой. А может, просто тешил себя мыслями о скорых гонках с Виктором. — Тебя к себе зовёт Мэри, — вырвал его голос из мыслей. Встреча с мамой не означала ничего хорошего. Его снова будут унижать. Главное, чтобы она не узнала о том, что происходило на недострое, но Мэри никогда в достаточной мере не интересовалась сыном. Саша отставил метлу к дереву и пошёл внутрь дома. Мэри в зале, на стуле, которому лет, наверное, больше, чем дому. Свою первую мебель они распродали и взяли это откуда-то с гаражной распродажи. — Я пришёл, матушка. Мэри повернула на него голову. Она была болезненно худой: — Проходи, Кристофер, я хотела поговорить с тобой как с моим сыном, — голос её звучал удивительно мягко. Он сел на стул напротив, сводя ноги вместе. — Я надеюсь, ты приносишь свою душу и тело полностью в объятия Христа. — Да, матушка, — этот разговор уже его не радовал. — Я делаю всё для спасения твоей бессмертной души. Ты ведь знаешь, демоны везде, и они искушают нас, заставляя идти у них на поводу. Я рада тому, что ты противостоишь им, — это была базовая речь, которую говорила ему Мэри множество раз, — ты знаешь, что тебе достался особенно сложный путь, но это только потому, что Бог верит в тебя. Господь никогда не даёт нам испытаний, с которыми мы не в силах справиться. Ты сильный, сын мой. Это уже было чем-то новым. Александр удивился, почти всегда он слышал, что не такой, но сегодня, видно, у мамы прояснилось в голове, и она сказала ему нечто хорошее. — Спасибо, матушка, — он смотрел на свои ноги. — Из-за того, что я провожу много времени в заботах о пастве, я забываю про своих детей. Путь Господень сложен и тернист, и ты очень сильный мальчик, раз можешь его проходить. Мэри потянулась к нему, обнимая. Сашу окатило волной. С одной стороны, он её ненавидел, а с другой… Это было нечто особенное. От неё пахло так же, как и раньше, каким-то кремом для рук и ладаном, но это была его мама. Она смыкала руки, тёплая и маленькая. Саша прижался к ней щекой, хватаясь за эти мгновения материнского тепла и ласки. Он был голодным до внимания, потому так и жался к Скрипникову, — он его давал. — Ты получишь лучшее место в райском саду. Мне тяжело думать, что эта участь досталась мне. Но я бы никогда не пришла к Господу, если бы не ты, — он почти не вслушивался, просто обнимал мать. Она гладила его своими руками, почти бархатными. Мэри сказала ему ещё много хорошего, в смысл которого он не вдумывался. Он изголодавшийся по ласке ребёнок. Бей его, а он всё равно будет льнуть. Пусть мать и говорила о блаженстве только после смерти, он не обращал внимания, ведь обнимает она его сейчас. Остаток дня они провели вместе. Саша ходил за ней хвостиком, протирал священные писания и слушал её трактовки Библии, и слушал. Она даже достала из серванта шоколадку, как бы ни кляла наслаждения тела. Было вкусно. Дешёвый, с пальмовым маслом, но данный материнскими руками. Он боялся её, но в то же время был рад любому вниманию. Сложное ощущение, которое ребёнок может испытывать только к родной матери. Ластиться к руке, которая бьёт. Мэри никогда не была хорошей матерью, но после рождения Саши сломалась, а когда увидела знакомые черты в его поведении, доломало то, что осталось. Её сын больной, и единственное, что она может сделать, — это спасти его душу. В такие моменты он начинал верить в то, что между ними что-то возможно. Что Мэри поймёт, что не права, и снова станет матерью. Пусть с ошибками, но она проснётся от долгого беспробудного сна религиозного психоза. Только забывал он об одном: его матери уже не существовало. Осталась только оболочка, одержимая, похоже, уже давно не Господом. Он понял это тогда, когда его после вечерней молитвы схватили, заломав руки. Не мог он сопротивляться рукам отчима, верного маминого сподручного. Чему они