Малолетние придурки

В лицо дул холодный ветер родины. Он трепал волосы, и от него болели уши. Начало весны или конец зимы — это время очень просто перепутать. Когда природа умирает окончательно, листья перегнивают в грунте, становясь удобрением, и даже самые пронырливые звери худеют так, что остаются одни кости. До воскрешения осталось совсем немного: деревья зацветут, а листья снова покроют голые скелеты стволов. Только вот этой весны Лев Скрипников не увидит никогда. Приезд на родину ударил по голове холодом. В Америке было теплее. Ещё и привыкать, что все надписи на русском, — казалось, он почти разучился. Виктор чувствовал отторжение от этого мира. Он другой, чужой, хотя и носит паспорт этой страны. За последние пару дней он выпил больше, чем за весь Нью-Йорк, и ещё пару дней в придачу. Скрипников просто старался оставаться на плаву, чтобы не скатываться в невменяемое состояние мычания. Без алкоголя он бы всё это не вывез. Бухло притупляло мысли. Он всё равно видел, как на него смотрят: может, из-за смерти отца, может, из-за раскраса на лице. Конечно, смерть Льва представили как несчастный случай, а лицо закрашивали гримёры. Но ему казалось, что все догадываются, хотя бы по заплывшему кровью глазу. Ему стало плохо ещё в самолёте. Как будто бы в Америке всё это ещё можно было сносить, но чем ближе они оказывались к дому, тем большей плитой его придавливало к полу. Невыносимо. Маме было хуже. Он сам разрушил свою семью. Они плыли по широкой реке, рассекающей город. Вода здесь холодная и немного солёная. Местные каналы впадали в реки. Город стоял на воде, его пронизывали артерии, по которым двигалась параллельная жизнь. Последние пару дней и те он помнил с трудом. Они везли труп отца на кладбище, со всеми почестями и конвоем. Тело за эти дни должно было начать разлагаться, но ритуальная служба сделала Льва моложе, чем при жизни. Они поддерживали презентабельный вид человека, который был серым кардиналом этой страны. Виктор к телу не подходил, был уверен, что его вырвет. Слонялся по палубе, по холодному ветру, стараясь лишний раз не смотреть в глаза родственников и не упиваться. Хотя очиститель для стёкол казался не такой уж и плохой затеей: он тёк и пах спиртом. В принципе уже всё равно что пить, лишь бы здесь не находиться. Он не знал этих людей, окружающих его. Родственники, тёти, двоюродные и прочий сброд, отдалённо похожий друг на друга. Виктор даже не подозревал, что его семья такая большая. Все пришли проститься со Львом и позариться на его активы. Хотелось оскалиться очередной тётке, которая пыталась ему соболезновать. Ему тяжело давался сейчас родной язык. Но, благо, все принимали это за скорбь. Сколько незнакомых лиц пришло на похороны. Они все были чужими, хотя, честно говоря, он и Анфису-то не знал. Но она помогла им, взяла на себя организацию помпезных похорон, так чтобы все знали, кого хоронят, чтобы маме не пришлось этим заниматься. Бессовестные традиции, когда вдове надо отбыть всю церемонию. Он старался лишний раз не подходить к матери. Марго выглядела разбитой, рядом с ней постоянно была Анфиса, которая не давала женщине провалиться в беспамятство. Про него забывали, а он и рад. Катер двигался вверх по реке в сторону городского кладбища, на котором были похоронены политики, музыканты и актёры, а теперь будет похоронен и его отец. В центре кладбища стоит городской собор. Скрипников помнил его отдалённо, вроде бы его там крестили. Какое-то историческое достояние. В другом бы месте его отца и не хоронили. Торжественный сплав со столом и алкоголем, который пили не чокаясь, а Виктор вливал его в себя. Надо что-то написать Саше, но ему настолько плохо, что он не отвечает на сообщения с того дня, как они прилетели. Ноги подкашиваются, ему самому нужен кто-то, кто бы держал его под локоть. Скрипников едва всунул в себя бутерброд с икрой, первый со вчерашнего завтрака, который в него всунула тётя Анфиса. И так кусок в горло не лез, так ещё и эти мерзкие рожи вокруг. Тёплая куртка особенно не спасала от ветра. Скрипников влил в себя очередную дозу алкоголя. Он подошёл к борту, привалившись к перилам, открыл телефон. Там было тридцать непрочитанных сообщений. Его мутило, и плыло в глазах. Надо ответить. Судно качнуло. Телефон выскользнул из ослабевших рук и упал в воду с глухим бульканьем. «Блять, только этого не хватало». Лодка продолжала идти, разрезая водную гладь. Виктору только оставалось смотреть. Анфиса стояла рядом, когда гроб со Львом опускали на два метра под землю на самом известном городском кладбище. Неподалёку покоился и его отец, застреленный сыном. Женщина держала под локоть Марго, на всякий случай. Хотелось кричать и вырваться, сложно смотреть просто, как человека, с которым ты всю жизнь прожил, кладут под два метра земли. Наверное, ей бы хотелось кинуться на гроб. Но выдержка была сильнее. Или успокоительные, которые щедро ей оставила Анфиса. Марго стояла ближе всех, замерев как статуя. Её бледное лицо казалось совсем мертвенным на фоне чёрной бархатной одежды: элегантное платье, пальто и шапочка с вуалью, которая закрывала часть лица вдовы. Она напоминала призрака, который явился встретить покойника. Сколько слёз видело это кладбище, сколько горя приняло. Многие пришли сюда хоронить человека, со смертью которого внутренняя кухня изменится, но Марго хоронила мужа. Она не проронила ни слезы. Нельзя, надо держаться и сохранять статус, как неподвижная статуя. Там, наедине в бане, она вроде даже успела с ним попрощаться, с душой, которая не улетела ещё так далеко. Виктор ошивался рядом. Он не подошёл к матери, а собравшиеся старались не замечать, что от наследника разит алкоголем. Скрипников чувствовал вину. Он разрушил свою семью, из-за него мать несчастна. Не мог он этого переварить и стать рядом с Марго. Под землю уходил человек, который был его жизнью. Он был карателем и благодетелем, он был всем. Лев Скрипников. Слишком много пропало вместе с ним, и это заполнила гнетущая пустота, которая утягивала в себя, как чёрная дыра. Недалеко от могилы, среди пришедших оказать уважение, стоял Роман Власов. Он пришёл сюда почтить память Льва, своего бывшего друга. Весть о его смерти проехалась по местным почти катком, никто не ожидал, и он тоже. Казалось, Лев может победить смерть, но его она и забрала. Он делал это из уважения и памяти к человеку в гробу, но самое главное было другое: он пришёл сюда, чтобы увидеть её. Стоящую в чёрном платье ближе всех, под руку с Анфисой Лаврентьевной, как всегда одетой безвкусно. Такая же красивая, как и раньше, почти невозможная. Она была призраком, призванным напомнить о том, что в мире есть что-то прекрасное. Отныне вдова Скрипникова. В толпе стоял совсем юный парень, похожий на Льва, но далеко не точь-в-точь. Почему-то он не подошёл к матери, а просто замер, смотря на то, как рабочие принялись кидать землю. Церемонию прощания не устраивали, наверное, чтобы не травмировать вдову и сына. А он смотрел издалека и любовался. Он не видел Марго уже больше десяти лет. Жаль, что смог посмотреть на неё только по такой причине. Где-то в глубине души он надеялся, что сможет помириться со Львом и бывать в их доме другом семьи. Но ему было позволено смотреть только издалека и видеть её на чьих-то похоронах в элегантных туфлях. Марго, словно почувствовав на себе взгляд, повернула голову, одарив Романа долгим взглядом. Она всё понимала. Взгляд, полный больного горя, такого, от которого в горле вставал ком, а во рту становилось горько. Она не сказала ему ни слова.