поклонялись? Очевидно, этому кому-то нужны были страдания детей. Он умолял маму отпустить, но Мэри смотрела на него теми же жестокими глазами, как и всегда, вновь вознося прошения к Богу. Его окунали лицом в воду, холодная, она затекала в уши, и вынимали только тогда, когда лёгкие жгло. Накатывала паника. А затем снова в воду, держа по дну, до того, когда пузырьки не закончатся. Невыносимо. Слёзы текли по щекам. Не так больно от самого действия. Ему только заломили руки, сколько от того, что это сделала мать, — он снова повёлся на её речи и туманную надежду, которая разбилась вдребезги. Его мучили с наслаждением. Хотелось выть. Мать возносила Господу молитву, смотря на то, как её сына пытают. Он просил отпустить и не трогать, но получил за это новый удар. В школе били и сильнее, но боль была от того, что это мамина рука. Почему у Скрипникова нормальная мать, которая его спасает, а Саше не досталось ничего? Ни денег, ни красоты, ни матери. Его отпустили только к двенадцати, когда на часах настал понедельник. Слёзы текли из глаз, внутри до сих пор била тревога от пытки водой. Он ненавидел ладан. Казалось, словно раньше такое было проще переживать. Пока он не познакомился с Виктором, казалось, что это происходило не с ним. А сейчас он стал чувствовать и осознавать. Ёбаный Скрипников, раньше он хотя бы мог жить. И не плакать, как девчонка или какой-то слабак. Не было сил оставаться в доме, Саша вылез из дому через окно и ринулся как можно дальше, сбивая ноги. Вроде он на что-то упал и неудачно перецепился. Но и чёрт с ним. Он бежал, не обращая внимания на боль. Больнее было в другом месте, намного глубже. В слезах он набрал только один номер. Человека, который сказал звонить, если что-то случится. — Алло, — проговорил он в трубку, стараясь сдержать слёзы, — ты мне нужен, приедь.

***

Виктора аж передёрнуло от звонка. Он сидел в комнате, от греха подальше, выполняя очередное задание по арабскому. Он им что, машина? Свет приглушённый, хотелось курить, но для этого надо выйти к гаражу. Слова Саши выбили его из колеи, и голос. Скрипников повелел оставаться там, где он стоит, и сказать ближайший адрес, и только потом начал задумываться, как добраться. Чёрт. Оставить его там одного нельзя, сам же обещал. Скрипников соскочил со стула, брать отцовского водителя страшновато, да едва ли это можно сделать незаметно. Он не против очередных побоев, переживёт, не маленький. Только до города километров тридцать, а до Саши, скорее всего, больше. Такси, конечно, вариант, но ночью с ними напряжно. Взгляд упал на BMW во дворе, слишком дешёвую для их семьи. Её уже выгнали к выезду Войцеховского. Вот же, наверное, Юра обалдел, увидев во второй раз вылезающего из кустов Виктора. Только на этот раз полностью готового к вылазке. — Доброго вечера, как переговоры? — Он встал в тени гаража так, что его нельзя было увидеть из дома. — Тебя с каких пор волнует? — Войцеховский устал, он просидел тут целый день, вымученный Львом, как загнанная жертва. Единственное, чего он хотел, — это упасть лицом в подушку и спать. А сверху ещё и проклясть всех Скрипниковых оптом. Сжалиться можно только над Марго, она, правда, женщина волшебная. Юрий нагнулся над багажником, швыряя туда папки. — Надо же знать, чем я буду править, — он уже впрыгнул в штаны и красивую куртку Dolce & Gabbana. Стилист сказал, что ему подходит, а кто он такой, чтобы спорить с человеком с высшим образованием. Войцеховский обвёл подростка странным взглядом, а затем хмыкнул. Цену себе знает. — Подписали. — На каких условиях? — Пятьдесят два процента твоему отцу. Скрипников почему-то не удивился, продавил, как всегда. Он бы удивился, если бы не так. Отец мог продавливать кого угодно, а мама — его. Стоит кончать прелюдии, он подошёл ближе. Войцеховский закрыл багажник. Они были