***

Марго и Виктор жили уже второй месяц у Анфисы. И уже второй месяц он спивался. В загородном особняке оставаться они боялись, а квартира выглядела слишком пусто, поэтому они остались жить у тёти. Анфиса приглядывала за ними. Она имела двухэтажный коттедж чуть за городом и двоих детей младше Скрипникова, которые предусмотрительно к нему не лезли. Для них парень был странным. По скромному мнению Виктора, так выглядела бедность. У него больше не было горничной, которая бы убирала вещи, и пришлось самостоятельно складывать посуду в посудомойку. Хорошо хоть уборщица приходила, и он не должен был мыть пол. Но для Скрипникова, привыкшего летать на частных самолётах, жить так было сложно. К дому прилегала территория, на которой расположились качели и беседка для барбекю. Слишком мало места, и машины нет. Марго попросила его не брать никакое авто, пока всё не уляжется. Не хватало бы ещё привода в милицию без отца. Парень лежал на кровати, рядом стояла бутылка коньяка, который он мешал с колой и пил. Анфиса вроде пыталась что-то сказать, но была послана куда подальше. Вряд ли на его боевую тётку с характером не хуже отца это сработало, но она видела всю кухню изнутри и, видно, жалела племянника. Большую часть времени она проводила с Марго, ездя с ней по судам и отделам. Виктор не вникал, его и не трогали. Настенные часы тикали, медленно крутя время вперёд, не давая ему остановиться. В комнате было затхло и неспокойно, хотя, скорее всего, это просто чувства изнутри, от которых он не мог избавиться. Маленькое помещение, захламлённое баснословно дорогими вещами. Ему выделили гостевую на втором этаже, но Виктор так и не смог её обжить. Он до сих пор не знал, как включалась лампа, и не нашёл вешалки. Просто зашвырнул всё поглубже в шкаф, вместе с обувью. Его это раздражало, как кол в горле, но сил не было. Просто выворачивало. Он стирал свои две майки и штаны раз в два дня, и одежды ему хватало. Стук в дверь. — Спишь? — Войцеховский заглянул, просунув голову в дверь. — Нет, — сказал ему Виктор. Значит, придётся всё же вставать. Он скинул ноги с дивана, принимая сидячее положение. Голова гудела. Ремонт в доме остался наследием богатых нулевых, с тех пор его не переделывали. Дом был куплен с хорошего подарка его отца и отремонтирован за деньги с бизнеса, который с наступлением нового времени доход приносил не в тех объёмах, каких хотелось. Зато комната сохранила лоск: позолоченные статуэтки, вензеля и арки. Всё, что делали люди средней обеспеченности без вкуса. А Анфиса с каждым новым фактом о себе всё чётче доказывала, что ничего не понимает в моде. — Пришёл тебя проведать. Тут Войцеховский выглядел лучше, не такой измученный и даже в нормальной одежде, а не в костюме. Одного в голову Виктора не могло прийти: зачем он сюда явился. Они не были друзьями. Помог пару раз и за это получил спасибо, а не пожизненный абонемент к Скрипниковым. — Проходи. — Юра прикрыл за собой дверь. Наверное, в комнате было душно. Взгляд мужчины скользнул к кровати, к бутылке. Его лицо скривилось. Особого желания общаться с кем-либо Скрипников не имел. Его ело изнутри так, как не было никогда. Раньше казалось, что смерть отца решит все вопросы и проблемы. Но сейчас, когда Лев Скрипников лежал в земле уже второй месяц, он понял, что его отец был всем. Он был миром, в котором они жили и который он сломал. — Как ты себя чувствуешь? — Войцеховский достал стул из-за стола и поставил его напротив дивана Виктора. Скрипников смотрел на него с нескрываемым безразличием. Какой тупой вопрос. Он убил отца, сломал свою семью, мама ни жива ни мёртва, пару раз теряла сознание и стала совсем бледной. Ему заебись. — Хуёво. О смерти Льва Юра узнал из новостей и сразу даже не поверил, пока отец не указал ему на похоронную процессию. Даже ему казалось, что это слишком просто, такие люди так не умирают. Но, видно, одного удара головой иногда может хватить, чтобы не стало человека такого масштаба. — Много пьёшь? — он кивнул в сторону бутылки, стоящей рядом с кроватью. Дорогая, даже в запое Скрипников-младший не терял вкуса к алкоголю. Хотя Скрипников остался только один. Виктор выглядел плачевно: алеющие щёки и мёртвый взгляд, плечи поникли. Из него словно вымыли все краски. Смотреть на это было больно. Он запомнил Виктора парнем с горящими глазами, который виртуозно управлял арендованной BMW, а не малолетним алкоголиком. — Достаточно. «Да чтобы этого Юрия с его вопросами переебало». Сам знает, что дохуя. Но казалось, иначе просто умрёт, потонет в собственных мыслях и никогда не вынырнет. Войцеховский потянулся к стакану на столе и нюхнул содержимое. Виски с колой, притом по запаху один к одному. — Не трогай, — он вырвал у Юрия из рук стакан. Его вело от алкоголя. Сам знал, что выглядит мерзко, и даже смотреть на себя не хотелось. Его тошнило, и даже никакие очки не спасали от такой мрази, которым он был. — Тебе даже восемнадцати нет. — Мне похуй. — Он попытался сфокусировать глаза на Юре, но он плыл, растекаясь между пластами материи. Он раздражал. Зачем пришёл? И так невыносимо, настолько, что выть хочется. Виктору было мерзко всё: алкоголь, валяющиеся вещи и беспомощность. Он мужчина, он должен что-то сделать, а сам сидит и нюни распускает. Но от этого ощущения становилось только паршивее, и он вливал в себя больше бухла. — Витя, мне даже представить сложно, что ты пережил. Терять родителей — это ужасно, — начал свою речь Юра. Ему было жаль, а Виктору было мерзко от жалости к себе. — Тем более в таком возрасте. Но ты не можешь так пить несколько месяцев кряду. У тебя есть мама. — Иди нахуй. — Ему до сих пор было сложно говорить на родном языке. Знал Виктор, что нельзя. Знал, но слова об этом сделали только больнее. Он всё понимал просто прекрасно, и оттого рвало. Казалось, что если рядом с ним поджечь спичку, он загорится от количества алкоголя в крови. Войцеховский смотрел на него и хлопал глазами. Никогда Скрипников не был оплотом вежливости, но даже для него перебор. Он так и не нашёл что ответить, но Виктор продолжил сам. — Вали отсюда, дверь там. — Он указал в сторону выхода из комнаты. — Тебе надо браться за голову, — он был на лет десять старше подростка и прекрасно понимал их буйность. — Сколько ты ещё так бухать планируешь? Месяц или год? — Я тебе сказал нахуй сходить. — Он поднялся на ноги и, шатаясь, подошёл к Войцеховскому. Драка была неизбежна. Привыкший решать первую половину вопросов кулаками, а вторую половину папиным баблом, за неимением второго он принял решение разобраться первым способом. Войцеховский был сильнее пьяного Виктора с вялыми конечностями. Он заломал руки Скрипникова за спину, укладывая головой в стол. Дерево больно врезалось в лицо, заболела голова. — Успокойся! — прикрикнул Юра. Он был старше и наконец включил командный голос. — Подумай о своей матери, каково семье видеть тебя таким. Он сжимал Виктора за запястья. Ему самому было больно это видеть. Не думал он никогда, что окажется в подобной ситуации. В няньки к Скрипниковым он не нанимался, но и закрывать глаза он не мог. Ему не хватало, чтобы единственный наследник спился, превращаясь в амёбу. Где-то в своей голове он доказывал, что делает это ради связей. — Да иди ты нахуй, — он попытался вырваться, но не получилось. Юра держал крепко, а Виктор был слабым от алкоголя. Он трепыхался в руках, как больная птица в терновнике. Поза у них, конечно, была противоречивой. Юрий вжимал Виктора лицом в стол, заломав ему за спину руки. — Мозгами подумай. У всех родители умирают, рано или поздно, но у тебя осталась мать, твоя семья. — Я свою семью разрушил. — Он бы никогда не сказал это просто так, но алкоголь размыл мозги, превращая их в кашицу, а мысли, так давно застрявшие в голове, терзали его изнутри. Он никому этого не говорил, два месяца его изнутри ели термиты. — Я убил своего отца. Юрий в это даже не поверил. Невозможно, несчастный случай, да и кто ему такое скажет? Не верил он в то, что Виктор повторил судьбу Льва и Лаврентия. Не бывает таких двусмысленных насмешек судьбы. Хватало уже сплетен про отцеубийство в семье Скрипниковых. — Ты совсем до белки напился? — он старался не отпускать, но Виктор затих и перестал биться и извиваться. — Это я его убил тогда в бане, я не хотел. Это я всё разрушил. — Ему было так больно, что ломило суставы. Он чувствовал на себе груз, который, казалось, ещё немного — и расплющит. Он сам виноват. Если бы не это, сейчас всё было бы хорошо. Если бы тогда он сдержался, стерпел. Юра так и замер, держа подростка. Голос у Скрипникова сорвался, глухие рыдания с надрывом. — Я его убил, убил! — Ты сейчас серьёзно? — тихо спросил Войцеховский. Весь запал куда-то пропал. Всё в комнате замерло. Даже после смерти Лев продолжал влиять на всех, слова о нём заставили замолкнуть даже птиц за окном. Только часы продолжали тикать, отмеряя минуты, которые никогда не вернутся. — Да, — выдохнул он в стол. Не стоило этого говорить, но раз сказал, другого выхода нет. — Отпусти, тогда расскажу. Войцеховский медленно разжал руки, отпуская из тисков подростка. Скрипников выпрямился, что-то прокряхтев под нос, глянул на запястья. Красные. Сила в Юре была. Собственно, как и в Викторе, только он пьяный и смысла от его реакции нет. Юрий опустился на свой стул, всё ещё внимательно следя за Скрипниковым. Не хватало, чтобы мелкий во второй раз попытался его приложить. А ещё больше не хватало, чтобы удачно. Дури в нём было много. — Сначала я тебе кое-что покажу. Наверное, не стоило говорить об этом Войцеховскому, он просто трепло. Но раз сказал, на попятную дороги нет. Нервы сжались в клубок. Он никогда не рассказывал это людям так прямо. Виктор стянул майку через шею. Юре предстала картина больного художника из шрамов, испещряющих спину Виктора. С таким количеством травм даже на невольничьем рынке в Греции он бы упал в цене. Келоидные рубцы и застарелые белые полосы. — Он меня бил. — Его кожа говорила больше, чем любые слова. Такие травмы здоровые люди своим детям не наносят. Будь это не Лев Скрипников, его можно было бы засудить. Не знал Виктор, как отреагирует на это Юрий. Он стоял к нему спиной, но по характерному молчанию понимал, что, скорее всего, как и остальные, с благоговейным ужасом. Он не любил показывать эту часть своего тела, потому что всегда видел жалость. Слишком много надо было бы объяснять. А с его положением это несовместимо. Он жертва, но никогда этого не признает. — Завязалась драка в бане. Я не хотел. — Слёзы подкатывали к горлу, но он не собирался плакать при Юре. Он не его друг. Хотя были ли у Виктора настоящие друзья? С его жизнью заиметь их было невозможно, слишком много тайн. — Я перекинул его через плечо, он влетел в стеклянную стену и свернул себе шею, а затем влетел в бассейн. Виктор натянул футболку и повернулся к Юре. Лицо его всё ещё выражало настоящий ужас. Наверное, Войцеховский видел многое в жизни, и боялся Льва, но ему никогда не приходило в голову, что тот способен делать нечто подобное с собственным сыном. Его самого воспитывали в строгости, но не настолько. Любого бы человека просто посадили за это. — Ты же знаешь, что твой отец… — Убил своего отца так же, — он перебил Юру. — Знаю. Традиция, блять. Голову всё равно мутило. Он опустился в кресло, смотря на Юру перед собой. Эту информацию запросто можно использовать против него. Хотя у Войцеховского не было доказательств, в их положении даже скандал бы мог всё изменить. Войцеховский долго смотрел на него, подбирая слова. Он не ожидал этого. Какие ещё тайны могла хранить хвалёная семейка Скрипниковых? — Это, блять, ненормально. Если всё это сделал он, это ненормально. — Он так меня воспитывал, — развёл плечами Виктор. Было до сих пор больно. Он всегда думал, что со смертью Льва всё изменится, но ему так не хватало его. Будь сейчас отец жив, они бы в такое никогда не попали. Никогда бы не слонялись по родне, как неприкаянные. — Это всё равно ненормально. Я сам жил в строгой семье, но так бить своего ребёнка неадекватно. Лев был страшным человеком, жестоким, непомерно жадным до денег, алчным. Ему можно было приписать хорошую половину смертных грехов. Но то, как он избивал сына, было немыслимо. Он смотрел на Виктора и понимал их разговор на балконе намного больше, чем в тот день, и понимал самого подростка, сидящего перед ним и беспросветно бухающего. — Это такая модель. — Это не модель. Кто угодно не выдержал бы. Виктор замолчал. Ему было сложно обвинять даже мёртвого отца. Весь обширный словарный запас пропал в один миг, просто развалился, разбился об айсберг Льва, который до сих пор значил слишком много.