одного роста, хотя Юрий и был старше. Виктор был того возраста, когда парни вымахивали, как молодые жеребята. — Подкинь меня до города. Юрий наконец понял, на кой чёрт Скрипникову сдался этот разговор. Подвох он чувствовал уже с начала, когда увидел Виктора в куртке Dolce & Gabbana, со слишком серьёзным лицом. — У тебя водитель и гараж машин. Виктор выглядел нервно. Он не трясся, но что-то было. — У меня нет прав, — он поставил руку на багажник, — ну так что? — А меня не подвесят? Он уже понял, что школьник задумал побег, раз не может вписать в это дело личного водителя. Он осмотрел Скрипникова внимательно с ног до головы, неужели так не терпится на очередную вечеринку. Он понимал парня, зная себя в его возрасте, хотя, справедливости ради, водителя у него такого не было. — У нас дом такой, что за день можно не пересечься, никто не заметит. — Садись, — согласился он после недолгих раздумий, если ради буста в карьере нужно немного покатать на машине мажора, он согласен. — С вами приятно иметь дело. Скрипников упал на соседнее переднее сидение. Машина старовата, но не кусать же руку, которая его кормит. Он осмотрел приборную панель, прицениваясь, смог бы ли он вести её или для него слабовата. Но вроде по характеристикам не так плохо. Юра сел рядом. Выглядел он плохо, отец, видно, высосал из него с чашечку крови или так работает недосып. Он помял переносицу и пристегнул ремень безопасности, Виктор этого не сделал. Войцеховский скосил глаза на сына Льва. — Я никогда не пристёгиваюсь на переднем сидении, — уверил он, — при аварии лучше меня вышвырнет из лобового, чем зажуёт под приборной панелью. — Это спасает только в больших авариях, а в маленьких, наоборот, повышает травматизацию. Ничего удивительного, подростки. Он начал выезжать с территории имения Скрипниковых. Пока до города ещё ехать долго. — Я в маленькие попадать и не планирую. Виктор достал телефон, написав маме, что едет в город, и попросил не волноваться. В школу он идёт. Перед глазами менялась дорога, деревья и частный сектор. Ночь уже опустилась. Бывало, здесь на трассу выбегали животные. Сколько ни старались оградить заборами, бессовестные браконьеры их резали, и то и дело тут сбивали больших и упитанных зайцев. Войцеховский клевал носом, машина плелась на максимально разрешённой скорости. Он так хотел отдохнуть после перелёта, ещё и Лев явно погрыз его, выпив последнюю энергию. Одно дело платить штраф за непристёгнутого пассажира, другое — покалечить сына Льва в своей машине. Его внимательности едва бы сейчас хватило, чтобы увидеть лося на дороге. — Давай я поведу, — смотря на рассеянный взгляд Юры, Виктор понял одно: они либо въедут в забор, либо будут плестись со скоростью подстреленной улитки. — У тебя прав нет. — Я вожу дольше тебя. — Мне двадцать шесть, во сколько ты сел за руль, в девять? — разговор со Львом вывел его достаточно, просто вытряхнул из нормального состояния. Хотя был ли он в нём? Шлагбаум насиловал ему голову не меньше, ещё и просил выполнить невозможное. Сидел бы он в европейской стране на средней позиции и не лез бы дальше. — На пару лет больше, но я спорткары водил, с этой колымагой справлюсь. Он кинул взгляд на Виктора рядом с собой — ахуевший мажор, одним словом, которому бы даже сыночки прокуроров позавидовали. Но его так клонило в сон, что было желание просто свернуть в лес, через разрезанную в заборе дыру. Скорее всего, сына Льва сажали за руль, и не единожды. — Ладно, — он съехал на обочину. Они поменялись местами. Не слушая рассуждений Виктора, он всё же пристегнулся и сразу предупредил. — Если меня словят, сам будешь штраф платить. — Он прикрыл глаза. — Я от них уеду. Не успел Войцеховский до конца осознать смысла Викторовых слов, как машина сорвалась с места, за пару секунд догоняя сотню. Могла