***

Высокие сосны уходили в самое небо, они царапали верхушками небосвод. Их тут не вырубали, они росли ещё с дореволюционных времён и ещё саженцами помнили пожар в Зимнем дворце. Деревья пережили государство и репрессии, видели, как на кладбище, под их ногами, хоронили литераторов, коммунистов и аристократов. Они пили сок, выжатый из их жизни и чужого горя, корнями уходя в самую почву к разложившимся телам. Марго кинула машину на парковке супермаркета, подальше от кладбища. Она не хотела, чтобы кто-то из знакомых увидел. Женщина приходила сюда по вечерам, когда сумерки сгущались. Обычно людям страшно, когда темно, но ей не было. Её здесь ждали. Величественный памятник, не меньше чем у любого другого на этом кладбище, со статуями плачущих ангелов и мраморным постаментом. Почести, которые Льву оказали после смерти. По памятникам вообще можно много понять о человеке: кто-то служил, у тех звёздочки; те, кто любил, лежат вместе. О Скрипникове можно было сказать, что он был очень важным человеком, тем, кого боялись и кого уважали. Но её совсем не интересовали вензеля и цена последнего пристанища Льва. Её интересовала одна табличка с именем и выгравированная фотография, совсем недавно живого мужа. — Привет, — сказала она улыбающемуся с фото Льву. Это она сказала выбрать именно эту картинку. Марго опустилась на мрамор могилы, игнорируя скамейку. Ей хотелось находиться ближе. Всего лишь каких-то два метра земли, разве это не ерунда? Рядом с собой женщина поставила наполовину пустую бутылку коньяка. Марго пила. Она заметила это, когда начала ездить сюда каждый день, покупая по бутылке вина, как и подобает француженке. Затем перешла на что-то покрепче, чтобы можно было не покупать каждый раз бутылку в магазине рядом, а просто возить с собой. Женщина сидела в серых штанах и таком же сером пальто, чтобы не было видно грязи. Она специально не надевала шубу, чтобы не заснуть тут и приехать домой. Только здесь ей было хорошо, рядом с мужем. — Мы с Анфисой сегодня ездили в мэрию, а потом к ней на производство. Она так орала на подчинённых, что даже я испугалась. Напомни больше никогда не соглашаться ездить к ней на работу. Только со смертью Льва она поняла, что у неё никого больше нет. Бабушка умерла лет десять назад. А перед сыном ей слишком стыдно за то, что не смогла его защитить, да и он ребёнок, нельзя на него вытряхивать всё, что в голове криво лежит. — Она очень даже хорошая, просто слишком эмоциональная, похожа на типичных женщин из фильмов про девяностые. Марго притянула к себе ноги, откупоривая бутылку коньяка. Больно было невыносимо смотреть на выгравированный на могиле портрет её мужа. Моментами в таких монологах удавалось забывать о том, что его нет, но горькая реальность била под дых. Над головой шумел ветер и трепал волосы, от него мёрзли уши и пальцы, но она не обращала внимания. — Сегодня шла по мосту, видела, как пары ездят на лодках. Ещё так холодно, а они уже катаются. Представляешь? — Она отхлебнула коньяка прямо с горла. — Я нас вспомнила, когда мы катались долгими августовскими вечерами. — Она старалась говорить на русском, так как это был родной язык её мужа. Французский он понимал и иногда даже мог говорить, но сложные конструкции ему давались через раз. — Витя тогда совсем маленький был. Как же было хорошо. Я мёрзла, а ты всё просил их заваривать чай и отдал мне под конец даже пиджак. Я тогда удивлялась, как тебе не холодно. Марго опустила взгляд на руку. Обручальное кольцо с огромным бриллиантом украшало палец, она его не снимет никогда, в память о Льве. Снова глоток коньяка, он обжигал горло. — Витя совсем странный стал. Ему плохо, он тоже плохо пережил твой уход. Он закрылся в себе, сидит в комнате и не выходит. Я не могу к нему подойти, мне стыдно. Мне кажется, он меня ненавидит. У него синяки ещё месяц сходили, Лёв. Мне страшно то, что я теряю контакт с нашим сыном. Он всегда был моим мальчиком, может, я его залюбливала, но я так много не замечала. Мне страшно. На кого ты нас оставил. С одной стороны, она его ненавидела за то, что избивал их сына до кровавых подтёков, за то, что ломал его в руках, как неугодную игрушку. Но с другой стороны, она до сих пор любила Льва. Любила так, что приходила на его могилу каждый день. Марго чувствовала за это вину перед сыном. Она понимала, за что он не хотел её видеть. Смерть Льва сломала всё. А самой ей просто не хватало сил подойти к нему и заговорить. Шаги за спиной заглушили шум ветра. Ветки постукивались друг об друга, словно кости. Марго повернула голову. Обычно в это время на кладбище не было никого, она специально приходила к ночи. На тропинке стоял Роман Власов с букетом в руках. — Здравствуй, — сказал он Марго. — Зачем ты пришёл? — тихо ответила она. Встретить бывшего любовника на могиле мужа было почти тошнотворно. Отчего-то она знала, что рано или поздно он придёт. — Почтить память. Роман ступил за ограждение, обходя мраморный постамент, положил букет прекрасных алых роз, бархатных, словно налитых кровью, в красивой чёрной обёртке с надписью «Светлая память». Льву это до смешного не подходило. Власов наконец глянул на Марго. Бедная, словно сама смерть уже давно гладила её по плечам. Она сидела на самой могиле. Такая же красивая, как и всегда, неземная. Он чувствовал, что возраст съедал его красоту, но для Марго он словно делал уступку, не портя её лица, а только украшая. Он пришёл сюда, чтобы увидеть её, потому что уже давно знал, что она сюда ездит. Благо, связи есть. Но впервые решился подойти. — А ты что тут делаешь? — он кинул быстрый взгляд на наполовину пустую бутылку коньяка. — Я так встречаюсь с ним. — Её слова почти слились с новым порывом ветра с озера. Около воды всегда было холоднее. Женщина сама не заметила, как коснулась своего предплечья, чтобы хоть на секунду подумать, что муж жив и он рядом. — Будешь? Она указала на бутылку. Бухать одной в присутствии другого человека — это уже алкоголизм. Отчего-то Марго знала, зачем пришёл Власов, но ей отчаянно нужен был кто-то, чтобы поговорить. Не могла она рыдать в плечо Анфисы, а Вите и подавно. Он её ребёнок, да и