старушка ещё дать фору. Сон как рукой сняло. Юра аж подскочил на месте, смотря, как мимо них проносятся деревья. Скрипников даже не думал ехать медленно. — Твою мать! — выкрикнул Войцеховский. Сон в машине ему только снился. — Да не парься, я хорошо вожу. Ему надо быстрее в город. Он слышал Сашин заплаканный голос. Не хватало оставить его так, мало что там его отъёбнутая мамаша придумала. — Тут ограничения! — Я тебе деньги на штраф оставлю. Он разгонял машину только сильнее. Скорость визжала в ушах, только так он чувствовал себя по-настоящему живым. Эта грань, за которой было одно движение — и он вылетит в кювет или впишется в лося. Но ощущение того, что он сам управляет своей жизнью, пьянило, риск, от которого поджимались пальцы на ногах. Ему нравилось это даже сильнее секса, от этого будоражило и трясло, словно он вновь оживал. И да, лицо Юры стоило запечатлеть для постановки «Красная шапочка». На дороге появился заяц, он замер в свете фар, смотря своими тупыми глазами, даже не собираясь убегать. Видно, тоже жизнь не сахар. Виктор дёрнул руль влево, они вылетели на встречку. Благо машин почти не было, объезжая животное. Юра просто закрыл глаза. — Меня прикончат, если я убью сына Льва, — заключил он, смотря на манеру вождения Виктора. Он проклинал тот момент, когда согласился дать ему руль, чего можно было ожидать от того, кто лез по наружной стене отеля. — Да не убьёмся мы, не бойся. Я фартовый, — после этой фразы обычно и начинаются самые плохие истории. Виктор стрельнул на него своей улыбкой, но на Юру это, похоже, не подействовало. — Прелестно, мы пропустили поворот, — сказал он, смотря на то, как за окном исчезают дорожные знаки, — ближайшая возможность развернуться в километрах двадцати. То, что Виктору закон не писан, он понял тогда, когда Скрипников осмотрел дорогу на отсутствие машин и просто, не сбавляя скорости, крутанул руль влево, вылетая на встречную полосу таким образом, чтобы нос оказался по движению машин. Свист колёс. Они перелетели через двойную сплошную и двинулись на тех же скоростях к пропущенному повороту. — Иди нахуй, Скрипников, вот прямо честно. Виктор вновь одарил его самой красивой из своих улыбок. Взрослеющий ребёнок. Он с ним поседеет раньше времени, и не стоил этот стресс никакого карьерного повышения. Если Лев его бьёт, то Юра начинал понимать почему. Невыносимое существо. Сердце бухало в груди, зато спать уже не тянуло, лучше любого кофе. Но стоило отдать должное, водил он хорошо. Ночной город встретил их молчанием. Это был не вечно живой Нью-Йорк, это был спальный городок с одноэтажной застройкой, в духе американской мечты. Они подъезжали к скверу. Виктор скинул скорость, медленно катясь по улице. Войцеховский наконец выдохнул, но едва ли он верил, что на Скрипникова повлияло скоростное ограничение. Сашу он увидел быстро, тот сидел на лавочке, прижав одну ногу к себе, а вторая свисала со скамейки. Лица его он разглядеть не смог, просто по маленькой брошеной фигурке узнал свою грешную любовь. Парень прятался в тени, чтобы яркий свет фонаря не смог его подсветить. Он уже пожалел, что позвонил Скрипникову в таком состоянии, оторвал его от дел и сам показался слабым, тогда он был разбит, а сейчас стало хоть бы сносно. Страшнее было другое, а если он не придёт? Что тогда думать? Как поступать? Просто проглотить и больше не верить. Чьё-то BMW остановилось рядом. Его дёрнуло, не мамины ли это подручные? Он ведь сбежал. Но для них слишком дорого, а для Виктора слишком дёшево. Но с водительского сидения показалась бледная макушка. — Подожди, — кинул он в машину, направляясь к Саше. Сердце забилось быстрее. Он приехал. Может, это будет стоить Виктору нового избиения, но он ведь никогда не скажет. Каждый раз, прося о чём-то Скрипникова, он ждал того, что тот просто посмеётся