Лев причинял ему столько боли, что это выйдет ужасно. Как жаловаться антилопе на истребление крокодилов. Власов кивнул. Он сначала кинул взгляд на лавочку рядом с памятником. Льву отгрохали как подобает, так, чтобы и через сто лет потомки приходили как на паломничество. Меньшего Роман не ожидал. А затем, наплевав на приличия, сел на могилу, рядом с Марго. От неё, как и раньше, пахло духами Dior, а может, она так пахла сама. — Мне жаль, что мы так и не смогли с ним помириться. — Власов принял из холодных рук Марго бутылку. — Всё откладывал, думал позже. Вы же сюда почти не приезжали. — Витя учился за границей, я с ним была, а Лёва со мной. — Марго сидела, поджав под себя ноги. Волосы она закрепила обручем, чтобы не летели в лицо. Она всегда держала спину ровно, но сейчас сгорбилась. — Витя — это тот блондин, который стоял в первом ряду на похоронах? — Он отхлебнул чуть коньяка скорее для приличия. — Да. — Марго забрала бутылку, вновь отпивая. Вблизи она выглядела усталой, губы побледнели. Женщина смотрела куда-то перед собой, в никуда, словно пыталась сквозь слои материи вновь увидеть Льва. — Знаешь, я ведь никогда не думала, что буду его хоронить. — Роман молчал, он смотрел на Марго как заворожённый. Она была так близко, снова. — У меня даже в мыслях не было, что мне придётся жить без него. Как же Марго его ненавидела за то, что он бил её сына. До такой степени, что в один момент Витя не выдержал и убил отца. Много раз женщина задавалась вопросом: как человек, переживший ад в детстве, мог вызверяться на своего отпрыска? По синьке Лев как-то рассказал жене и об отце-НКВдешнике, и о раскулаченных, и о побоях, и о том, как его закрывали зимой в сарае, и о том, как он Лаврентия в упор застрелил. Как? — Он ведь ещё погиб так, в один момент. Пошёл в баню и не вернулся. — Марго, в отличие от Виктора, умела держать язык за зубами. Она прекрасно знала цену информации о том, что сын убил собственного отца, особенно с репутацией их семьи. — Я до сих пор не верила, что он умер. Роман не мог оторвать взгляда от этих серых глаз. Смотря на неё, он понимал одно: все эти годы он обманывался, думая, что забыл. Колени до сих пор ныли. Он с того дня, как Лев ему их прострелил, прихрамывал и больше не мог бегать. Он её простил. Всё, даже то, что Марго его не выбрала. — А сын твой где сейчас? — Дома с Анфисой. Я его сюда брать не буду, чтобы он видел мать такой. — Она приподняла бутылку, демонстрируя, и вновь отхлебнула. Ей было больно думать о Вите, она прекрасно понимала его обиду. Только вот у самой на душе кошки скребли. — А у тебя дети есть? — Да, трое. — По правде говоря, дети у него были выходного дня, когда отец появлялся и наконец отвозил их куда-то, или когда выводку нужны были деньги на развлечения. Работа в структурах и родительство несовместимы. — Поздравляю. А у меня вот клиническая смерть была, когда Витя родился, так что других нет. Не погружала его Марго в особенности своего заболевания. Незачем. Она и так сидела на могиле мужа и пила. А алкоголь ей нельзя, и Марго об этом знала, но было так невыносимо, что она не могла сама бороться. Тело под землёй должно было уже начать разлагаться, но Марго не могла этого принять. Она до сих пор видела лицо Льва в гробу, слишком живое. — Он очень на тебя похож. — Он был бы рад это услышать. — Марго слабо улыбнулась. — У них со Львом были тяжёлые отношения. — Наследственность Скрипниковых? Женщина кивнула. Она продолжала пить. Знала, что нельзя, знала, что уже слишком много. Чувствовала, как тело становилось ватным, но ей нужно было выговориться, а без коньяка у неё это не выйдет. — Самая настоящая. Лев его бил. Сильно. А я чего-то не замечала, чего-то не хотела видеть. Знаешь, он ведь совсем мальчик, оставшийся один. Он видел смерть отца. — Нельзя уточнять того, что сам Виктор его и убил, но и этого достаточно. Они говорили обо всём. Марго изливала душу, выворачивая наизнанку собственную жизнь и любовь. Она любила своего мужа до дрожи, но ненавидела отца своего сына, и это просто разрывало. Почему любовь выходила ей болью? Жить мешает, но больно вытащить. И вливала в себя коньяк. Когда перед глазами начало плыть, она уже поняла, что слишком много, но останавливаться уже было не ко времени. Ей и так нельзя было пить из-за болезни, но сейчас она наконец смогла почувствовать себя в тумане, не чувствуя этой гнетущей тоски. — Витя всегда был хорошим мальчиком. Как любой другой ребёнок, мог шалить, но он не делал ничего, чтобы заслужить такое. В этом я виновата, Рома. Я, и только я, виновата в том, что сейчас он даже не подходит. — Ты пыталась с ним поговорить? — Власов уже понял, что Марго напилась, но старался не прерывать. Забирать у неё бутылку бессмысленно, там и так только на донышке осталось. Он старался делить с ней алкоголь, а то видел, что она бы и те полбутылки выхлебала в одно лицо. — Да, я просто боюсь. Я понимаю, что перед ним виновата больше всего. Я ведь его мать, я должна была его защитить. Знаешь, что я почувствовала, когда увидела его заплывший кровью глаз? За что это нам? За что? — Слёзы сами выступили на глазах. Она просто не понимала, за что им это? Почему ей нужно было видеть сломанную руку своего сына? Марго не могла уйти из этой семьи. Лев бы никогда не дал развод. Он бы не отпустил Виктора с ней. И она ненавидела его за это. Почему им пришлось всё это переживать? Почему Виктору нужно было убить собственного отца и почему теперь их семья рухнула на глазах, и всё из-за одного человека? Женщина, пошатываясь, поднялась на ноги на могиле. Голени затекли и пульсировали, но она едва это чувствовала. — Да я тебя просто ненавижу за то, что ты с нами сделал! — крикнула она, размахнувшись бутылкой коньяка. Роман подскочил на ноги в ту же секунду, как понял, что она собирается сделать. Бутылка влетела в мраморный памятник, разбиваясь на осколки. Коньяк множеством маленьких капель полетел на ангелов, орошая их слезами. В Марго было мало силы, но боли было достаточно. Она занесла бутылку второй раз, держа в руке только острое горлышко. Власов перехватил её раньше, что было сил притягивая к себе. Марго