ему в лицо. Что всё это просто фальшь. Но каждый раз Виктор всё больше поражал. — С каких пор ты водишь? — спросил Саша ещё с пары метров. Нога начала болеть сильнее, она пульсировала, и он пока не пытался на неё встать, но, видно, адреналин первое время глушил боль. — Нужно было как-то крутиться. Что случилось? — Скрипников сел рядом, быстро окидывая взглядом «друга». От него пахло кровью, только найти он её не мог. — Мама, — лаконично ответил он. Не говорить же Виктору о том, что он вновь повёлся на её ласковые слова и она разбила его об колена, оставив только выпирающие кости. Стоит запомнить, что больше у него нет матери, есть только садистка. Он ненавидел её с одной стороны, тварь — она оставила его, издевалась. Но с другой стороны, это была его мать, женщина, к которой любовь ты испытываешь безусловную. Больно было и обидно до жути. Виктор сразу понял, ему пояснений не надо. Он видел и ожоги, и свою спину. — Где-нибудь болит? — Нога. Скрипников наконец опустил взгляд на отставленную конечность. Вот откуда запах крови. Тёмная ткань ещё сильнее потемнела и, казалось, поблёскивала. Виктор опустился на корточки, задирая штаны. Саша прикусил губу. До них не доходил свет уличного фонаря, но даже так было понятно, что ногу он расшиб, притом конкретно. Скрипников вытянул телефон, подсвечивая ранение. Кожу рассекло, оставляя глубокую рану. Кровь вытекала из неё, впитываясь в штаны. Вокруг расцвёл цветок синяков — не слишком страшно, но и не приятно. — Это она сделала? — он не поднимал глаза от раны, а то Саша бы увидел в глазах субтитры. — Нет, я с окна прыгнул. — Наблюдение за склонившимся над его коленом Скрипниковым — одно удовольствие. Виктор запечатлел короткий поцелуй рядом с раной. — Я перебинтую, только поехали отсюда. А то я не выдержу и въебу твоей матери. Саша согласился. Сам не хотел тут сидеть. Тошнило уже от парка. Рядом с Виктором стало не так паршиво. Поспокойнее, что ли, словно он знал, что всё равно всё решится и рядом со Скрипниковым ничего не случится. Отчего-то он был уверен в том, что даже если из кустов вылезет отчим, Скрипников пойдёт ломать ему руки. — Я и сам могу, — мяукнул Саша, чисто для собственной гордости. — Встать можешь? — спросил Виктор, не обращая внимания на слова. Саша кивнул и попытался встать, но ногу ему прострелило болью. Скрипников его поймал, придерживая. Может, и трещина в кости, тогда совсем плохо. Он уже считал расходы на врача. Виктор не был уверен, что у Саши есть страховка, с такой-то матерью. Скрипников упал на переднее сидение, оставив Роунда лежать на заднем сидении, и коротко представил их с Войцеховским друг другу. То, что Саша не друг, Юра понял быстро, особенно зная интересные наклонности Виктора и отношение его к этому парню. Но, конечно, выбором Скрипникова он был удивлён, такой контраст: сын магната и какой-то оборванец. Но, видно, у Виктора в голове свои черти совокуплялись. Саша сидел тихо, смотря на Викторова знакомого на лет так десять старше. Он боялся взрослых мужчин, они его напрягали. Отчим и кучка бывших зеков у них дома. Виктор пытался предложить отель, но Роунд знал, что не заснёт: ему плохо, его колбасит, ему нужен свежий воздух. Скрипников согласился. Они заехали в аптеку, а затем на недострой. У Войцеховского начинали коситься глаза при подъезде к бетонным скелетам. Зачем он вообще согласился? — Уверен? — спросил Юра, смотря на недострой. Что-то совсем не похоже на безопасное место. — Да не боись. Я с местным контингентом язык общий найду. — А потом со мной найдёт твой отец, — его вообще удивляло, как Виктор слушал каждое слово парня на заднем сидении. Отель? Нет. Парк? Недострой? — Да я маму предупредил, — Виктор вылез из машины, напоследок поблагодарив Войцеховского. Юра думал о том, что час назад был бы дома. — Спасибо.