обмякла, просто повисая на его руках. Из глаз текли пьяные слёзы. Вспышка ярости потухла, словно её и не было. Осталась только ноющая бездонная тоска, в которой тонуло всё, даже шпили храмов. Женщина выронила из рук остатки бутылки. Горлышко упало на мрамор, от него откололся острый кусок. Тонкой струйкой по руке стекала кровь. — Я его ненавижу за то, что он сделал с нашей семьёй. — Осколок стекла врезался в кожу, рассекая её. Словно прожилки в листьях, алая дорожка оплетала руку, капая вниз ягодами рябины и оставаясь на мраморе могилы её мужа. Роман оттянул Марго к своей машине. Оставлять женщину в таком состоянии он не мог. Она была хорошо пьяна и всё время плакала. Налёт спокойствия смыло коньяком, и осталась только боль. Женщина больше ничего не говорила, просто шла, как тряпичная кукла. Власов перебинтовал ей руку. Ничего серьёзного, просто рассечённая стеклом кожа, хотя казалось, что из Марго могла вытечь вся кровь, слишком уж она не держалась за жизнь. Женщина сидела на переднем сиденье его машины, пока Власов наматывал на её запястье жгут. Слёзы текли сами собой, оставляя пятна на горловине кофты. — Марго. — Она наконец взглянула на сидящего у её ног Романа. Перед ним было безумно стыдно. Он не должен был видеть этого, а она не должна была видеть его. — Тебе надо держаться, ради сына. Он у тебя ещё совсем мальчик. Она ничего не ответила, а Роман продолжил: — Ты ему мама, он тебя любит. Дети любят мать безусловной любовью, он не может на тебя долго злиться. Попробуй поговорить с ним. Дети прощают родителей-алкоголиков, а у тебя выбора не было. Она всё равно молчала. Слёзы текли уже сами собой, она хотя бы перестала задыхаться от истерики. От алкоголя было плохо. Роман смотрел на неё глазами, полными восхищения, словно смог взглянуть на ангела и не ослепнуть, прикоснуться к святой, чьему телу место в церкви рядом с алтарём. У Марго были холодные тонкие руки, как и когда-то давно. Один взгляд в его грустные глаза снова возвращал его в юность вихрем необузданных чувств. — Куда тебя отвезти? — К Анфисе. Марго даже не возражала тому, что Роман её отвезёт. Сама понимала, что слишком пьяна для того, чтобы сесть за руль. Не хватало того, чтобы сын потерял сразу двоих родителей за пару месяцев. Слёзы она всё старалась успокоить, но они всё текли не переставая. Машина ехала по венам города, дорогам, соединяющим проспекты, чтобы не попадать в пробки. Анфиса жила совсем недалеко, за кольцевой. Женщина смотрела на фото троих детей, закреплённое рядом с лобовым. Двое совсем не похожи на Романа, видно, пошли в жену, и только средний мальчик — его копия. Она молчала, потому что не должно было это произойти. Не должна она была ехать с могилы Льва на машине Власова, и Роман не должен был видеть всего этого спектакля. Она просто слабая. Марго смотрела на карусель меняющихся машин и домов. Город, такой когда-то знакомый, стал чужим и серым. Голову мутило из-за алкоголя. Она понимала, что хватит только опустить лицо, чтобы её вывернуло прямо на приборную панель. Марго крутило внутри, словно там, в груди, работала мясорубка, наживую перемалывая органы. Роман молчал. Он не знал, что ещё можно сказать. Благо, он знал, где живёт Анфиса. Женщина не средней состоятельности, хоть и родственница четы Скрипниковых, и оттого более-менее известная в кругах. Когда-то в замужестве муж попросил сменить фамилию, она покрутила у виска. На улице уже наступила ночь, и тут, на мелких городских дорогах, движение почти пропало. Только редкие машины задержавшихся на работе скользили рядом. Она смотрела на дорогу. В ночи не было ничего волшебного, она была унылой и слишком холодной для апреля. Жители микрорайона ждали тепла и весны. — Привет, прости меня, пожалуйста, — раздалось рядом. Марго позвонила сыну. — Я не хотела, сынок. Мне так жаль, что не смогла тебя защитить. — Рыдания подступили к горлу с удвоенной силой. Грудь сдавило, и голос начал хрипеть. — Мне так жаль, так жаль. В машине было настолько тихо, что Роман мог слышать голос сына Льва на другом конце провода. — Мама, что с вами? По голосу Марго было понятно, что она не в порядке. — Всё нормально, я выпила немного. Я просто очень хочу извиниться перед тобой. Это всё из-за меня. — Алкоголь действовал на неё плохо, хуже ещё становилось из-за болезни. Она уже чувствовала, как мутит голову. — Мне ужасно стыдно перед тобой за то, что я была такой плохой матерью и тебе пришлось это всё пережить. Марго никогда не хотела этого говорить, но коньяк развязал ей язык. Марго всегда было плохо от алкоголя, он плохо совместим с лекарствами, которые она принимала. Но если обычно кончалось только головной болью, потому что она не пила много, то сегодня Скрипникова налакалась достаточно для того, чтобы голову ей мутило и начинало отстреливать в ноги. — Вы ни в чём не виноваты. — Обращение Виктора к матери на «вы» позабавило Романа. — Я вас не виню и очень люблю. Где вы? Марго не могла толком ничего сказать. Она только повторяла о том, что очень любит сына, и вроде как пыталась описать дорогу. Роман попросил телефон, и женщина его передала. — Виктор, я подвожу твою маму, — сказал он в трубку. Голос поразительно был похож на Льва в молодости. — Она немного выпила, но мы уже едем к Анфисе Лаврентьевне. — Где моя мама? Я сейчас приеду и заберу её. Он сидел в одной машине с Войцеховским, который решил, что детёнышу будет полезна выездка на свежий воздух, чтобы хоть немного проветриться от пропитанного алкоголем воздуха. Скрипников особого интереса к поездке не проявлял, но даже болтал с Юрой, рассказывая ему больше о своём детстве. Войцеховский слушал, по мере чего его глаза превращались в чайные блюдца. При всей своей толстокожести он был поражён. Не мог предположить он, что Лев подобное делал с собственным сыном. Виктор предстал перед ним в совсем ином образе, нежели просто избалованного мажора с бриллиантовой ложкой в жопе. — Не стоит, я отвезу её к Анфисе, жди там. — Роман кинул взгляд на Марго, та уложила голову на стекло. Виктор на другой стороне молчал, а затем просто угукнул и положил трубку. «Весь во Льва», — подумал Власов.

***

— Надо домой срочно, что-то с мамой, — сказал он Войцеховскому. Виктор даже предложил сесть за руль, но Юра послал его с этой идеей. Уже как-то приходилось ему быть в машине, когда Скрипников ей управлял. Больше таких прецедентов не надо. Тем более когда отец его под двумя метрами земли, попасть в милицию не ко двору. Они приехали раньше и уже стояли под забором, когда с дороги показалась машина, американец с яркими фарами. Отчего-то Виктор знал, что это она. Юра придерживал его за локоть, немного туша пыл слишком нервного Скрипникова. Анфиса показалась сразу же, видно, и её уже успели оповестить. Тётя в домашнем розовом костюме с блёстками показалась из-за забора. Её выводок наблюдал, не выходя на подъездную дорожку. Из машины вылез мужчина, лица его было не рассмотреть из-за яркого света фар. Он обошёл машину, открывая переднюю дверь. Марго пришлось держать под две руки. Её вывернуло сразу же под ноги. Женщина не держалась сама. Анфиса, проклиная всё живое и мёртвое в радиусе ста километров матом, придержала вторую Скрипникову. Когда Виктор оказался рядом, он увидел уже, как ослабевшее тело матери вели в дом. Женщина сползла по стене уже в коридоре. От тепла дома и слишком яркого света ей становилось хуже, ноги не держали. Лицо побледнело и стало уж совсем отрешённым. Она дышала через раз, стараясь не закрывать глаза, чтобы её не раскручивало в калейдоскопе. Руки дрожали, а ноги покинули силы. Она мало понимала сейчас. То и дело её опять рвало, алкоголем и желудочным соком. Виктор смотрел на бинт на руке Марго, и в нём закипала злоба. Становилось от этого плохо. Этот незнакомый мужчина с козлиной бородкой, приведший его мать, вызвал такие эмоции, что кружилась голова. — Узнаю, что ты как-либо навредил моей матери, я тебя асфальтоукладывающей машиной закатаю, — прошипел Виктор. Роман повернул на него голову с широко открытыми глазами. Он видел перед собой Льва, только со светлыми волосами и наевшегося молодильных яблок. Войцеховский, понявший, что момент проморгал, ухватил Скрипникова поперёк торса, не давая тому подойти ближе. Зная нрав Виктора и смотря на ситуацию с Марго, он вполне логично предположил, что ещё немного, и парень просто развяжет драку. Роман не успел ничего сказать. Анфиса материлась как сапожник, таская тазики и воду. Она обратилась к нему: — Много она выпила? — Она почти рявкнула на Романа, но тому хватило выдержки бывалого государственного работника, чтобы не испугаться. — Может, чуть больше четверти бутылки виски. — Ей не должно быть так плохо. — Уже что-то подозревая, ответила Анфиса. Подозревала она о том, что Марго выпивает, потому что уж слишком та была спокойная, но такой пьяной женщину она ещё никогда не видела. В коридоре царил кавардак: дети, Анфиса, Роман и Войцеховский с Виктором, и уборщица, которая ещё не успела уйти. Они заняли всё пространство, закрывая свет и лишая бедную Марго кислорода. — Алкоголь несовместим с лекарствами, которые я пью. Наверное, это интоксикация, — выдохнула она, и женщину снова вывернуло. Скрипникова вновь выругалась забористым матом. Она глянула на побледневшего Виктора, который, казалось, уже представлял, как разбивает лицо Роману, и на Марго, которая была не в состоянии соображать. Благо, много лет в бизнесе научили её действовать в сложных ситуациях. — Маруся, — крикнула она уборщице, — вызови скорую и скажи, от кого она, чтобы ехали быстрее. Уборщица — это, конечно, не домашняя прислуга, но сложно было противиться командному голосу Анфисы, да и вид, развернувшийся на глазах, явно не подразумевал отказа от такой просьбы. — Надо будет положить её на диван, чтобы не лежала вот так в коридоре. Она обратилась к Виктору: — Витя, поднимайся к себе в комнату, тебе незачем такое видеть. От этого у него и так начавшая закипать кровь в мозгу уже грозилась вытечь сквозь уши. Ему было плохо смотреть на то, что творилось с его матерью, и оттого, что его все тут поголовно считали ребёнком, словно он не имеет права. Ему хватило того, как он сидел под дверями комнаты, когда к маме приезжали врачи. — Нет. — Юра уже был готов схватить его и держать, прекрасно принимая, какой стресс сейчас испытывал парень. — После смерти отца я унаследую всё, и я уже нихрена не ребёнок и не собираюсь сидеть закрытый в комнате, пока моей матери плохо. Анфиса смотрела на него пару секунд, словно обдумывая, что сказать. Не хватало только того, чтобы этот малец заявил о том, что он единственный глава семьи, и начал тут ей указывать. Но Виктор выглядел достаточно уверенно, и, в конце концов, он сам убил собственного отца. Это выдержал — значит, и плохое самочувствие матери тоже выдержит. — Проходи, — кивнула она головой. — Помоги донести её до дивана. Виктор метнулся под рукой у Анфисы к матери, помогая той подняться. Марго рвало, она до сих пор была в пальто и уличной одежде. Тёплый свет дома, видно, только делал ей хуже. Взгляд Скрипникова упал на Романа. — Спасибо, что довёз её и помог, но дальше мы сами. Это дела семейные. Власов хотел было напомнить, что щенок Войцеховских, который шёл ровно за Виктором, тоже к их семье относится только по линии кошки, но промолчал. Он нужен был помощью для Скрипникова. А сам Власов бы только нервировал парня, ведь правда к их больной семейке ни на шаг не относится. Он кивнул и вышел из дома. Хотелось узнать, что станет дальше с Марго. Он ведь переживал, но и права находиться рядом с ней и её взрослым сыном никакого не имел. Его самого мутило от алкоголя, но не так сильно. Мужчина сел в машину, глянул на фото детей. Хватило одной встречи с ней, чтобы понять, что всё, что он строил столько лет, — одна сплошная ложь. Зачем вообще он пришёл на это злосчастное кладбище? Врачи приехали быстро. Обычно с такими симптомами забирают в психиатрию, но тут влезала уже Анфиса, сначала объясняя о том, что у женщины муж умер, а затем угрожая статусом. Сработало. Марго поставили капельницу, её так и продолжало рвать, то и дело она приходила в полубессознательное состояние. Виктор всё время был рядом, он не отходил от матери, чётко осознавая, что она единственная, кто у него остался. Именно он помог стянуть с неё пальто и уличную одежду. В скорой сказали: хорошо, что вызвали. Вовремя. Руки уже начинали синеть, но ситуация обратимая. Усложняла только болезнь самой Марго, но помочь удалось. Виктор задавался одним только вопросом: «Почему?» Неужели он настолько довёл её? Неужели для матери эта жизнь настолько невыносима? Он не отходил от неё, носил воду, держал волосы и сидел рядом, почти рыча на случайных подошедших. Время перевалило глубоко за полночь. Домашние обитатели уже отправились спать. Даже Юре постелили в гостевой, потому что Анфиса распорядилась, что негоже пускать его в такую темень. Тем более она знала родителей Юрия. Мать и сын сидели вместе в ванной на первом этаже. Тут комнаты опустели, никто не жил здесь, только просторная кухня занимала пространство. В санузле было холодно, ветер пробирал сквозь окно. Он шумел за стеклом, нарушая умиротворённый порядок. Тусклый свет от лампы стирал грани и съедал цвета, всё было таким бледным, сероватым. Виктор сидел, обхватив свои ноги, и смотрел на мать. Ему было стыдно. Это он довёл до всего. Нельзя было что ли потерпеть? Марго