***

Они не поднялись высоко, оставшись на втором этаже, на внутренней лестнице жилого комплекса. Здесь было темно, блёклый ночной свет попадал только сквозь окна, но и того хватало лишь на то, чтобы дать теням очертания, а не рассеять их. Они так и остались прятаться по углам, наблюдая за подростками. Саша до сих пор прихрамывал. Он тяжело опустился на ступеньки, Виктор его придерживал. Холодный бетон обжёг кожу сквозь штаны. Роунд ничего не говорил, он смотрел на то, как Виктор закатал его штаны и, взяв телефон в зубы, принялся обрабатывать раны Осторожно, зная, что щипит, дул на открытую рассечённость. Выглядело почти волшебно. Как можно вообще верить в такого внимательного Скрипникова? О нём много говорили, и многое было правдой, но к Роунду он был поразительно добр. Тишина съедала все звуки, а может, просто ночь, перевалившая давно за полночь, была наполнена только тишиной. Ещё всё спало, а ночные хищники предпочитали быть тихими. Может, оттого природа и замолкла. Потому что один из них был рядом и крался по теням. — Холодно? — спросил Скрипников, заметив, как Саша поджимает губы. Голос отскакивал от стен. Роунд кивнул. Мороз пробирал под кожу. Он уже и забыл, какой месяц, и что из дома выскочил в одной кофте. Скрипников достал из сумки кофту, швыряя её Саше. Она до сих пор пахла Виктором и его стойкими духами. Роунд втянул в лёгкие этот запах. Да гори в аду Виктор Скрипников. Он нырнул в толстовку, капюшон накрыл голову. Уютно и тепло, как должно быть в материнских объятиях. — Трещины нет, у тебя синяк болит, — отметил Виктор с немалым удовлетворением. Не хватало ещё его в больницу везти, — он попал на сустав. — Такой умный в медицине, а свои раны не смог обработать. Дежурная гадость, просто чтобы не расклеиться. — Молчи, а то сильнее затяну. Почему-то Саша знал, что не затянет. Скрипников стоял на коленях на холодном полу, перевязывая ему ногу бинтом. К ране он прижал вату. Чтобы, если корочка треснет, кровь вытекла туда. Он лишнего не спрашивал, сам знал, каково это — рассказывать подобное. Чувствовал достаточно, а Саша и спасибо говорить не хотел. Чувствовать себя идиотом... Они так и остались сидеть на втором этаже. Здесь было холодно и промозгло, но хоть гулял так сильно нужный свежий ветер. Ещё немного, он придёт в себя и они пойдут бродить по ночному городу в желании словить последние минуты тишины. Странно, что Скрипников на это соглашался. Виктор растянулся, как кот, на ступеньках и болтал о какой-то ерунде, точнее, рассказывал Саше о Войцеховском и то, как его планомерно ест отец. Забавная тематика. — Твой отец что, настолько важный? Саша сидел, оставив больную ногу. Она пульсировала. В кофте было тепло и уютно. Им стоило бояться темноты. Теней, которые прячутся в углах, и тишины, которая предвещала о том, что где-то неподалёку появился хищник пострашнее. Но рядом друг с другом им было так спокойно и хорошо. — Очень, у меня на родине моя семья находится почти во всех структурах: дяди, двоюродные, а отец самый главный. Без него обычно не происходит ничего, — в темноте его глаза казались тёмными. — Откуда ты? — тишина как вязкий кисель. — Из страны бывшего коммунистического блока. — Мне казалось, ты из Британии, и ваша семья связана как-то с потомственной аристократией. Виктор усмехнулся. Его часто принимали за британца. На своей родине он бывал редко, и детство, которое он там провёл, прошло за высоким забором семейной резиденции. — Из-за акцента? Я просто учился в британской школе. У меня няня была англичанкой. А ты, насколько я понимаю, француз? — Саша кивнул, — ты никогда толком не рассказывал о своей семье. Думаю, сейчас подходящий момент. — Что говорить, я из Марселя, мало там был, — своя история казалась ему до смешного скучной и заурядной, такое даже слушать не хочется. Жил-был мальчик, а потом его мама сошла с ума. — Где твой отец? Мать же не всегда была такой религиозной фанатичкой? Как вы попали в Америку? — У нас с Луи разный отец. Я от интрижки, матушка не хотела меня, она всегда говорила, что я плод греха, а аборт нельзя. Луи рассказывал о том, что раньше она была нормальной, даже любящей матерью. Мы жили бедно, она была с лёгким прибабахом, но не так глобально, как сейчас. — А что потом? — Виктору было уж очень интересно заглянуть за ширму, за которой от него постоянно что-то прятали. Его даже интересовало, как живут обычные люди. Где отец не тиран уровня страны. — Луи говорил то, что-то случилось, я то ли какого-то ребёнка ударил, то ли что-то подобное, и у матушки тогда и начался религиозный психоз. Вроде как, по словам брата, занёс кирпич над головой. Поэтому мы и уехали сюда. Луи был лёгок на помине, телефон начал вибрировать в кармане с неприятной трелью. Рушило момент. Он глянул на экран, светилось «Крыса». — Алло, твой брат со мной. Он рядом. Я ему кофту дал, и он не мёрзнет. Луи на другой стороне провода проклинал Виктора и своего брата, который даже не додумался позвонить или дать номер своего второго телефона. Хорошо хоть он в порядке. — Дай ему телефон. Саша замотал головой, он не хотел получать по шапке от старшего. — Он не хочет, — понимающе кивнул Виктор, — передай через меня. — Чтобы завтра были в школе. Если вас не будет, получишь ты, Скрипников, в первую очередь. — Ещё кто кого. — Но, переживая за брата, он понимал, потому заверил. — Будем. Так они и провели остаток ночи. Отправились гулять по пустынным улочкам города, родившегося в самом лоне леса, окружённого огромными соснами и непроходимым лесом, дорогой сквозь который была одна трасса в свете ночного освещения. О таких городках обычно пишут только тогда, когда тут проходит особенно большой торнадо или очередной мамкин герой устраивает школьный теракт. Им даже посчастливилось найти ежа. Саша взял его в руки, обмотанные рукавами, и тыкал его в нос Скрипникову, а Виктор старался не визжать, чтобы не терять образ мужчины, хотя и до смерти боялся это существо с длинным дёргающимся носиком. Роунда приводило в удовольствие запугивать Скрипникова, который старался не дёрнуться. Только с утра открылся McDonald’s, солнце ещё не встало, а вывеска уже светилась, переливаясь и впиваясь золотым. Парни, за неимением лучшего варианта, взяли животное с собой и купили ему бургер. Точнее, как купили, его купил Скрипников. Виктор сидел, клюя носом, медленно пережёвывая дешёвый чизбургер. Его подташнивало от недосыпа, и глаза закрывались по очереди. От такой пищи ему скрутит желудок сильнее, чем от алкоголя. Ёжик тыкался носом в бургер, выедая оттуда салат с майонезом. Слишком яркий свет жёг глаз, но не сильно будил. Хотелось мыться и в постель. Саша, напротив, выглядел счастливее, но таким же уставшим, он жевал картошку. В голову пришла мысль, что Роунд удивительно похож на этого ежа. У Саши в голове уже крутилось, почему он не согласился на отель. Выспались бы хоть, а в школу надо. Хорошо хоть «Мак» открывается раньше. Им предстоял ещё целый день в унылом учебном заведении. Скрипников написал водителю: «Приедь под школу. Я там, сделай вид, что всё нормально. Мама знает». Он смотрел на лазающего по столу ежа, перепачканного в майонезе, и отчего-то понимал всё очень чётко, даже своими заспанными мозгами.