сидела у бортика ванны, запрокинув голову. За эти часы она не сказала ни слова. Ей было так плохо, что казалось, душа вот-вот выйдет из тела, обжигая дёсны желудочным соком. Волосы спутались, а кожа побледнела. Повязка на руке испачкалась грязью с пола, края её загнулись. Она тяжело дышала, понемногу приходя в сознание. Виктор не отходил от неё ни на шаг. Ей всё ещё мутило, а он то и дело держал её волосы, и за это было стыдно. Не должен ребёнок видеть в таком состоянии мать. — Прости меня, — тихо сказала она. На фоне зашумел бойлер. — Как вы? — он поднял взгляд. Марго смотрела на него своими серыми, полными тоски глазами. Она не хотела, чтобы это видел Виктор. Слабость. Она просто не выдержала и напилась, а сыну пришлось снова стать взрослым. — Лучше, голова побаливает. Извини, ты не должен был этого всего видеть. — Не должен был он держать её волосы, пока её рвало. Марго чувствовала, что полностью провалилась как мать. В доме было тихо. До утра ещё далеко, а до восхода солнца ещё дальше. — Зачем вы выпивали? Они сидели по разные стороны ванны, смотря друг на друга. В Марго не было сил, чтобы притянуть ноги к себе. — Я была на могиле твоего отца. Я ездила туда каждый день. Я не думала, что так переберу. Прости, что тебе опять пришлось быть старше из-за моей безответственности. Я не справляюсь с этим миром, я не умею быть взрослой. — Звучало настолько искренне, что Виктора аж дёрнуло. Он не ожидал услышать такое признание от матери. Всегда спокойная и элегантная Марго. Он видел её совсем с другой стороны, разрушенной. — Это я во всём виноват. Простите меня. — Хотелось плакать, но он мужчина, не должен. — Я убил его, я разрушил нашу семью. — Витя, — голос её хрипел от того, что горло было обожжено желудочным соком, — виноваты Лев и я, но уж точно не ты. Я за то, что не смогла тебя защитить, а он за то, что избивал тебя. Я никогда себя не прощу за то, что закрывала на это глаза. — Но мама, вы ведь болели. — Он говорил так же тихо, чтобы не разрушить эту почти волшебную тишину. — А ты был ребёнком. Ты и сейчас ребёнок, Витя. — Она смотрела на сына и до сих пор не видела в нём мужчину. Он был её златовласым мальчиком, чей каждый день она отсчитывала и благодарила Господа за то, что дожила до него. — Я должна была увидеть это раньше. Я возненавидела себя, когда поняла, как он тебя бил. Ненавижу, блять, его. Это ведь первый раз, когда Виктор услышал мат из её уст. — Но он ведь любил вас, так заботился всегда. — Он не любил тебя, этого достаточно. Прости меня. Я не смогла бы никогда от него уйти, он бы просто не отдал мне тебя. Хотелось плакать, но сил уже просто не было, и становилось мерзко от этой жалости к себе. Виктор никогда не задавал вопросов. Он слишком сильно любил мать и подсознательно боялся услышать что-нибудь не то, что-то, что окончательно разрушит его мир. Ему нравилось думать, что хотя бы Марго счастлива, что их семья держится на его молчании и мама не видит. — Ты знаешь, когда у меня проявилось заболевание? — После моего рождения. Виктор всегда винил себя в том, что мама такая слабая, в том, что она попадает в реанимацию. Ведь если бы его не было, она бы не заболела и жила бы свою счастливую жизнь. — Слишком просто. Это он меня довёл, когда мы поженились. Он оказался ещё тем тираном. Закрывал меня, изменял, у нас были одни скандалы. Я пыталась сбежать, но всё тщетно. Там такие связи, что меня ловила вся полиция. Я рыдала днями напролёт. Мы так много ругались. Потом, почти сразу, я забеременела тобой. Сначала скидывала ухудшение состояния на беременность, а когда начала падать в обмороки, пришлось обратиться к врачу. — Она провела рукой по спутанным волосам. — Мне сказали: аутоиммунное в острой форме. Я тогда была на седьмом месяце. Препараты давать боялись, как и делать более комплексные исследования. Когда ты родился, у меня была клиническая смерть. Лев носился по больнице с пистолетом и угрожал, что всех убьёт. Мне дали тогда полтора года. Я рыдала целыми днями, боялась, что никогда тебя взрослым не увижу. Мне тогда было чуть больше, чем тебе сейчас, и нужно в один день принять, что совсем скоро я умру. — Она посмотрела прямо в глаза Виктору. — Тогда твой отец и пришёл ко мне, ползал на коленях, обещал, что больше так никогда не будет. Это не из-за тебя. Даже их семейный врач, ты её уже не помнишь, сказала Льву, что всё из-за стресса. Что если бы он не трепал нервы, заболевание вряд ли вылезло бы в такой тяжёлой форме. — Он бил вас? — тихо спросил Виктор. Для него мир перевернулся. Об этом ему никогда не говорили. Ему вообще ничего не рассказывали. Он рос как в вакууме, перед картинкой идеальной семьи, которая треснула у него на глазах. — Нет, своим принципам Лев был верен. Но мог дёрнуть, куда-то поволочь. Мне очень стыдно, что я закрывала глаза на то, что творится с тобой. Я плохая мать. Хорошая бы никогда так не напилась, хотя бы. — Я тоже бухаю, — признался Виктор. — У меня нервы сдавали. Ко мне сегодня Юра пришёл и прописал разок, потому что на это уже смотреть невозможно. — Он коснулся легонько рукой лица. Хорошо хоть Войцеховский не очень старался. — Я боялся к вам подойти, потому что считал, что вы не хотите со мной говорить, потому что я отца убил. — Сынок, — сказала она тише, чем собиралась, — я думала, ты меня ненавидишь, потому что я тебя защитить не смогла. Захотелось плакать. Как она вообще могла так думать? Виктора самого ещё немного — и затошнит, хотя бы от усталости. — Мне так мерзко, что я точная копия отца. — Ты на меня очень похож. Хотя бы мы вместе начали спиваться. — Она горько усмехнулась. — У тебя дед был гонщиком. Он умер до моего рождения. — Виктор встрепенулся. Он никогда ничего не слышал об этой части семьи, только пару раз по праздникам видел уже старую бабушку, больную Паркинсоном. — Разбился. Этим ты тоже в меня пошёл. Прости меня, пожалуйста. Я не могла тебя оттуда спасти. Виктор встал на четвереньки, пролезая по холодному полу ванной к маме. Марго раскинула руки, принимая его. Он тоже был ребёнком, которому в такой сложный момент было нужно внимание, а он оставался совсем один. — Прости, что не подошла к тебе первая. Ты единственное, что у меня осталось. Виктор положил голову ей на колени, растягиваясь по полу так, чтобы не давить на живот. Она казалась такой хрупкой, словно вот-вот может сломаться. От неё не пахло привычными духами, пахло медикаментами, алкоголем и рвотой. Он прижался к матери ближе, а та гладила его по волосам, приговаривая всякие приятности. Пусть сын уже и был больше неё настолько, что, когда он стоял, приходилось задирать голову. Тогда, лёжа на холодном кафельном полу ванной дома Анфисы, сын чётко осознал, что взрослый. И должен стать как отец, занять его место в пищевой цепи. Иначе его самого в ней перетрут. Только они друг у друга остались. Нет больше Льва, только его кружащая над ними тень в форме беркута. Он был их карателем и благодетелем, был почвой и воздухом, которым они дышали. Так они и просидели в обнимку до самого утра, дав друг другу много клятв. В основном обещал Витя — то, что они выберутся, то, что всё будет хорошо. А Марго слушала и гладила его по голове. Он никогда не видел её такой живой, даже ощущая бинт, обмотанный вокруг руки, на своей голове.